via dolorosa

Ночь опустилась на Ноктемаре, как чёрный бархатный покров, усыпанный редкими, тусклыми звёздами, что не могли пробиться сквозь густой смог, поднимающийся над городом, — и Амиель лежала на своей узкой койке в углу подвала, но сон не шёл, уступая место тревожным мыслям, что роились в её голове, словно встревоженные пчёлы. Она смотрела в тёмный, влажный потолок, и перед глазами её всплывал образ этого человека — Винсента Хаммера, главы мафии, хозяина особняка на холме, человека, которого она никогда не видела, но о котором слышала столько, что он казался скорее легендой, чем реальным существом. «Почему я думаю о нём? — спрашивала она себя, но ответа не было. — Я даже не знаю, как он выглядит, не знаю о нём ничего, кроме слухов, но почему-то его имя звучит так, будто уже слышала его тысячу раз, будто оно вырезано где-то в самой глубине моей памяти». Девушка закрыла глаза, надеясь провалиться в спасительную темноту забытья, в ту блаженную пустоту, где нет ни мыслей, ни чувств, ни воспоминаний. Но вместо тьмы пришло ощущение. Не образ, не воспоминание, не сон, но просто чувство — чистое, беспримесное, как горный хрусталь, — будто она потеряла кого-то, кого никогда не знала, будто где-то в этом огромном, жестоком мире есть человек, отсутствие которого носит в себе, как незаживающую рану, как проклятие, от которого нельзя избавиться. И самое страшное было не это, самое страшное было то, что часть её души, та самая часть, что жила отдельно от разума, была уверена: имеет право скучать, имеет право тосковать по тому, кого никогда не знала, по тому, кого не помнила, но кого чувствовала каждой клеткой своего тела. Амиель провалилась в беспокойный сон без снов, в ту серую, зыбкую мглу, где нет ни образов, ни звуков, — только это странное, тягучее чувство осталось с ней, пульсируя в такт сердцу, и когда она проснулась, оно всё ещё было там, в груди, как заноза, которую невозможно вытащить. Утро встретило её серым, тусклым светом, что просачивался сквозь узкое, зарешечённое окно подвала, и стуком в дверь — настойчивым, тревожным, не предвещавшим ничего хорошего. Ллойд впустил мальчишку-беспризорника, запыхавшегося от быстрого бега, с раскрасневшимся лицом и блестящими от возбуждения глазами, и мальчишка тотчас затараторил, перебивая сам себя: — Госпожа, — выдохнул он, обращаясь к Амиель, и голос его дрожал от волнения. — Фосса нашли. Всё, как вы оставляли. Слово на стене. Девушка кивнула, натягивая сапоги, и движения её были спокойны и размеренны, словно она делала это каждое утро, словно речь шла о чём-то обыденном, а не о смерти человека, которого убила прошлой ночью. — И всё? — спросила Амиель, завязывая шнурки. Мальчишка помедлил, словно не решаясь говорить дальше, и в глазах его мелькнул тот странный, суеверный страх, что всегда появляется у людей, когда они сталкиваются с чем-то необъяснимым. — Всё, — сказал он, и голос его стал тише. — Только... говорят, в комнате пахло розами. А утром никто не мог понять, откуда этот запах. И ни одной розы не было, госпожа. Ни одной. Амиель замерла, и пальцы её, затягивавшие шнурок, остановились на полпути. — Розами? — переспросила она, и голос её прозвучал странно, глухо, будто говорила из-под воды. — В это время года? — Да, госпожа. Странно, правда? Но люди болтают разное, — мальчишка пожал плечами, и в этом жесте было столько детской непосредственности, что она почти улыбнулась, но улыбка застыла на губах, так и не родившись. Амиель отпустила мальчишку, дав ему монету, и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку, не видя ни стен, ни стола, ни Ллойда, который стоял рядом, ожидая её слов. Розы. Она ненавидела розы и не знала почему — просто каждый раз, когда видела их, внутри появлялось странное, болезненное чувство, будто забыла что-то важное, что-то, что имело значение, что-то, что могло бы объяснить всё, но ускользало от неё, как вода сквозь пальцы, как сон, который забываешь в первую же секунду после пробуждения. Ллойд тронул её за плечо, и прикосновение его вывело её из оцепенения. — Что-то не так? — спросил он, и в голосе его звучала тревога, ибо парень видел её такой редко — потерянной, растерянной, не уверенной в себе. — Нет, — девушка мотнула головой, отгоняя наваждение, и голос её снова обрёл привычную твёрдость. — Всё в порядке. Сегодня ночью я иду к Хаммеру. — Я пойду с тобой, — сказал он, и в голосе его не было вопроса, только утверждение, ибо брат не собирался позволять ей идти одной на верную смерть. — Нет, —  Ами покачала головой, и взгляд её был твёрд и непреклонен. — Ты будешь ждать здесь. Если я не вернусь к рассвету, уходи из города. Уходи и не оглядывайся. — Амиель... — Это не обсуждается, — она оборвала его, и голос её стал холодным, как сталь, и в этом холоде не было места для возражений. — Я приняла решение. Мы не будем спорить об этом. Девушка встала и начала собираться, проверяя ножи, крепления, карманы с отмычками и мелкими метательными звёздочками, — каждое движение было отточено до автоматизма, до совершенства, до той степени механической безупречности, когда тело действует само, не дожидаясь команды от разума. Но внутри неё росла странная, незнакомая тревога, смешанная с тем странным, тоскливым чувством, что не давало ей покоя с прошлой ночи. Она шла на убийство человека, которого никогда не видела, которого знала только по слухам и донесениям, — но почему-то ей казалось, что идёт на встречу, идёт к тому, кого ждала всю жизнь, даже не подозревая об этом, и эта мысль пугала её больше, чем любая опасность, больше, чем смерть, больше, чем ад, который мог ждать её после смерти. Особняк Винсента Хаммера стоял в западной части города, на высоком холме, откуда открывался величественный вид на весь Ноктемаре — город, распростёртый у его подножия, как покорная жертва, готовая принести себя на алтарь его власти. Говорили, что он не спит никогда, как и сам его хозяин, и огни горели в каждом окне, превращая особняк в огромный светящийся корабль, плывущий по морю тьмы, а у ворот дежурила стража, вооружённая до зубов, с лицами, не выражавшими ни страха, ни сомнения, но лишь тупую, животную преданность своему господину. Но Амиель не собиралась входить через ворота, ибо знала все пути, все тайные ходы, все щели в защите особняка — девушка готовилась к этому три недели, изучая карты, схемы, доклады, показания свидетелей, и теперь каждое знание лежало в её голове, как отточенный инструмент, готовый к использованию. Она знала, где можно пролезть через подвал, где ослаблена охрана, в какой момент сменяется караул, ибо подготовка была её главным оружием, более надёжным, чем любой клинок. Амиель была готова. Или почти готова — насколько вообще можно быть готовой к тому, чего не знаешь. Но когда она оказалась на крыше напротив его кабинета, прижавшись спиной к холодному камню дымохода, и заглянула в окно, сердце её пропустило удар, ибо то, что увидела, не укладывалось ни в одну из её схем, ни в один из её планов. Винсент Хаммер сидел за столом и читал книгу. Он был не тем чудовищем, которое она рисовала в своём воображении — не огромным, не уродливым, не покрытым шрамами, не тем монстром, о котором рассказывали легенды. Он был... обычным. Высокий, с тёмными волосами, тронутыми благородной сединой, с тонкими, аристократическими чертами лица, с глазами, которые, казалось, видели сквозь время, сквозь пространство, сквозь саму суть вещей. И в его облике было что-то такое, что заставило её замереть, приковав к месту, — что-то до боли знакомое, что-то, что она узнала, даже не зная, что знает, что-то, что пробудило в ней то самое тоскливое, тягучее чувство, что не давало ей покоя с прошлой ночи. И на его столе, на полированной поверхности красного дерева, стояла ваза из тёмного стекла, и в вазе была одна-единственная роза — чёрная, как сама ночь, как сама смерть, как та пустота, что жила в её груди. Амиель замерла, вглядываясь в этот странный, нелепый цветок в центре кабинета, в этом символе, который не понимала, но который почему-то казался ей таким важным, таким значительным, будто от него зависело всё, что будет дальше. «Чёрная роза... — пронеслось в её голове, и голос этот был не её, но чей-то другой, далёкий и близкий одновременно. — Откуда она здесь? Почему здесь? Что это значит?» Девушка не знала почему, но при виде этого цветка у неё перехватило дыхание, и что-то шевельнулось в груди — тёплое и болезненное одновременно, как воспоминание о чём-то, чего она никогда не переживала, как сон о месте, где никогда не была, но которое помнила каждой клеткой своего тела. Амиель поднесла руку к груди, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как кровь стучит в висках, как всё тело её дрожит от странного, необъяснимого волнения. «Что со мной происходит? — спрашивала она себя, но ответа не было, ибо не знала, не понимала, не могла объяснить того, что чувствовала. — Почему я не могу двинуться с места? Почему я не могу просто войти и сделать то, за чем пришла?» Винсент Хаммер не поднимал глаз от книги, но девушка чувствовала — он знает, что она здесь. Он знает, что убийца стоит на крыше и смотрит на него, и что-то в его спокойствии, в его неподвижности было страшнее любых криков, любых угроз, любых попыток защититься. Амиель сделала глубокий вдох, собираясь с силами, ибо знала: этой ночью войдёт в этот кабинет, войдёт и встретится с ним лицом к лицу, — и, возможно, найдёт не только смерть, но и ответы на вопросы, которые боялась задать, ответы, которые могли бы изменить всё, что знала о себе, о своей жизни, о своей судьбе. Девушка сделала шаг, и мир вокруг неё сузился до одной-единственной точки — до окна кабинета, до человека за столом, до чёрной розы в хрустальной вазе. И в тот миг, когда она ступила на карниз, ветер донёс до неё запах роз. Тот же запах, что был в комнате Грегора Фосса. Запах, который преследовал её с прошлой ночи. Запах, который обещал ответы — или смерть.