via dolorosa

Ноктемаре никогда не спит. Он дышит — тяжело, с присвистом, как дышат старые хищники, затаившиеся в логове. Каждый его вздох пропитан сыростью мостовых, что помнят столетия крови и страха; каждая выбоина в булыжнике хранит эхо шагов, которых уже не счесть. Узкие улочки вьются меж высоких домов, чьи фасады, покрытые копотью и мхом, взирают друг на друга пустыми глазницами окон, словно слепцы, утратившие надежду. Фонари бросают дрожащие жёлтые пятна на мокрый камень — пятна, похожие на чахлых светлячков, обречённых мерцать до рассвета. В воздухе, густом и влажном, смешались запахи дыма, дешёвого вина и того липкого страха, что въедается в поры сильнее уличной грязи, ибо страх в Ноктемаре — не чувство, а субстанция, осязаемая, как туман, поднимающийся с реки. Ночью этот город принадлежит не стражникам и не магистратам, а тем, кто готов марать руки, — тем, кто давно уразумел, что чистота есть лишь иллюзия, за которую платят жизнью. Амиель Виет любила ночь — любила той всепоглощающей преданностью, с какой верующие вверяют души своим богам. Ночь не вопрошала имён, не требовала оправданий, не судила за содеянное; она лишь взирала на девушку бесчисленными очами-звёздами и шептала: «Делай, что должно. Я сохраню твою тайну». В этом безмолвном союзе с темнотой Амиель обретала единственное утешение, единственное оправдание для того, чем занималась каждую ночь. Ступая на кровли, она чувствовала, как привычная тяжесть спадает с плеч, уступая место странной, почти пьянящей лёгкости — той, что даётся лишь тем, кто отрёкся от всего человеческого ради высшей цели. Её чёрная кожаная куртка, высокие сапоги и туго собранный хвост — вот и всё, что мог бы заметить случайный свидетель, но в этот час никто не поднимает глаз к небу: взоры горожан прикованы к земле, к собственным теням, к торопливым шагам, уносящим их прочь от опасностей, что подстерегают за каждым углом. Внизу, в окне третьего этажа одного из домов, горел свет — тёплый, уютный, обманчивый, подобный тем огонькам, что зажигают обыватели, веря, что стены уберегут их от зла. Но за этим иллюзорным покоем скрывалась цель — Грегор Фосс, торговец, продававший оружие Дому Воздуха и закрывавший глаза на караваны с детьми, предназначенными для чёрных ритуалов. Амиель не знала его имени до вчерашнего вечера, но что есть имена, как не ярлыки, которыми люди метят друг друга, дабы отличить одно зло от другого? Она спрыгнула на карниз, бесшумно, как тень, приземлилась на балконе, чьи кованые перила покрылись ржавчиной и мхом, и выбила стекло точным ударом локтя. Осколки разлетелись со звоном, подобным перезвону крошечных колокольцев, но ни один не порезал её: тело помнило каждое движение лучше разума, подчиняясь инстинкту, отточенному годами практики. В комнате пахло старым деревом, воском и дорогим вином — запахи, что в иных обстоятельствах могли бы показаться уютными, но здесь, в логове хищника, они лишь подчёркивали лицемерие роскоши, построенной на костях невинных. Грегор Фосс сидел в глубоком кресле у камина, где догорали последние поленья, и перелистывал книгу в кожаном переплёте. Когда дверь балкона с треском распахнулась, впуская холодный ночной воздух, он не вздрогнул, не вскрикнул — лишь поднял глаза. В его взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с тем животным ужасом, что парализует волю; он узнал её почерк — ночные убийства, кровавые надписи, — и понял, что это конец. — Ты та, о ком говорят, — произнёс он, и голос его дрогнул, хотя он пытался сохранить достоинство. — Рысь? — Мне безразличны прозвища, — ответила Амиель, ступая в комнату, и каждый её шаг отдавался в тишине, как удары метронома, отсчитывающего последние мгновения. — Я пришла за тобой. — Что я сделал? — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла нервной, судорожной, и пальцы, сжимавшие бокал, побелели от напряжения. — Я всего лишь бизнесмен, никого не убивал, делал то, что должен был, чтобы выжить в этом городе, где выживание само по себе есть преступление. — Ты не убивал руками, — её голос звучал ровно, почти скучающе, но в этой ровности таилось нечто более страшное, чем любые угрозы. — Но ты подписывал бумаги, знал, куда уходят дети, которых грузили в твои караваны, закрывал глаза, потому что так было удобнее, выгоднее, проще для совести. Это хуже убийства: убийца хотя бы признаёт свою вину, а ты предал тех, кто был слабее тебя, и за это нет прощения. Грегор выпрямился, и на мгновение в нём вспыхнула тень былой спеси, рождённой богатством и безнаказанностью. — Думаешь, ты судья? — спросил он, и голос его зазвенел, как фальшивая монета. — Ты, девочка с ножом, ещё одна убийца в городе убийц? Ты ничем не отличаешься от нас — просто нашла себе оправдание, чтобы утолить жажду крови. Амиель остановилась в трёх шагах, и в её ледяном взгляде не было ни гнева, ни ненависти — лишь та бездонная пустота, что остаётся, когда человек перестаёт быть собой и становится лишь орудием своей идеи. Она не торопилась, давая ему время осознать ту беспомощность, которую испытывали его жертвы. — Возможно, я убийца, — сказала она тихо, и голос её прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась сталь, не ведающая пощады. — Но не такая, как ты. Можешь молиться своим богам, если они у тебя есть. Это не изменит того, что ты умрёшь сегодня, ибо справедливость не знает срока давности. — А не боишься, что тебя поймают? — усмехнулся он, но в глазах плескался первобытный страх. — Мои люди придут за тобой, ты не сможешь вечно убегать. — Я никогда не убегаю, — девушка улыбнулась своей печальной улыбкой, что появлялась лишь перед ударом, — я просто ухожу. Амиель шагнула, и в этом движении слились годы тренировок, сотни ночей и тысячи убийств. Клинок вошёл точно между рёбер, в самое сердце, одним отточенным, почти невесомым движением. Грегор упал на колени, не успев вскрикнуть, только хриплый выдох нарушил тишину. Девушка смотрела, как жизнь угасает в его глазах, как зрачки расширяются, заволакиваясь той вечной пустотой, что приходит ко всем — к праведникам и грешникам, к палачам и их жертвам. Она не чувствовала ничего — ни удовлетворения, ни отвращения, ни даже облегчения, лишь привычную, знакомую до боли пустоту. Затем Амиель сняла перчатку, окунула пальцы в ещё тёплую кровь убитого и вывела на побеленной штукатурке одно слово: «СПРАВЕДЛИВОСТЬ». Эта надпись стала её подписью, её клеймом, её посланием всем, кто вершит зло под покровом ночи: мир не прощает тех, кто делает вид, что не видит зла, и рано или поздно каждый получает по заслугам. И вдруг, стоя перед кровавым творением, девушка ощутила нечто странное — не боль и не страх, но тоску, сожаление о чём-то, чего никогда не имела и не могла иметь. Словно незримая рука коснулась её души ледяными пальцами, и на миг ей почудился далёкий голос, назвавший её другим именем. Она почти отозвалась — и тотчас тряхнула головой, отгоняя наваждение. «Со мной такого не бывает», — подумала Амиель и, не оглядываясь, покинула комнату. Через несколько минут она уже растворилась в лабиринте крыш, исчезнув в тенях, что были ей вернее любых привязанностей. Убежище находилось в самом сердце трущоб, в подвале, где низкий потолок давил на плечи, а сырые стены источали запах плесени и вековой грязи. Амиель вошла и увидела Ллойда — светловолосого, с мягкими чертами лица и глазами того меланхоличного оттенка, что напоминал о море, которого она никогда не видела, но о котором много читала. Парень сидел за столом, заваленным картами, списками и схемами, и при её появлении поднялся с тревогой, всегда сопутствовавшей её возвращениям. — Ты вернулась, — сказал он, и в голосе его слышалась сдержанная боль. — Я волновался. — Я всегда возвращаюсь. Грегор Фосс мёртв. Ллойд посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах промелькнула тень — не неодобрение, но что-то более глубокое, чего она не хотела разгадывать. — Что? — спросила Амиель, хотя знала ответ. — Ничего, — парень покачал головой, и в этом движении было столько невысказанного, что она почти физически ощутила тяжесть. — Просто иногда я смотрю на тебя и не узнаю ту девочку, которую знал в детстве. — Та девочка умерла, — Девушка горько усмехнулась. — Когда мы убили родителей. Ллойд вздрогнул, и Амиель тотчас пожалела о сказанном, ибо знала, как больно ему вспоминать те события, что навсегда изменили их, превратив детей в убийц, а убийц — в вершителей правосудия. — Мы убили их, потому что они были монстрами, — тихо произнёс он, и голос его дрогнул. — Мы спасли других детей. Мы спасли себя. — Мы сделали то, что должны были, — ответила девушка, хотя внутри всё сжалось. Ллойд посмотрел на неё с той особенной, глубинной болью, которую он не мог скрыть, даже когда пытался. — Нет, — сказал парень , и слово это повисло в воздухе, тяжёлое и неопровержимое. — Мы сделали то, что смогли пережить. Это разные вещи, Амиель.  Девушка хотела возразить, но слова застряли в горле. Он был прав, и эта правота ранила сильнее любых упрёков. Амиель взяла яблоко со стола, откусила, не чувствуя вкуса, ибо все ощущения притупились, оставив лишь глухую, ноющую боль в груди. — Я делаю это не ради себя, — сказала она после долгого молчания, и голос её звучал глухо, почти безжизненно. — Ради тех, кто не может защитить себя. Но иногда я просыпаюсь и не помню, как выглядит моё лицо. Я вижу только руки. Кровавые руки. Ллойд подошёл и положил ладонь на её плечо — прикосновение тёплое, живое, такое человеческое, что у неё перехватило дыхание. Она почти забыла, что существует мир, где люди касаются друг друга не для того, чтобы убить. — Ты не монстр, — сказал он мягко. — Ты просто человек, который делает то, чего никто другой не смеет. — Ты слишком добр ко мне, — она улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке была бездна печали. — Это может быть опасно. — Я знаю, — брат сжал её руку с бережной настойчивостью. — Но я не перестану. Девушка мягко высвободилась и поднялась, чувствуя, как между ними снова встала стена — стена, которую она сама возвела и не позволяла разрушить. — Я устала, — сказала Амиель, и это была правда, но не вся. — Завтра новое дело. — Какое? — Нужно убрать главу мафии. Винсента Хаммера. Ллойд замер, и лицо его побледнело, словно он увидел призрака. Парень знал, о ком она говорит, и страх, настоящий, животный страх, отразился в его глазах. — Это безумие. Самоубийство, Амиель. Ты не понимаешь, кто он. Ходят слухи, что он не человек, что он не стареет, что страх перед ним сильнее любых законов. Он убивает за один взгляд. — Значит, так тому и быть, — девушка пожала плечами с напускной лёгкостью. — Он самый опасный человек в городе. Если мы уберём его, ослабим мафию и Дом Воздуха. Это логично. — Ты не понимаешь, — в голосе Ллойда звучало отчаяние. — Это не логика, это смерть. Амиель усмехнулась, но в усмешке не было прежней уверенности — лишь горькая ирония той, кто слишком часто смотрела смерти в лицо. — Значит, мне будет интересно. — Амиель, прошу тебя, — он схватил её за плечи, пальцы впились в кожу. — Не делай этого. — Ллойд, — она посмотрела ему прямо в глаза, и взгляд её был твёрд, как сталь. — Я не прошу помощи. Я прошу доверия. Парено долго молчал, глядя на неё с болью, от которой у неё почти сдавило сердце. Но она не могла уступить — слишком многое было поставлено на кон.  — Хорошо, — выдохнул он наконец, и голос его был подобен шелесту сухих листьев. — Но если что-то пойдёт не так, я не прощу себе. — Ничего не пойдёт не так, — Амиель взяла со стола нож, повертела в пальцах, любуясь игрой света на отточенном лезвии. — У меня есть план. Проникну, убью, выйду. Всё просто. Девушка говорила легко, будто о прогулке, но внутри, в той запретной части души, где таились все её страхи, шевельнулось смутное предчувствие. Когда она произнесла имя «Винсент Хаммер», сердце дрогнуло, и в груди разлилось то странное, тёплое и одновременно ледяное чувство, что она испытала у кровавой надписи. Почему это имя кажется ей знакомым? Почему оно звучит так, будто слышала его в иной жизни, в ином мире? Девушка тотчас отогнала эти мысли, как отгоняют назойливых насекомых, ибо не хотела признавать, что внутри неё есть нечто, неподвластное её воле. Она повернулась к Ллойду с опасной улыбкой — той самой, что заставляла врагов трепетать. — Завтра всё изменится, брат. Доверься мне.