Снег на ресницах

Глава вторая. Первый рык

"Иногда страх — это не трусость. Это просто голос, который говорит: будь осторожен."

Чимин проснулся от того, что замёрз. Печь догорела — он не подкинул дров, провалившись в сон на несколько часов. Снег за окнами посерел, наступал поздний вечер, и в избе стало холодно, как в погребе. Чимин сел на полу, где и уснул, прислонившись спиной к стене, и первое, что он увидел, — альфа, неподвижный, бледный, почти сливающийся с белой стеной. Сердце пропустило удар. Он вскочил, подбежал к лавке, приложил ладонь к груди альфы — тонкие пальцы дрожали, едва касаясь широкой грудной клетки. Бьётся. Тихо, слабо, но бьётся. Чимин выдохнул так шумно, что в тишине избы это прозвучало почти как всхлип. Он опустился на колени, и лавка оказалась выше его головы — чтобы видеть лицо альфы, ему приходилось задирать подбородок. — Ты ещё здесь, — прошептал он. — Ты ещё дышишь. Он сидел так несколько минут, не в силах оторвать взгляд от бледного лица. Чёрные волосы разметались по подушке, на виске запеклась кровь, которую он не заметил вчера — должно быть, альфа ударился головой, падая в ловушку. Чимин протянул руку и осторожно коснулся ранки — маленькой, неглубокой, но уже покрытой ледяной коркой. Пальцы его, короткие и тонкие, бережно очистили край раны, и он порадовался, что есть сушёная ромашка. Хоть что-то. Чимин с трудом поднялся — колени затекли, спина ныла — и принялся растапливать печь. Дрова нашлись в углу, прикрытые старым тулупом, который он накинул сверху, чтобы не отсырели. Руки тряслись всё ещё, но теперь он хотя бы мог их согреть. Он присел на корточки, раздувая пламя, и смотрел, как огонь лижет сухие поленья, пока тепло не начало разливаться по избе. Каша. Ему нужно сварить кашу. Для себя. И для альфы, если тот очнётся. Чимин достал горшок, насыпал гречки, залил водой и поставил на печь. Пока варилось, он перевязывал рану снова — в пятый раз за сутки. Повязка пропиталась кровью, но кровь уже не сочилась, только слабо розовела. Хороший знак. Очень хороший. Он сидел у печи, помешивая кашу деревянной ложкой, и чувствовал, как голод скручивает желудок. Внутренний волк скулил, ворочался, требуя мяса. Чимин выпил кружку горячей воды с мятой, пытаясь обмануть пустой желудок. Не помогало. Он знал, что каша не даст ему сил, которые нужны были зверю. Но другого не было. — Потерпи, — прошептал он своему внутреннему волку. — Я найду что-то. Я обещал. Он съел две ложки каши, едва чувствуя вкус, и отставил горшок. Оставшееся поставил остывать — вдруг альфа проснётся и захочет есть. Чимин не знал, сколько можно не есть волку с такой раной. Может быть, он уже умирал от голода, когда упал в ловушку. Может быть, поэтому он был так слаб. И Чимин вдруг испугался, что его каша — слишком мало, слишком просто для исцеления. — Я найду мясо, — сказал он альфе, глядя на его неподвижное лицо. — Ты не умрёшь от голода. Я тоже не умру. Мы не умрём. Он не знал, кому говорит это — альфе, который его не слышал, или себе.

***

Чимин чинил тулуп. Ему нужно было чем-то занять руки. Он сидел на полу у печи, положив тулуп на колени, и шил — маленькими, кривыми стежками, затягивая дыры на рукавах. Пальцы ещё не отошли от холода, и иголка выскальзывала, но он упрямо продолжал. Если он починит тулуп, он сможет выйти в лес завтра утром. Или сегодня. Ему нужно мясо. Он поднёс руку к лицу, чтобы зажечь свечу, и замер — пальцы всё ещё дрожали. Он сжал их в кулак, подышал на них и снова взялся за иглу. — Нужно проверить силки, — сказал он вслух, как будто альфа мог его услышать и как-то отреагировать. — Я поставил их вчера. Может быть, кто-то попался. Может быть... Голос сорвался. Он замолчал и уткнулся лбом в колено. Чимин вспомнил, как в стае всегда находилось мясо. Как альфы уходили на охоту и возвращались с добычей. Как вожатый всегда клал лучший кусок перед ним, потому что он был маленьким и пугливым и не умел охотиться сам. Теперь он сам должен был стать охотником. И он не справлялся. Он зашил тулуп до конца, откусил нитку и накинул его на плечи. Рукава всё равно были длинными, свисали на кончики пальцев. Он подкатал их, как мог, но они всё равно сползали. Чимин вздохнул и посмотрел на альфу. — Как же ты помещаешься в этом тулупе? — спросил он шёпотом. — Ты же в два раза больше меня... Альфа не ответил. Чимин усмехнулся собственной глупости. Он разговаривал с бессознательным телом. Это было странно. И в то же время — легче, чем молчать. — Меня Чимин зовут, — сказал он, садясь поближе к лавке. — Я не знаю, кто ты. Не знаю, откуда ты. Но ты здесь. И я здесь. И мы как-то будем жить. Он помолчал, а потом тихо добавил: — У меня нет мяса. Совсем нет. Я не умею охотиться. Я пытался, но зайцы умнее меня, а сил нет. Может быть, когда ты поправишься, ты научишь меня? Или просто убьёшь зайца, а я его приготовлю. У меня хорошо получается готовить... Ну, хоть что-то я умею. Чимин улыбнулся — робко, неуверенно. А потом положил голову на край лавки, рядом с рукой альфы, и закрыл глаза. Тепло от печи окутывало его, и он чувствовал, как веки тяжелеют. — Я посижу здесь, — прошептал он. — Если что — я рядом.

***

Чимин проснулся от того, что что-то изменилось. Тишина. Всё та же тишина. Но было что-то другое — он не сразу понял что. Он лежал на полу у лавки, подложив руки под голову, и чувствовал, как затекли плечи. Он хотел потянуться, но замер, когда понял. Дыхание альфы стало другим. Не прерывистым, не хриплым — ровным. Глубоким. Живым. Чимин приподнялся, и его сердце забилось быстрее. Альфа по-прежнему лежал неподвижно, но лицо уже не было таким бледным. На щеках появился слабый румянец. Губы чуть приоткрылись, и Чимин видел, как грудь поднимается и опускается — спокойно, мерно. — Ты поправляешься, — прошептал он и почувствовал, как слёзы жгут глаза. — Ты не умрёшь. Ты слышишь? Ты поправишься. Он протянул руку и коснулся лба альфы кончиками пальцев — осторожно, будто тот мог разбиться. Кожа была тёплой. Не горячей, не холодной — просто тёплой. — Ты живой, — выдохнул Чимин. И вдруг понял, что ему нечего пить. Вода, которую он нагрел утром, остыла. Чимин встал, сходил к печи, налил свежей воды в кружку и вернулся. Он сел на край лавки, приподнял голову альфы одной рукой — это было тяжело, голова оказалась большой и тяжёлой, и его маленькие пальцы едва могли обхватить затылок, — и поднёс кружку к его губам. — Пей, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Вода потекла по подбородку, и Чимин испуганно промокнул тряпицей. Он попробовал снова — медленно, капля за каплей, поднося кружку почти к самым губам. На этот раз горло альфы дрогнуло — раз, другой. Чимин замер, прислушиваясь, и увидел, как губы чуть приоткрылись. Он поднёс кружку ближе, и вода начала течь внутрь. — Да, — прошептал он счастливо. — Да, пей. Пожалуйста, пей. Он поил альфу, пока кружка не опустела, и почувствовал себя так, будто совершил подвиг. Его пальцы дрожали от напряжения, но он улыбался. Настоящая, широкая улыбка, которой не было уже много месяцев. — Я буду кормить тебя, — сказал он, убирая кружку. — И поить. И лечить. А ты поправляйся. Хорошо? Альфа лежал неподвижно. Но его дыхание было ровным, и это было всё, что Чимину было нужно.

***

Чимин снова проверил запасы. Гречка, мука, травы, мёд. Всё на месте. Но мяса не было, и он чувствовал, что голод становится всё острее. Зверь внутри ворочался, требуя, скулил — Чимин слышал его почти отчётливо. Ему казалось, что его собственный волк слабеет, становится меньше, прозрачнее. Если он не найдёт мясо скоро, он не сможет обернуться. А если не сможет обернуться, он не сможет защитить себя. Или альфу. Он посмотрел на неподвижное тело на лавке и вдруг понял, что хочет защитить его. Странное чувство. Чужой альфа. Опасный. Незнакомый. Но он лежал на его лавке, дышал его воздухом, и Чимин не мог позволить ему умереть. Это было внутри него — упрямое, почти глупое желание спасти. Даже ценой собственной жизни. — Я схожу в лес, — сказал он вслух. — Сейчас. Пока ты спишь. Я проверю силки. Может быть, сегодня мне повезёт. Он накинул тулуп, замотал шарф, надвинул шапку и на секунду задержался у двери. Обернулся, посмотрел на альфу — он всё так же лежал, но теперь его дыхание было ровным и тёплым. Чимин улыбнулся, и ему показалось, что даже на бледных губах альфы дрогнула тень улыбки. — Я скоро, — сказал он. — Береги себя. И не умирай. Дверь закрылась за ним, и изба погрузилась в тишину. Альфа на лавке не двигался. Но в груди его сердце билось — медленно, но уверенно. Он делал выбор. Каждый вдох — выбор. Каждый удар сердца — выбор. Он выбирал жить.

***

Чимин проваливался в снег по колено, и каждым шагом чувствовал, как слабеют ноги. Голод — тупой, ноющий, постоянный — съедал его изнутри. Он плохо спал, почти не ел, и руки дрожали так, что он с трудом мог завязать шапку. Но он шёл. Силки, которые он поставил у старого дуба, снова были пусты. Только снег и ветер. Чимин опустился на колени, уткнувшись лбом в холодную кору, и не заплакал. Слёз не было — только пустота и тихое отчаяние. — Почему... — прошептал он. — Почему ничего не выходит? Он сидел так несколько минут, пока холод не начал пробираться сквозь тулуп. Потом встал, отряхнулся и пошёл дальше. К следующему силку. И к следующему. И к последнему, который он поставил на опушке. И там — там что-то было. Чимин не сразу понял, что видит. В петле билось что-то тёмное, пушистое, и его сердце пропустило удар. Заяц. Большой, тёплый, ещё живой — он дёргался, пытаясь вырваться, и Чимин никогда в жизни не видел ничего прекраснее. — Ох, — выдохнул он. — Ох... Он упал на колени, снял зайца с петли, прижал к груди. Тёплый. Живой. И Чимин вдруг вспомнил, что должен убить его. Должен. Потому что иначе он умрёт сам, и альфа умрёт, и заяц умрёт от голода или холода в силке. Лучше быстрая смерть, чем долгая и мучительная. Но его руки дрожали. Он не мог. — Прости, — прошептал он, глядя в чёрные глаза зайца. — Прости меня. Пожалуйста. Зверь внутри скулил и требовал. Чимин закрыл глаза — и сделал это. Быстро, как учили. Один резкий удар. Заяц затих. Чимин сидел в снегу, держа в руках тёплое тело, и плакал. Слёзы текли по щекам, замерзали на ресницах, и он не мог остановиться. Он не хотел убивать. Он не хотел никого убивать. Но он хотел жить. И альфа тоже хотел жить. — Прости, — повторил он, поглаживая мёрзлый мех. — Я буду помнить тебя. Я не забуду. Он поднялся и пошёл обратно к избе. Заяц был тяжёлым — хорошая добыча. Чимин шёл, пряча лицо от ветра, и чувствовал, как голод ворочается внутри. Надо было разделать тушу, снять шкурку, сварить мясо. Вкусное, тёплое, живое мясо. Он почти чувствовал его запах. Но он не мог есть сырым. Не сейчас. Сначала — для альфы. Для того, кто лежит на лавке и дышит. Для того, кто не умрёт сегодня.

***

Заяц лежал на столе, и Чимин смотрел на него уже целую минуту, не в силах начать разделку. Тёплое тело остывало, мех ещё был мягким, а глаза — чёрные, блестящие — смотрели в никуда. Чимин перевел дыхание, сжал пальцы в кулаки и взял нож. Маленькие руки дрожали, пальцы не слушались, но он знал — нужно. Нужно снять шкуру, разделать тушу, сварить мясо. Для альфы. Для себя. Для жизни. — Прости, — прошептал он в очередной раз, прикоснувшись к тёплой шёрстке. — Я не хотел. Но ты бы замёрз в силке. Или тебя бы съели. Так лучше. Он глубоко вздохнул и начал. В избе пахло сырым мясом и кровью. Чимин работал медленно, неловко — он никогда не был охотником, никогда не разделывал добычу сам. В стае этим занимались альфы. Омегам доставалась уже готовая еда, лучшие куски, которые им приносили с поклоном. Но сейчас Чимин учился. Руки его, тонкие и маленькие, с короткими пальцами, пачкались в крови, и он чувствовал, как внутренний волк внутри него принюхивается, облизывается, требуя кусок. Он отгонял его, заставляя ждать. Он поставил мясо в горшок, залил водой и повесил над печью. Запах варёного зайца начал разливаться по избе — тёплый, сытный, обещающий жизнь. Чимин прикрыл глаза на мгновение, вдыхая его, и почти улыбнулся. Еда. У них будет еда. Потом он подошёл к лавке, чтобы проверить повязку. Альфа лежал неподвижно — дыхание стало ровнее, чем вчера, лицо уже не такое бледное. Чимин осторожно коснулся его лба кончиками пальцев. Кожа была тёплой, но не горячей. Хороший знак. Очень хороший. — Ты поправляешься, — прошептал он. — Слышишь? Я принёс мясо. Мы поедим. Тебе станет легче. Он убрал руку и вернулся к печи, помешивая мясо деревянной ложкой. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь хотя бы от тепла, а не от холода. — У тебя, наверное, есть имя, — сказал он, глядя в горшок. — Может быть, ты скажешь мне его, когда проснёшься? Я бы хотел знать. Неудобно звать тебя "альфа" или "ты". Хотя если ты захочешь уйти, я пойму. Я не буду держать. Ты просто поправляйся, а там... там посмотрим. Он говорил, чтобы заглушить тишину. Тишина в избе была слишком громкой, слишком давящей. Раньше он привык к ней, но сейчас, когда в его доме был кто-то ещё, он не хотел молчать. Даже если этот кто-то не слышал его. — Меня зовут Чимин, — сказал он, повернувшись к альфе. — Я уже говорил. Но ты, наверное, не помнишь. Ты был без сознания. Я... я нашёл тебя в лесу. Ты упал в старую ловушку. Там была кровь, много крови. Я перевязал тебя. Ты, наверное, думаешь, что я глупый. Нельзя тащить в дом чужого альфу. Меня так учили. Но я не мог оставить тебя там. Ты бы замёрз. Или умер от потери крови. Он замолчал, помешивая мясо, и вдруг почувствовал, что его глаза защипало. Слёзы. Опять. Он так часто плакал в последнее время, что казалось, слёз уже не осталось. Но они были. Они всегда были. — У меня никого нет, — прошептал он едва слышно. — Совсем никого. Стая выгнала меня. Сказали, что я предатель. А я просто не мог... я не мог принять его укус. Я бы умер, если бы остался. Я бы умер. Но иногда мне кажется, что я уже умер. Что я просто хожу по снегу и жду, когда замёрзну. Он вытер глаза рукавом, оставив на щеке грязный след. — Но ты здесь. И ты живой. И я... я хочу, чтобы ты остался. Даже если ты злой. Даже если ты меня убьёшь. Я не хочу быть один. Он повернулся к альфе и замер. Глаза альфы были открыты. Чимин не слышал, как он проснулся. Он не видел, как дрогнули веки, как сжались пальцы. Он просто поднял голову и встретился взглядом с тёмными, тяжёлыми глазами, которые смотрели на него — холодно, настороженно, непонимающе. — Ты... — выдохнул Чимин. — Ты очнулся? Альфа не ответил. Он смотрел на него, и в его взгляде не было ни тепла, ни благодарности. Только ледяная пустота и напряжение. Он пытался понять, где он, кто перед ним, что произошло. Чимин сделал шаг назад. Инстинкт. Его зверь внутри сжался в комок, прижал уши и заскулил. Опасность. Чужой альфа. Враг. Он смотрел на широкие плечи, на длинные чёрные волосы, разметавшиеся по подушке, на острые скулы, на тонкие губы, сжатые в линию. Даже лёжа, даже раненый, он был огромным. Его руки, расслабленные, лежали вдоль тела, но Чимин видел, как мышцы на них напряглись. — Я... я варил мясо, — сказал Чимин, показывая на печь дрожащей рукой. Его пальцы тряслись так сильно, что он едва мог удержать ложку. — Ты, наверное, голоден. Я... я могу налить тебе бульон. Это поможет. Альфа продолжал смотреть на него. Молча. Его грудь поднималась и опускалась — ровно, но глубоко. Он не двигался, не пытался встать, но в нём чувствовалась сила. Сжатая пружина, готовая разжаться в любой момент. — Где я? — спросил он. Голос — низкий, хриплый, сорванный. Как будто он не говорил несколько дней. Как будто каждое слово давалось ему с трудом. Чимин вздрогнул. Голос был громким. Слишком громким в тишине избы. Он вжал голову в плечи и прошептал: — Ты в избе. В Морозовке. Я нашёл тебя в лесу. Ты был ранен. Ты упал в ловушку. Я... я притащил тебя сюда. Я перевязал твою рану. Ты был без сознания два дня. Альфа прищурился. Его глаза стали ещё уже, ещё холоднее. Он медленно, с трудом приподнял голову, оглядывая избу — печь, стол, заячью шкуру, разложенную на полу, Чимина в его огромном штопаном тулупе. — Кто ты? — спросил он. Голос был резким, как удар хлыста. Чимин пискнул. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Его зверь внутри скулил и дрожал, пытаясь забиться в самый дальний угол сознания. Он сжался ещё сильнее, чувствуя, как его маленькие руки хватаются за край стола, как пальцы белеют от напряжения. — Я... — начал он, но голос сорвался. Альфа попытался встать. Он упёрся руками в лавку и приподнялся, и Чимин увидел, как широкие плечи напряглись, как сжались мышцы на груди. Он был огромным — даже сидя, он занимал половину лавки. Его ноги, длинные, мощные, касались пола, и он смотрел на Чимина сверху вниз. Чимин попятился. Его спина упёрлась в стену. Он вжался в неё, прикрывая голову руками, как делал всегда, когда боялся. — Не вставай! — выкрикнул он. Голос дрожал, срывался на писк. — У тебя ребра сломаны! Я... я не уверен, но там была такая глубокая рана... ты не должен вставать! Пожалуйста, не вставай! Альфа зарычал. Низко, гортанно, как раненый зверь. Звук разнёсся по избе, ударил по стенам, и Чимин зажмурился, прижимая ладони к ушам. Он хотел исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Убежать в снег и никогда не возвращаться. Но он стоял — прижатый к стене, дрожащий, с мокрыми ресницами. — Не подходи ко мне! — прорычал альфа. — Убирайся! Чимин всхлипнул. Он открыл глаза и увидел, как альфа пошатнулся, схватился за край лавки. Его пальцы сжали дерево так сильно, что оно затрещало. Он пытался удержаться, не упасть, но силы покидали его. Его лицо побелело, на лбу выступил пот. Рана на боку снова открылась — тёмное пятно расплывалось по повязке, пропитывая бинты. — Ты упадёшь! — крикнул Чимин, уже не думая о страхе. — Пожалуйста, не вставай! Ты только поранишь себя ещё больше! Но альфа не слушал. Он сделал ещё одно движение, пытаясь подняться, и его глаза закатились. Тело обмякло, и он рухнул обратно на лавку, ударившись затылком о стену. Глухой стук разнёсся по избе. Чимин замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на неподвижное тело, на повязку, которая быстро намокала кровью, и понимал — если он не поможет, альфа умрёт. Прямо сейчас. На его лавке. В его избе. Он подполз к лавке на четвереньках. Ноги не слушались, он боялся встать в полный рост, боялся, что альфа снова откроет глаза и зарычит. Но кровь сочилась всё быстрее, и Чимин знал — времени нет. Он протянул дрожащую руку к повязке. Пальцы его, маленькие и тонкие, почти касались бинтов. И в этот момент Юнги снова открыл глаза. Чимин замер. Чёрные глаза смотрели на него — мутные, тяжёлые, но полные ярости. Альфа зарычал — слабее, чем в прошлый раз, но всё ещё угрожающе. — Руки убрал! — прохрипел он. Чимин отдёрнул руку, как от огня. Слёзы брызнули из его глаз, покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Он всхлипнул: — Я просто хочу перевязать... у тебя кровь... я не сделаю больно... Юнги смотрел на него. В его взгляде была ненависть, недоверие, злость. Он не верил. Он не верил никому. Его рука, слабая, но всё ещё сильная, метнулась вперёд и оттолкнула Чимина. Чимин не ожидал. Он потерял равновесие, упал на пол, больно ударившись локтем о деревянный настил. Острая боль пронзила руку, и он пискнул — тонко, жалобно, как раненый волчонок. Локоть взорвался огнём, и Чимин понял, что завтра там будет огромный синяк. Он вскочил, прижимая ушибленную руку к груди, и отбежал в угол. Там, где всегда прятался. Где стены смыкались вокруг него, где он мог свернуться калачиком, закрыть голову руками и дрожать. Он сел на пол, поджал ноги, спрятал лицо в коленях и заплакал. Громко, разрывисто, не стесняясь. Ему было больно. Ему было страшно. Он хотел убежать, выскочить в снег и никогда не возвращаться. Но он не мог. Потому что альфа умирал. — Я не трону тебя, — прошептал он сквозь слёзы. — Я не трону... я просто... я не хочу, чтобы ты умер... Альфа не ответил. Чимин поднял голову, вытирая мокрое лицо рукавом, и увидел, что Юнги снова потерял сознание. Его грудь едва вздымалась, повязка промокла насквозь, на лбу выступила испарина. Чимин сидел в углу и смотрел на него. Дрожал. Плакал. Его локоть пульсировал болью, запястье ныло от недавнего захвата. Но он смотрел на бледное лицо альфы и знал — он не может позволить ему умереть. — Я подожду, — прошептал он. — Я подожду, пока ты не провалишься в сон. А потом перевяжу. Ты не умрёшь. Я не дам тебе умереть. Он сидел так несколько часов. Сжавшись в комок, прижимая ушибленную руку к груди, глядя на неподвижное тело. Он ждал. Ждал, пока альфа снова провалится в беспамятство — глубокое, тяжёлое, без снов. И когда дыхание Юнги стало ровным и глубоким, Чимин поднялся. Ноги дрожали, руки тряслись, локоть болел при каждом движении. Но он подошёл к лавке, снял старую повязку, промыл рану, наложил новую. Пальцы его двигались быстро и уверенно — страх ушёл, осталась только забота. Он делал это аккуратно, бережно, как умел. Как учила его когда-то старая волчица из Морозовки, когда он только поселился в избе. — Ты не умрёшь, — повторил он, затягивая узел. — Я не дам тебе умереть. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если ты убьёшь меня, когда поправишься. Я не дам тебе умереть. Он убрал грязные бинты, вымыл руки, сел в угол и снова свернулся калачиком. Локоть болел, запястье саднило, но он не обращал внимания. Только смотрел на альфу и ждал. Ждал, когда тот снова очнётся. Ждал, чтобы снова попытаться помочь. Он сидел так до самого утра. И не спал.