Моя милая пустота

И каждый новорожденный вид

Обречён выполнять лишь один алгоритм:

Люби, ненавидь и кончай суицидом,

Но если мы опять переживем этот цикл -

Пойми: значит, нам повезло;

Значит, встретимся снова увядшей весной. ©

      Отыскав меж деревенскими улочками небольшую речушку, Вэй Усянь умылся. Больше для того, чтобы прийти в чувство, а не ради приличий. Он уже успел прочитать часть записей Мо Сюаньюя, посему знал: бедолага имел отнюдь не простое происхождение. Фамилии отца указано не было, но сам факт принадлежности того к именитому роду заклинателей говорил о многом. Вэй Усянь уже ожидал увидеть в отражении воды далеко не посредственную мордашку, но всё же к встрече с действительностью оказался не готов.       Под слоем рисовой пудры спряталось довольно привлекательное лицо. Слишком примечательное, чтобы спокойно раствориться в толпе. Черты тонкие, аристократические. Кожа чистая, нежная. Мо Сюаньюю досталась внешность без какого-либо изъяна. Облик портила лишь общая запущенность: грязные спутанные волосы и следы измождённости в виде потрескавшихся губ и впалых щёк.       «Совершенствующиеся прекрасны как Небожители и сильны словно герои из легенд — величайшая несправедливость. Некоторые заклинатели точно не заслуживают красоты. За Мо Сюаньюя не ручаюсь, а вот его отец явно был тем ещё скотом.»       Вэй Усянь только-только избавился от краски на лице, а уже пожалел. Без сей «маски» он чувствовал себя беззащитным. Что крайне странно, ведь, несмотря на слабое тело и невероятно скудное количество духовной энергии, тьма всё ещё была подвластна ему. Знания, опыт и способность повелевать мертвецами делали из Вэй Усяня поистине опасного противника. Но вот он — Старейшина Илин — живое воплощение страха и погибели, боится лишних взглядов. Будто бы и не упивался всеобщим вниманием каких-то (сколько же в самом деле прошло времени?) лет назад.       Невесёлые раздумья о нынешнем незавидном положении бастарда прервались прагматичным умозаключением: «Нужно раздобыть еды.»       Вэй Усянь подступил к границе деревни, но покидать ту, не сделав съестных запасов, было откровенно глупо. Прогулка по торговым рядам вышла до отвратного напряжённой. Его никак не покидало мерзкое липкое чувство тревоги. Внутреннее беспокойство, переросшее в навязчивый страх быть узнанным и пойманным. И это при том, что Вэй Усянь, успев насмотреться на безобразные портреты Старейшины Илин, уверился: простой люд не имел ни малейшего представления об истинном облике «демона во плоти». Вдобавок, в теле Мо Сюаньюя его и вовсе невозможно было опознать. Головой Вэй Усянь отлично понимал это, но, к сожалению, разумные доводы оказались бессильны против тревожного сердца.       Рассудок обернулся против хозяина. Большинство причин для переживаний Вэй Усянь себе надумал. В действительности ему не угрожало никакой опасности, но воображение всё равно вынудило разжиться косметическими средствами. У Мо Сюаньюя денег не водилось, однако Вэй Ин не был бы собой, если б не сумел выкрутиться из подобной ситуации. Воспользовавшись природным обаянием, он выменял у лоточниц пудру и румяна на портреты, кои тут же и написал.       «Таким очаровательным прелестницам косметика ни к чему! Девушки здесь столь обворожительны — разумеется, продажи идут слабо! Позвольте же освободить вас от бремени залежавшегося товара!» — из рисования Вэй Усянь устроил настоящее представление с воспеванием всех, кого изображал. Восхищение вышло настолько правдоподобным, что раздобыть получилось не только косметику сомнительного качества, но и свежие булочки. А когда Вэй Усянь принялся краситься — развеселил окружающих до упаду, заработав талантом хохмача пару медяков. Забавно, что за общим весельем никто даже не заметил: художества легли поверх записок сумасшедшего. В довершении всего — используемая тушь являлась собственностью одного зазевавшегося лавочника.       «Теперь меня точно будут обходить стороной, » — заполучив ещё более уродливый макияж, нежели прежний, Вэй Усянь выдвинулся на ночную охоту.       

▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄

      Несколько дней некогда могущественный Старейшина Илин шатался по округе, безуспешно вороша могилы. Ныне, дабы постоять за себя, ему требовались помощники, но вот незадача — под руку попадались лишь мелкие призраки. От местных сельских заклинателей Вэй Усянь разузнал о более богатом на нечисть месте — Горе Дафань. Ну, как разузнал: стал случайным свидетелем чужих разговоров. А также зрителем, чей зоркий глаз распознал в приборе, активно используемом даже донельзя скромными совершенствующимися, Компас Зла.       «Да уж… Моё имущество и впрямь растащили. Интересно, не погнушались ли присвоить и Колокольчик Ясности?»       Вэй Усянь утратил множество вещей, по которым мог скучать. Однако большинство этих потерь успели отболеть ещё при жизни. Тот же оставшийся не у дел Суйбянь…       Вэй Усянь добровольно лишился возможности пользоваться мечом духа. Да, он безмерно тосковал по полётам и тяжести клинка в руке, но в какой-то степени сумел смириться. Сам же пожертвовал Золотым Ядром, так вправе ли оплакивать свою судьбу? А вот колокольчик… Может, Вэй Усянь был слишком наивен, но, зажимая перед сном в ладони символ принадлежности к Юньмэн Цзян, неизменно находил утешение в этом жесте. В такие моменты ему казалось, что не всё потеряно. Самообман? Очевидно. Но тогда всесильному Старейшине Илин ещё не было знакомо чувство безысходности. В полной мере Вэй Усянь ощутил его только перед смертью. И с тех пор сожаление следует за ним по пятам.       У подножия Горы Дафань в деревеньке Ступни Будды и вправду творилось неладное. Здесь собралось огромное множество заклинателей всех мастей. От пестроты разнообразной клановой одежды рябило в глазах, а от шумных споров закладывало уши. Из одной такой перепалки Вэй Усянь выяснил: в округе завелась нечисть недюжинной силы, способная поглотить души семерых человек за раз. Странный танец девушки, загадочным образом ставшей сумасшедшей за одну ночь, подкрепил уверенность в правильном выборе цели на ближайшую охоту. Подслушав с десяток разговоров и составив приблизительную картину происходящего, Вэй Усянь начал восхождение на гору.       «Надо было спросить, какой сейчас год, а то я так и не выяснил, сколько прошло лет… Ну, сочли бы помешанным — подумаешь. Куда уж больше,» — Вэй Усянь шагал довольно бодро, но мысли были ещё быстрее: «Надеюсь, что миновало лет тридцать. А лучше пятьдесят. В идеале столько, чтобы хватило человеческому сердцу для исцеления.»       Изначально Вэй Усянь искренне уповал на то, что прошли сотни лет, и все его знакомые мертвы. И причина крылась вовсе не в страхе за свою шкуру. Крамольным мыслям о смерти врагов попросту не нашлось места в забитой самобичеванием голове. Вэй Усянь желал всем упокоиться именно в значении «найти покой». Только так, по его мнению, можно было распрощаться со страданиями. На опыте убедился: пока живёшь, душевные муки неминуемы.       «Я правда хотел, чтобы Цзян Чэн прожил долгую счастливую жизнь и покинул мир в глубокой старости, почитаемый всеми. Но раз этого не случилось… Буду надеяться: он хотя бы успел обзавестись семьей,»— Вэй Усянь предавался фантазиям, стараясь утешиться. Хотя нутром чуял: имея столь трагичную судьбу, как у него и Цзян Чэна, невозможно достичь полного счастья. Ошибки и потери не проходят бесследно, посему, даже найдя любовь, уготованную Небесами, забыть о трагическом прошлом не получится. Такая боль заседает глубоко в душе, меняя человека раз и навсегда. Селится на дне глаз и в уголках губ, делая улыбки менее яркими. С этим можно научиться жить. Смириться, за неимением другого выхода. Но, оставив горе позади, начать всё заново без капли сожалений… На подобное способны лишь злодеи или совершенно бессовестные люди.       Несмотря на доводы разума, Вэй Усянь отчаянно пытался обмануться: «Интересно, много ли детей завёл Цзян Чэн? Было бы здорово, если несколько. Трое или четверо. Тогда бы им не было одиноко, пока отец занят делами… Да, славно. Большая семья и куча работы по Ордену. Так много занятий, что совсем не нашлось бы времени на воспоминания о шисюне-предателе.»       Коротая время размышлениями, Вэй Усянь прошёл солидное расстояние, но приличной добычи всё никак не попадалось. Посему раздавшиеся поблизости человеческие крики были сродни благословению. Мольбы часто использовались нежитью в качестве приманки для заманивания в ловушку. Злобная сильная тварь в услужение — то, что надо. — Спасите! — Кто-нибудь!       К сожалению, вместо могущественной нечисти Вэй Усянь наткнулся на пленённых заклинателей, угодивших в Сеть божественного плетения. Те, в свою очередь, раздосадовались при виде размалёванного спасителя. Чего говорить, образ сумасшедшего благонадёжности Вэй Усяню не добавлял. К тому же, без меча духа освободить несчастных всё равно бы не получилось — зачарованные нити слишком прочны, без оружия заклинателя их не перерезать. Посему разочарованные узники вновь переполошились: самый крикливый мужчина уже было открыл рот, дабы позвать на помощь, но мигом захлопнул обратно — из леса послышались шаги.       Из темноты показался юноша, одетый столь роскошно и вычурно, что даже недостаток света не смог этого скрыть — золото сверкало ярче солнца. На вид ему было около четырнадцати, но молодой господин уже обладал редкой красотой. Черты изящные, но в тоже время резкие, тонкие брови, сейчас нахмуренные от недовольства, а между ними — красная метка, указывающая на принадлежность к Великому Ордену Ланьлин Цзинь.       Юноша ловко достал лук из-за спины, вложил стрелу, натянул тетиву, но, разглядев «добычу», убрал оружие и разразился бранью: — Идиоты! Все четыреста сетей мне решили испортить? Такие же болваны уже десять разодрали! Висите теперь тут, хоть под ногами путаться не будете!       Вэй Усянь, смекнув, что «пожиратель душ» за ночь вполне может добраться до беззащитных пленных, вышел из тени и мягко заговорил: — Молодой Господин, отпустил бы ты их. Негоже знати вести себя так с простым людом. — А, это ты… — лицо юного заклинателя презрительно скривилось: — Что, взашей из Ордена погнали, и не смог позора пережить? Совсем, видать, крыша поехала в своей деревне, раз вздумал расхаживать в таком виде!       «Неужели он знаком с Мо Сюаньюем? Возможно ли, что отец бедняги Мо — Цзинь Гуаншань?» — теперь от отвращения передёрнуло Вэй Усяня. Якшаться с верхушкой заклинательского мира не было никакого желания. Особенно со столь сомнительной личностью, как Глава Цзинь.       «Очевидно, малец тоже не из простых учеников. Четыре сотни Сетей Божественного плетения — немыслимая роскошь даже для Цзиней. Не иначе, как представитель главной ветви. Такие враги мне точно не нужны, надо бы поаккуратней…» — Не сочтите за дерзость, но вам и правда лучше отпустить бедолаг самому, иначе мне придётся применить силу. А стиль драки у сумасшедших достаточно грязный. — Боялся я тебя! — Как знаете, — Вэй Усянь простодушно пожал плечами и рванул вперёд.       Юноша едва успел обнажить меч, а уже еле держался на ногах — тычки сыпались на него со всех сторон, лишая равновесия. Хоть новое тело было невероятно слабым, зато обладало лёгким весом. Прыть же Вэй Усяня никуда не делась даже после смерти, что вкупе со сложением и молодостью Мо Сюаньюя делало из него коварного соперника.       Молодой господин Цзинь активно сопротивлялся, но все удары меча угождали в пустоту — так ловко от них уворачивались. От очередного выпада юноша и вовсе едва не повалился на землю — идеальный шанс припечатать того бумажным человечком, хранящим в себе душу грузного мужчины. Прилепишь такого, и у мальца не хватит сил подняться.       Однако Вэй Усянь в самый последний момент передумал, рассудив, что если красивое личико молодого господина Цзинь уткнётся прямиком в рыхлую землю — беды не миновать.       «Да и шелка жалко портить,» — посему из бездонного мешочка он выудил талисман обездвиживания. Миг, и листок прикреплён к спине. Юноша же тотчас замер в нелепой позе без возможности пошевелиться. Всё, что ему оставалось — сыпать оскорблениями: — По тёмному пути пошёл? Меньшего от такой бездарности и не ожидалось! Что, духовных сил не достаёт, вот и решил по-простому? Ну и пеняй тогда на себя! Если не отпустишь — всё расскажу дяде, и от тебя даже костей не останется!       «Дяде? Юнца вся семья вплоть до дальних родственников пришла поддерживать? Какая прелесть. Можно только позавидовать.»       Вэй Усянь, преспокойно вытащив меч из оцепеневшей руки, направился перерезать сеть, сопровождаемый громкими проклятьями. Освободив пленников и вернув клинок в ножны, он ненадолго задержался возле поверженного соперника.       «Разодет словно избалованная молодая госпожа и манеры соответствующие. Если бы не вышивка пиона на груди, решил бы, что он — сынишка Цзян Чэна,» — Вэй Усянь сам не понял, как залюбовался. Отчего-то такое поведение показалось довольно милым. Наверное, из-за схожести угроз с детскими капризами. Выглядит забавно. И до боли знакомо… — Смеешь потешаться надо мной? Уж дядя точно сотрёт эту наглую ухмылку с твоей физиономии!       Вэй Усяня резко вырвало из раздумий.       «Я улыбаюсь?» — подобное было поистине удивительно. Рука безотчётно потянулась к губам. Настолько не верилось.       С момента воскрешения Вэй Усянь ничего не чувствовал. Даже грусти. А те улыбки, коими он одаривал торговок, являлись частью заготовленного сценария. В целом, тело ныне жило, опираясь, скорее, на мышечную память и общественные нормы поведения, а не подчиняясь воле хозяина. При должном усилии Вэй Усянь мог выдавить из себя хоть смех, хоть слёзы. Искренняя же улыбка стала настоящим открытием. — Просто ты кое-кого мне напоминаешь, — при сих словах Вэй Усянь улыбнулся ещё шире.       Неожиданно из-за спины донёсся ледяной голос: — К несчастью для тебя, ты мне тоже.       Яда, содержащегося в столь короткой фразе, хватило Вэй Усяню, дабы умереть на месте. Тело замерло в первозданном ужасе. Кровь мгновенно отлила от лица и, если бы не белила, окружающие заметили бы: цветом кожи он сравнялся с трупом.       Цзян Чэн вышел из тёмного леса, явившись Вэй Усяню во всей красе. Зрелость определённо подчеркнула природную стать шиди. Если раньше наследник Цзян занимал лишь пятое место в списке самых прекрасных молодых господ, то сейчас Вэй Усянь смело бы поставил его на первое. Долгие годы правления определённо наложили отпечаток: Цзян Чэн выглядел донельзя властным и надменным. Но смотрелось сие демонстративное превосходство до одури хорошо… Ему невероятно шло. Будто высокомерность была оправданной? Она ощущалась некой внутренней силой, исходящей от тела подобно энергии Ян. При взгляде на Цзян Чэна кровь стыла в жилах, а в коленях появлялась дрожь. Столь опасного противника не пожелаешь даже заклятому врагу. Но почему-то Вэй Усянь не спешил спасаться бегством. Лишь смотрел на Главу Цзян как заворожённый, периодически шумно сглатывая заполнившую рот слюну. Громче сего звука было разве что сердцебиение, долбящее прямиком в барабанные перепонки. — Цзинь Лин, почему так долго? Неужели мне непременно нужно было идти за тобой? Подними голову, когда с тобой разговаривают! Что за недостойная поза?       Наваждение пропало, и Вэй Усянь встрепенулся. Палец внутри рукава согнулся, незаметно отзывая талисман. Однако тому было уготовано сгореть в руке Главы Цзян.       Цзян Чэн перехватил контроль над заклятием, и листок метнулся в его сторону. Освобождённый Цзинь Лин мгновенно подскочил на ноги и, встав подле дяди, обнажил меч: — Я сломаю тебе ноги! — И только? Разве я не учил тебя, что тёмные заклинатели заслуживают смерти?       Вэй Усянь окончательно сник. Судя по возрасту Цзинь Лина, прошло около тринадцати лет, а Цзян Чэн так и не смирил гнев. И даже хуже: возненавидел не только Старейшину Илин, но и всех, кто пошёл тем же путём.       Получив поддержку дяди, Цзинь Лин ринулся в бой. Вэй Усянь тут же ловко отскочил назад. Уклоняясь от атаки, он никак не мог поверить, что, встретившись с Цзян Чэном, рискует погибнуть от мальчишеской руки, а не от удара Саньду.       «Не узнал?» — осознание отдало горечью. Наверное, так и правда лучше. Зачем мучить Цзян Чэна известием о возвращении в мир заклятого врага? Кому от этого станет лучше? Да и шанс сбежать есть. Вэй Усянь всё ещё в силах выпутаться из передряги но…       В предыдущей жизни он только и делал, что увиливал от ответственности. Утаивал важное. Не говорил о лежащем на сердце. Из всех подобных недомолвок и выросла та огромная бездна между Вэй Ином и Цзян Чэном, кою ни один из них уже не смог преодолеть. Может, второй шанс дарован Вэй Усяню именно для исправления прошлых ошибок?       Если так, то и действовать нужно ровно наоборот. Какая разница, к чему это приведёт? Он уже заблуждался раньше, решив всё тянуть на себе. Молча принимал решения, руководствуясь только собственными представлениями о морали, наплевав на остальной заклинательский мир. Геройствовал без оглядки на последствия.       Не хотел втягивать в проблемы Цзян Чэна, а, возможно, так и нужно было поступить? Если чистосердечное признание сейчас обернётся кончиной, то и что с того? Вдруг Цзян Чэн все эти годы хотел отомстить? Прошло немногим больше десяти лет, раны ещё не затянулись. Почему бы не вскрыть их? Путь к исцелению идёт через боль. Лучше, стиснув зубы, сразу выпустить гной, нежели копить годами в надежде на целебную силу времени. А смерть… Вэй Усянь и был мёртв. Мертвецом бы и остался, если бы не чужое вмешательство. Так будет честно.       Раздумья заняли всего ничего — за это время Вэй Усянь не успел уйти далеко. Цзян Чэн находился столь близко: можно было разглядеть каждую черту ожесточившегося лица. Посему, поймав его взгляд, Вэй Усянь радостно заголосил: — Глава Цзян, я так счастлив нашей встрече! Позвольте с вами поговорить! У меня сообщение от Вэй Усяня. Я… Его прямой ученик! — Вэй Усянь никогда не брал учеников. Упомянув его имя, ты только что подписал себе смертный приговор! — Цзян Чэн обнажил Саньду. В миндалевидных глазах зажёгся огонь гнева, на лице появилось хищное выражение. Вэй Усянь обнаружил, что его рот вновь некстати полон слюны. Слова, произнесённые приказным тоном, и вовсе сделали ноги ватными: — Цзинь Лин, в сторону. Я сам разберусь.       Юноша послушно отступил. Голос Вэй Усяня стал отчаянным: — И пусть! Смерть это совсем не страшно, со мной такое уже случалось. Умру и умру… Какая разница.       Цзян Чэн непонимающе нахмурился, опустив Саньду. — Дядя, не слушай его! Мо Сюаньюй окончательно потерял рассудок! — Не вмешивайся! — рявкнув на племянника, Цзян Чэн строго обратился к «Мо Сюаньюю»: — Говори. — Так вот… — Вэй Усянь перевёл дух и продолжил: — Я успешно призвал душу Старейшины Илин и смог поговорить с ним. Мы условились, что в обмен на знания о тёмном пути, я выполню его последнюю волю, — Цзян Чэн всем видом источал враждебность, но, несмотря на это, слушал крайне внимательно. Вэй Усянь решил, что будет верхом глупости не воспользоваться передышкой и не попытаться задобрить его: — Ах, да! Ещё одним условием было использовать мёртвую энергию во благо. Я поклялся жизнью, что как заклинатель не причиню никому вреда. — Сотни самых искусных заклинателей годами пытались воззвать к душе Вэй Усяня, и все потерпели неудачу. И какой-то деревенский сумасшедший вдруг достиг успеха? — Цзян Чэн зло усмехнулся. Вернее, оскалился. Вэй Усянь готов был поклясться: собаки перед атакой демонстрируют клыки точно так же. — К тому же, грязный обрезанный рукав! Дядя, да он приставал к… — Цзинь Лин! Я сказал — закрой рот!       А вот рот Вэй Усяня, наоборот, открылся от таких подробностей личной жизни Мо Сюаньюя: «Это что, кара за собственную трусость? Не сумел признаться себе в постыдной страсти к мужчине в прошлой жизни — получай тело мужеложца в нынешней?» — Дело в том, что мы очень похожи… — от шока Вэй Усянь выпалил то, о чём думал. Но, дабы это не прозвучало как подтверждение сомнительных вкусов Старейшины Илин, пояснил: — Наши судьбы весьма трагичны, поэтому мы хорошо поняли друг друга. Вэй Усянь всего лишь хотел, чтобы я за него исполнил данное вам обещание.       Судя по изменившемся чертам, Цзян Чэн верно счёл подсказку. Но к сожалению, узнав в Мо Сюаньюе бывшего шисюна, явно не обрадовался. Незатухающий огонь ненависти в глазах сменился настоящим пожаром. Выражение лица стало страшным. Однако Вэй Усянь даже не успел испугаться — удар настиг быстрее осознания. Всего мгновение, и он, вскрикнув, повалился на землю.       Цзыдянь ужалила будто целый рой пчёл. Придя в себя, Вэй Усянь понял: ему не больно. А вот обидно — очень. По сравнению с кольнувшей сердце досадой щелчок плети показался мелочью. Даже одежда не пострадала, не то, что тело. Вэй Усянь упал больше от неожиданности, нежели от силы атаки. Но вот вставать теперь не хотелось. Если шиди решит повесить его на ближайшем дереве — пусть сам поднимает. — Глава Цзян, я к вам со всей душой, а вы… — на сей раз Вэй Усянь не играл сумасшедшего, капризный голос выражал его собственное недовольство. — Почему… — Цзян Чэн сделал пару шагов навстречу и хотел было замахнуться второй раз, но яркая вспышка вынудила остановиться. Цзыдянь молниеносно приняла вид кольца, украсив изящный палец.       Прямо перед носом Вэй Усяня просвистел Бичэнь, а значит, владелец меча не заставит себя долго ждать. Тёмный заклинатель, недовольно простонав, неохотно встал, мысленно стеная: «Зануда… И чего его сюда принесло?» — А, это ты, второй молодой господин Лань, — неуважение так и сквозило в приветствии Главы Цзян.       Вэй Усянь был «рад» видеть Ханьгуан-цзюня ровно в той же степени, что и Цзян Чэн: «Похвально, конечно, но ты обознался, Лань Чжань. Я уж точно не дева в беде и в спасении не нуждаюсь. Напрасно силы тратишь. Шёл бы ты с миром и дал договорить спокойно.»       В отличие от Вэй Усяня, Цзян Чэн выразил недовольство вслух. На его язвительную реплику ответил парнишка, что был тогда в деревне Мо, Лань Цзинъи, кажется. Вэй Усянь еле выудил это имя из памяти. Первое время после воскрешения он вообще не утруждался ни разговорами, ни прочими взаимодействиями с людьми. Заводить связи, когда со дня на день ждёшь смерти, казалось бессмыслицей. Посему Вэй Усянь и вправду плохо запомнил и лица, и имена учеников, решив не тратить моральные силы на тех, с кем видится первый и последний раз. Что ж, неувязочка вышла.       А дальше светские разговоры свернули не пойми куда. Лань Сычжуй (вроде юношу звали так) упрекнул Цзинь Лина за использование сетей, тот огрызнулся. Лань Чжань заткнул ему рот заклятием молчания, Цзян Чэн вспылил и заступился за племянника. Прибежал адепт Юньмэн Цзян сообщить о том, что все четыреста сетей уничтожены. Лань Чжань вызвался возместить ущерб, но получил жёсткий отказ. Вэй Усянь смотрел на всё происходящие и был раздражён не меньше Главы Цзян. Ученики Гусу Лань, Лань Чжань, какой-то подчинённый Цзян Чэна — он что, не вправе поговорить с шиди один на один?       Всего несколько мгновений назад Вэй Усянь был главным действующим лицом (зачинщиком беспредела), а теперь стоит не у дел, вынужденно наблюдая за чужими разговорами. Словно его тут и нет вовсе! Всё закончилось нагоняем для Цзинь Лина: — Если Ханьгуан-цзюнь хочет наказать тебя, то на сей раз так тому и быть. Теперь иди и излови тварь, что бесчинствует на горе Дафань, а если не сможешь — не смей больше показываться мне на глаза!       От столь резких слов Вэй Усянь спал с лица: с такой грубой манерой общения Цзян Чэн точно не обзавёлся семьёй, а значит, про удовольствие нянчить детишек шиди придётся забыть. Чувство вины опять резануло живот: не приложи Вэй Усянь руку — характер Цзян Чэна мог быть чуточку лучше. Как и отношения с племянником…       Когда Глава Цзян с подчинённым немного отошли, Лань Сычжуй мягко заговорил: — Молодой господин Мо, рад видеть вас в добром здравии. В деревне сочли, что вы погибли в пожаре.       «Вот как? Чтобы не искать беднягу Мо, все дружно сделали вид, будто он мёртв? Лихо придумали. Даже лучше, чем я.»       Вэй Усянь не знал, что сказать, посему вместо ответа выдал самую безумную улыбку, кою только мог изобразить.       Лань Чжань, на удивление, тоже добродушно кивнул в знак приветствия. Едва заметно правда, но всё же… Видимо, ученики, рассказывая о случившемся в деревне, упомянули его добрым словом.       «Приятно, конечно, но, чую, узнай ты, кто я на самом деле — от доброжелательности не осталось бы и следа. Оказался бы нанизанным на Бичэнь только так.» — Ступай, — отослав адепта, Цзян Чэн гаркнул: — Мо Сюаньюй, ты идешь со мной. Не вздумай сопротивляться, иначе костей не соберёшь. — И не подумаю! За таким мужчиной я, всенепременно, последую по собственной воле! — нарочито громко произнёс Вэй Усянь, дабы Лань Чжань, уже успевший отдалиться на добрый десяток шагов, услышал и в следующий раз «искал хаос» где-нибудь подальше от них.       Плечи Цзян Чэна неприязненно дёрнулись. Не выдержав блаженного вида обрезанного рукава, он отвернулся и направился прочь. Вэй Усянь же, не выходя из образа, доскакал до Цзян Чэна лёгкой пружинистой походкой, источая радость каждой частичкой тела. Но, когда Глава Цзян и «Мо Сюаньюй» углубились в лес, его поступь тут же изменилась, став тяжёлой. Голова поникла. Шальной огонёк во взгляде потух — теперь глаза Вэй Усяня напоминали пепел не только цветом, но и сутью. Даже кровь будто загустела, сделавшись вязкой и липкой как тёмная энергия. Дыхание сменилось на поверхностное: воздух казался удушливым, не было ни малейшего желания проталкивать эту неприятную взвесь в грудь. А вскоре рёбрам и вовсе пришлось несладко: плеть духа обвила торс подобно змее. Руки жёстко, почти до боли, примотало к телу — не пошевелиться. Взор обречённо обратился к широкой спине. — Если попытаешься сбежать — Цзыдянь тебя раздавит, — сталью, сокрытой в голосе Цзян Чэна, можно было вспороть живот. Вэй Усянь подумал, что он совсем не против — вдруг от этого и вправду полегчает? Ведь крутило тот знатно, тревога давно завязала кишки в отравляющий существование узел. Вслух же вымолвил: — Убегать не стану. Я же сам сдался. Мне можно доверять, — речь прозвучало тускло и неблагонадёжно.       Цзян Чэн неожиданно остановился. Да так, что Вэй Усянь врезался носом в неестественно твёрдое от многолетних тренировок тело. Цзян Чэн обернулся, от ненависти, сквозившей в его взгляде, захотелось удавиться: — Последним человеком, которому я доверился, был Вэй Усянь. И он давно мёртв.       

Поцелуй меня, серая вьюга

Обними меня, край мой родной

Я разбитый, и жизнь моя — мука

Пока сердцем не встречусь с тобой. ©