Дорога в пламя

— Это было просто ужасно. Слова рассыпались шёпотом раньше, чем я заставила себя открыть глаза. Каэль только крепче притянул меня к себе. Его ладони лежали у меня на талии так уверенно, словно другого места для них никогда не существовало. Сквозь тонкую ткань одежды я ощущала жар его кожи, размеренное напряжение мышц и дыхание — ещё быстрое после боя. Он склонился ко мне. Настолько близко, что сначала я почувствовала его дыхание у виска, и лишь потом услышала тихий голос. — Я ведь больше никого не захочу целовать. Прежде чем я успела вспомнить собственное имя, его губы оказались у моего горла. Он искал ту точку, где у меня пульсировала сонная артерия. Нашёл. Коснулся кончиком языка и сделал паузу — ровно такую, чтобы я успела это понять. — Ты… Собственный голос прозвучал так, будто принадлежал кому-то другому. — Ты только что чуть не умер. Он тихо усмехнулся. — Именно. Внутри всё вспыхнуло таким жаром, какого я никогда в жизни не испытывала. Это было отвратительно. Это было неправильно. Это было невыносимо прекрасно. И — хватит врать себе — это было лучшее, что случилось со мной за две недели кошмара. Я перебирала последние секунды по кадрам — и не находила ни одной, где выбрала бы не отстраняться. Я просто не отстранилась. Ладонь на его груди была, а воли оттолкнуть — не было. — Ты меня поцеловал?! Каэль смотрел так, будто ответ давно был известен нам обоим. — Только не говори, что жалеешь. Меня повело в сторону. Он придержал одной рукой. Потом эта рука скользнула к моим джинсам — медленно, считая мои рёбра по дороге.  Никакой спешки. Никаких лишних движений. Даже сквозь одежду я чувствовала его жар. Какого хрена… Почему это казалось так… Нет. Не думай об этом. Он ухватился за ремень. Большой палец зацепил пряжку. Не открыл — просто положил сверху. И я поймала то самое ощущение, которое описывают в дешёвых женских романах, как «по мне пробежалась волна удовольствия». Меня эта волна накрыла. Не сегодня. Вот тогда я и ударила коленом. Не из злости — из страха. Мне до дрожи нужно было доказать себе, что я ещё могу заставить собственное тело слушаться. Каэль сложился вдвое. Я нагнулась, чтобы произнести прямо в его перекошенное лицо: — Не думал же ты, что это работает на всех подряд? Пауза. Он выдохнул — медленно, с усилием — и поднял взгляд. В янтарных глазах не было ни капли обиды. Только это его вечное, невыносимое веселье. — Смотря на тебя, я лишь убеждаюсь, что у меня шикарный вкус. Я закатила глаза. Бог огня и хитрости, скованный чужими рунами, лишённый памяти и брошенный в Мидгард, — и первое, что он делает, придя в себя после забвения, это отпускает комплименты девушке, которая только что треснула по яйцам? Мистер Лермонт что-то не то нам рассказывал о великом Локи — я посмеялась собственной шутке в голове. — Я все еще жду ответа, — я села на диван и закинула ногу на ногу с видом человека, у которого есть время. Времени у меня не было — за окном темнело, мама наверняка уже набирала мой номер — но показывать это ему я не собиралась. — И перестань придумывать себе имена. Каэль звучит неплохо. Рыжеволосый пододвинул стул и сел напротив. — Настоящая валькирия, — его взгляд прошёлся по мне сверху вниз с нескромностью, от которой захотелось повторить удар. — Не верит без доказательств. — Они у тебя есть? — Выбираю помягче, чтобы ты осталась в ладах со своим рассудком. Я закатила глаза. — Есть предложение получше — я могу показать. Его глаза загорелись от идеи. — Показать? На его лице читалось озорство. Он  приблизился, я немного отпрянула, но остановилась, осознав, что не было намерения целовать меня. Пальцы коснулись моего подбородка. Мягко. Направили лицо так, чтобы я смотрела прямо в его глаза. — Не отводи взгляд, смотри до конца и увидишь. — Скажи, ты же не лежал в психушке?    Он цокнул. — Нет. С чего ты взяла? — Так, на всякий случай спрашиваю. Янтарная радужка с красными крапинками пронзала мои зрачки. Их почти жгло, как от яркого солнца. — Какие все-таки необычные у тебя глаза. — Тшш… потом комплиментами осыпать будешь. На щеке появилась ямочка. Исчезла. Его губы расслабились. И я снова подумала о поцелуе. А потом заставила себя подумать о чем-то другом. Конечно, не вышло. Каэль начал что-то шептать — тихо, губы едва двигались, до ушей долетали обрывки фраз на незнакомом языке. Он взял меня за запястья и сжал — не больно, но ясно: не отвлекайся. Минуты две ничего не происходило. Я только ощущала нарастающую сонливость. Сначала потяжелели веки, потом мысли начали терять форму — расплываться, как чернила в воде. Комната теряла краски. Лицо собеседника плыло. Свет гас — не резко, а так, как гаснет свеча в безветренной комнате: долго, неохотно, до последнего. И вдруг всё исчезло.    Но также резко, как включают свет в темной комнате, я увидела невиданной красоты земли, что расстелились перед моими ногами. Деревья-гиганты уходили в небо так высоко, что кроны терялись в облаках — если это были облака, а не что-то ещё. Они сплетались между собой, превращая пространство над головой в зелёный живой лабиринт, сквозь который свет пробивался косыми золотыми столбами. В высокой траве цвели цветы оттенков, для которых в моём языке не было названий. Это должно было напугать. Бесплотная. Прозрачная. Призрак в чужой голове. Я сказала себе: раз меня здесь нет, то и тронуть меня нельзя. Ничто мне не навредит. Я ошибалась. И поняла это сразу же, как почувствовала сильный порыв ветра.   Ноги двигались сами — по вытоптанным тропинкам, которые знали куда идти без меня. Это были его ноги. Его память. Я смотрела его глазами на мир, который он помнил и который я видела впервые. Первым появился волк. Огромный — это слово не передавало ничего. Он был размером с дом. С несколько домов. Серая шерсть стояла дыбом вдоль хребта, четыре огненных глаза смотрели без злобы. В них отражался разум и томная грусть. В голове что-то щёлкнуло, словно я только что вычитала информацию из книги: Фенрир. Тепло, которое поднялось в груди при виде этого чудовища, было не моим. Это были его эмоции — отцовские, старые, с привкусом вины и гордости одновременно. Он шевельнулся — и земля под несуществующими ногами вздрогнула. В лицо, которого здесь у меня не было, ударила волна тёплого звериного дыхания. Каждый его шаг отдавался в груди глухим толчком, будто кто-то бил в барабан изнутри моих рёбер. Я — туман, ничто, — а меня качнуло, как тростинку. Тот же волк — но младше. Размером с лошадь. Боги стоят вокруг него полукругом, как стоят перед провинившимся ребёнком. Его глаза блестят от слёз, уши прижаты, он пятится назад. Сердце пронзила боль, потом в нее ворвалась ярость. Я хотела понять, почему. Сделала шаг. Краем глаза я увидела Локи. Он стоял в стороне, среди богов. И он смотрел. На меня. На то, чего в этом воспоминании быть не могло. Он нахмурился. Шагнул в мою сторону — и мир дёрнулся, смазался, будто память сама оттащила меня прочь от его взгляда. Или это он меня оттолкнул. Океан. Волны заполнили поля, затопили все цветы и деревья. Я увидела его раньше, чем почувствовала — тёмная вода до горизонта, и под ней что-то двигалось. Медленно. Огромно. Ёрмунганд. Мировой змей. Живёт в океане, обвивает всю землю. Мимолётная и совершенно неуместная мысль: хорошо, что я не люблю круизы. Волны быстрым потоком исчезли. Я стояла на выжженной земле. Черной, без намека на жизнь. На меня смотрела девушка.Половина её лица была живой — так похожей на лицо Каэля, что у меня сжалось что-то в груди. Вторая половина была тем, во что живое превращается после. Пустые глаза цвета застоявшегося болота. Она смотрела на миллионы душ — и ни одна из них не была ей интересна. Я поняла, что она одинока так давно, что уже не помнит, как иначе. Она сидела на троне из костей. У изголовья тысяча черепов, а под ногами расстилались кости кистей рук. Хель. Его дочь. Хозяйка царства мёртвых. Я попыталась шагнуть к ней. Не из жалости — из чего-то более глупого, что просыпается в человеке при виде существа, у которого слишком много времени и никого, кому он нужен. Стопа прошла сквозь землю, как сквозь воду. Хель не подняла головы. Она бы и не заметила меня, даже если бы я была настоящей. Последним был восьминогий черный конь. Огромный, как ночной кошмар. Он нёсся вперёд быстрее ветра, ударяя копытами так, что дрожал воздух. Тёмная шерсть блестела, словно мокрая смола, а восемь ног двигались с пугающей скоростью.   Я чувствовала странную привязанность к этим существам. Это не мои эмоции — догадалась я. Я вспомнила занятия с мистером Лермонтом. Все эти чудища, которым напророчено уничтожить миры, были детьми одного бога. И имя ему Локи. Это был не сон. Видение. Где-то бесконечно далеко — на продавленном диване, в тёплой пыльной лавке — моё настоящее тело дёрнулось. Пальцы сжались в пустоту. Пульс частил под кожей запястья, ровно там, где сидела руна. Два мира. Одно тело. А я застряла между ними и не могла дотянуться ни до одного. Каэль. Локи. Нет. Видение не отпустило. Глазами Локи я встретила и других богов. Ни один рисунок в книжках и киноадаптация не смогли бы передать их величия. Тор. Его внешность в книгах и фильмах — измученный набросок неумелого художника. Он был просто огромен — не мышцы, а грубые точёные скалы, расположившиеся там, где у обычного человека находится тело. Светлые волосы заплетены в косы с железными вставками. В руке молот, который выглядел так, будто мог расколоть не стену — мироздание. Глаза — светлые, как молния в момент удара. Локи рядом с ним выглядел как дистрофичный младший брат. Я на его фоне, наверное, как ребёнок гнома. Молот пошёл вниз — не на меня, на скалу в тысяче шагов, — и всё равно ударная волна прокатилась сквозь меня, вышибив воздух, которого в этой груди не было. Я поняла: даже отголосок их возни переломил бы смертного пополам. А они смеялись. Беззлобная борьба между ними длилась тысячелетия. Ни вражда, ни дружба, а чем-то третьим, для чего у смертных нет слова. Смех во время сражения. Оскорбления как форма любви. Два существа, которые слишком хорошо знали друг друга, чтобы притворяться, что не знают. Потом что-то случилось. День потерял краски. Растения увяли — не осенью, не постепенно, а резко. Лицо Локи в отражении воды постарело за одну сцену — морщины усталости, серость кожи. Омела. Локи вложил ветку в руку слепого. Выстрел. Крик. Бальдр посмотрел вниз — на тонкий прутик, вошедший ему под рёбра, — с таким удивлением, будто это была шутка, которую он не понял. Потом свет в нём погас. Просто погас, как гасят лампу. Он осел на траву, и трава под ним начала белеть. Наступила тишина, какой не бывает. Память понеслась вперёд, рваная, как плохо смонтированный фильм. Из пучины моря вырвался змей — три ряда зубов, переливающаяся чешуя, рожки короной. Сердце остановилось в унисон с дыханием. Мифы, которые мы читали, ошибались. Тор пережил сражение с королем морей, но я не узнала, как же погиб сильнейший сын Одина. Некоторые вещи даже в чужих воспоминаниях остаются закрытыми. Но я почувствовала пустоту. Ту, которая остаётся в человеке после смерти кого-то, кого он любил больше, чем умел признаться. Эта пустота была не моей. Она была его. И в ней не было ни одного слова, потому что слов не хватило. Я поняла одно: после смерти Тора Локи уже не вернулся туда, где был раньше. Сотни битв, множество крови и смертей. Плач женщин и детей. Крики воинов перед атакой. И тут все замедлилось. Локи поймали несколько асов. Они приковывали к самой высокой скале Мидгарда. Я рухнула на колени. Прикрыла рот рукой. И, если бы была сейчас во плоти, разрыдалась. Это был не миф в старом учебнике — Локи действительно приковали кишками собственного сына. Я мотала головой, жмурила глаза, но слышала крики бога: — Нарви! Вали! Просто двое детей бога, который однажды слишком далеко зашёл в шутке. И жестокость Всеотца. Я не увидела, как именно они умерли, но я знала: один был обращен в волка, чтобы загрызть другого. Я открыла глаза и вновь увидела его в оковах на скале. Над головой —  шипящий змей. Первая капля собралась на клыке. Набухла. Сорвалась. Там, где она коснулась щеки, кожа зашипела. Он выгнулся, цепи впились в камень — и камень дрогнул. Капля падёт, и вздрогнет земля. На моей щеке проступило что-то жгучее. Тень воспоминания. Не настоящая боль — лишь призрак, и этого было достаточно, чтобы я поняла: настоящая была бы невыносимой. Потом пришла она. Белокурая. Невыносимо красивая. С мягким румянцем на щеках и глазами, в которых ещё жила надежда — хрупкая, упрямая, обречённая. Дева подняла тяжёлую чашу над головой пленённого бога, чтобы яд капал в нее, а не на его лицо. Тёмные капли срывались сверху медленно, тягуче, с тихим звоном разбиваясь о дно. Она смотрела на него по-другому.  Без осуждения. С пониманием. С любовью. Здесь не было счастливого конца. Награды. Лишь плата за свои чувства. Яд всё равно попадал на неё. Редко. Случайно. Капля на ладонь, на запястья, предплечье — и так каждый день. Кожа покрылась язвами — красными, воспалёнными. Я видела, как дрожали её руки от боли, как белели губы, но она продолжала держать чашу. Не опускала. Не отходила. Время шло. Месяцы. Века, может быть. Заточенный бог периодически кричал, пытался вырваться от капель из-под яда, что все-таки достигали его лица. Она гладила его по волосам, пытаясь утешить, но все тщетно. Ни слова, ни изуродованные руки, ни любовь не помогли. Просила прощения за то, в чём никогда не была виновата. За то, что устала. За то, что больше не может. Я смотрела на неё и думала: это любовь. Это не сказочная любовь, не свадебная любовь, не любовь из песен. Это любовь, которая держит чашу над чужим лицом, пока яд не разъест твои собственные руки. И всё равно уходит, когда больше не может. Потом встала. Бледные иссохшие губы дрогнули, как будто хотели что-то произнести — и так же быстро сомкнулись. Она ушла, не оглянувшись. Я не видела её лица в этот момент — потому что Локи тоже не видел. Бог закрыл глаза до того, как она дошла до выхода. И тогда первая капля упала ему на щёку. И там, где яд коснулся его щеки, обожгло мою. По-настоящему. Не тень, не отголосок — кожу свело, будто к лицу прижали раскалённую монету. Я вскинула руку, которой здесь не было, и пальцы наткнулись на мокрое. Посмотрела. Кровь. Или яд. Или всё сразу. Бесплотность больше меня не держала — память впустила слишком глубоко и теперь брала своё. Дальше была агония. Он кричал от обиды и боли. До срыва связок. До крови во рту.  Скалы вокруг осыпались от силы, с которой он пытался вырваться из пут, созданных из плоти его собственного сына. Где-то далеко просыпались вулканы. Дрожала земля. Волны пожирали берега, и люди умирали, даже не зная, что причиной их смерти стал бог, обезумевший от боли. Так не могло продолжаться вечно. Собрание богов. Никто не хотел принимать решение, но оно уже висело в воздухе — тяжёлое, неизбежное, как приговор, который вынесли задолго до суда. Всеотец приблизился к своему названному брату. На его лице не читалось никаких эмоций. Иссохшие губы произнесли что-то на ухо пленника. Лицо Локи было измождённым, кожа — бледной до серости, а глаза лихорадочно блестели из-под спутанных медных волос. В них не осталось ничего человеческого. Только боль, слишком долго гнившая внутри и превратившаяся в ярость. — Одумайся, — Один в последний раз попытался поговорить с богом, чьи волосы когда-то были цвета язычков пламени, а теперь лишь напоминали почерневшую солому. —  Согласись лишиться божественных сил. — Ни за что, — боги вздрогнули от рычания существа, которое слишком долго страдало и забыло, что умело говорить иначе. — Проживи жизнь человека без памяти — чтобы не вернулся в Асгард. Взамен ты более не будешь страдать. — Нет! Никто не спрашивал разрешения. Решение было вынесено раньше, чем началось. Боль и страдания длились настолько долго, что кроме злобы и ярости в пленнике ничего не осталось. Пещера у корней Иггдрасиля — мирового дерева, которое держало девять миров как позвоночник держит тело. Боги встретились здесь. Чаши с кровью. Руны, выведенные на камне. Один стоит над Локи. Где-то в морщинах прячется что-то кроме нерушимого спокойствия. Жалость? Грусть? Сожаление? Но низкий голос заставил меня вновь смотреть на бога-пленника. — Наутиз. Раскалённый металл. Первое клеймо на бледной коже — руна оков, руна принуждения, руна того, что наложено против воли. — Кеназ. Крик. Огонь внутри заперт — его природа, его стихия, теперь на цепи. — Гебо. Кровь на руках. Дар как сделка, как то, что отдано безвозвратно. — Иса. Лёд на памяти. Всё застывает. Имена детей — туман. Лицо белокурой девы — туман. Собственное имя — туман. — Тейваз. Разделение. Отсечение. Конец. Локи перестаёт быть Локи. Имя уходит из костей, из крови, из кожи. На его месте появляется другое. Тысяча других. Последняя руна вспыхнула на коже и тут же потемнела, въедаясь глубоко под плоть. А сам пленник потерял сознание. Воздух будто исчез. Не «стало трудно дышать» — его просто не стало. Где-то на диване моё тело выгнулось дугой; я чувствовала это двумя жизнями сразу — там, в оковах, чужой болью, и здесь, своей. Надо выбираться. Сейчас. Я рванулась вверх, как из-под воды, — сквозь чужую боль, сквозь чужой череп, царапая несуществующими ногтями стенки чужого разума. Тьма не пускала. Она сомкнулась на мне, как ладонь на птице. Я знала всё. Я знала, кого я только что целовала. Я знала, чьи руки только что лежали у меня на ремне. Я знала, что у этого существа были дети, и их убили. Единственная любовь в жизни покинула его. Имя, и его забрали. Жар ударил в руку. Я чувствовала чужие эмоции так отчётливо, будто они становились моими: ярость, отчаяние, страх. А потом всё исчезло. Тьма накрыла резко и глубоко, утаскивая меня за собой.