Дюна 2.0

      Всё было почти так же, как в тот день, когда Дюну впервые доставили на Олимп. Бриарей хорошо запомнил его до мельчайших деталей. Тишина и стерильная чистота медицинского блока. Стены, облицованные светло-серыми алюминиевыми панелями. Автоматизированные системы наблюдения, чутко отслеживающие любые изменения в состоянии пациентки. По экрану мирно пробегали зелёные волны, отображающие пульс и дыхание. Тогда всё было стабильно, все показатели в норме. Дюна просто спала под действием снотворных препаратов, которыми её накачали при захвате. Она лежала в центре комнаты, на медицинской кушетке, обитой синим материалом, словно богиня, парящая в небесах. Почти обнажённая, как и положено богиням — им нечего стесняться своей красоты и грации. А Дюна тогда, и правда, была красивой. До невозможности. И Бриарей стоял рядом, скрестив руки на груди — он так и не смог избавиться от этой человеческой привычки, хотя догадывался, что в исполнении огромной многотонной махины это выглядит глупо. Второе, чего он не смог — произнести вслух, какая Дюна красивая. Вместо него это сделала Хитоми — с искренним восхищением, свойственным биороидам, не обременённым человеческой завистью и ревностью. А Бриарей просто мысленно согласился с ней, изнывая от необходимости столько ждать: Дюна спала уже больше восьми часов. — Спать она тоже умеет, — шутливо, но с нежностью произнесла Хитоми. Бриарей вздохнул и промолчал. Да, всё как тогда. С одной существенной разницей, в которую разум Бриарея отказывался верить: тогда Дюна спала, а теперь она умирала. И её тело больше не принадлежало небожительнице. Оно вернулось из ада: истерзанное, окровавленное, неспособное удерживать внутри жизнь.

***

      Дверь в стене медицинского блока бесшумно отъехала в сторону, и в помещение вошла женщина в белом халате и очках, держащая в руках прозрачный голографический планшет нежного аквамаринового оттенка. Аквамарин. Механическое сердце Бриарея снова каким-то непостижимым образом ёкнуло у него в груди, а затем сжалось в болезненный тугой узел. Он перевёл взгляд на планшет в руках у доктора. На нём отображалась полупрозрачная голографическая 3D-модель человеческого тела. Результаты сканирования, которые должны были показать, насколько совместимыми с жизнью окажутся повреждения внутренних органов Дюны. Судя по тому, как врач печально покачала головой, стало понятно, что результаты неутешительные. Бриарей и сам это понимал. Но он был человеком. Он имел право надеяться. — Это она? — зачем-то спросил он, нисколько не беспокоясь о том, как по-идиотски это могло прозвучать. Пускай, по-идиотски — зато оставляло малюсенькое, почти ничтожное пространство для чуда, если вдруг это окажется кто-то другой. Его голос был низким, сдавленным, почти скрипучим, словно система воспроизведения голоса его гекатонхейра начинала выходить из строя. Ответив на его вопрос кивком, доктор подошла ближе и развернула планшет так, чтобы он мог видеть модель. Органы Дюны светились на голограмме разными оттенками — зелёным, жёлтым, оранжевым. И слишком много красного. Там, где красный становился настолько густым, что казался почти чёрным, доктор коснулась пальцем. — Массивные разрывы печени и селезёнки, — начала она, и голос её звучал ровно, профессионально, но в нём слышалась та особенная мягкость, которую врачи приберегают для самых безнадёжных случаев. — Множественные переломы рёбер — осколки повредили лёгкие и пробили диафрагму. Сломаны позвоночник и таз. Размозжены органы малого таза и кишечник. При современном уровне развития медицины мы могли бы создать для неё искусственное тело, как это было сделано в вашем случае. Она замолчала на мгновение. Бриарей смотрел на голограмму, где красные пятна медленно пульсировали, словно детонатор с запущенным обратным отсчётом. — Проблема в другом, — продолжила врач, и голос её стал ещё тише. — Критическое повреждение получил также головной мозг. Вместилище всего, что делает Дюну той личностью, которой она является. Единственный орган, который нельзя заменить или создать искусственно. Она снова замолчала, давая собеседнику время осознать услышанное. Бриарей стоял неподвижно, как статуя. Его светодиоды, горевшие ровным алым светом, были по-прежнему прикованы к голограмме — к чёрным пятнам, отмечающим то, что больше нельзя было исправить. — Мне очень жаль, — тихо сказала доктор. — Она... она чувствует что-нибудь? — спросил Бриарей, и в его голосе снова зазвучал скрип цепляющихся друг за друга шестерёнок. — Нет, — ответила врач. — Мы держим её в глубокой медикаментозной коме. Она не чувствует боли. Женщина в очередной раз замолкла, словно обдумывала сложную задачу. Затем, словно решившись поделиться своими мыслями прознесла: — Есть один способ. Но не уверена, что он вам подойдёт. Бриарей поднял голову и уставился на неё. Его светодиоды вспыхнули ярким огнём. — Какой? — резко произнёс он. — Пока биоэлектрическая активность её мозга не угасла полностью, мы могли бы попытаться перевести идущие от него сигналы в цифровой код, а затем загрузить их в среду с искусственным интеллектом. Это будут её воспоминания, её мысли, её желания. Но не обещаю вам, что это будет тот же самый человек. — Я готов сохранить даже частицу её, — с решимостью ответил Бриарей. — Это действительно технически возможно? — Да, но решение должна принять Гайя — не мы. — Сколько у нас времени? — Мало. Минут пятнадцать, может, двадцать. Максимум — полчаса. Нейронные связи разрушаются невероятно быстро, несмотря на применяемую нами защиту нервных клеток. Каждую секунду мы безвозвратно теряем что-то из того, чем она является как мыслящий индивид. Поняв, что действовать нужно незамедлительно, Бриарей обратился к стоящей рядом Хитоми. Девушка была вся в слезах, словно действительно теряла дорогого ей человека. — Я должен увидеть Гайю. Хитоми согласно кивнула, взяла его за руку и быстрым шагом повела за собой.