Осторожно: спойлеры к собственной жизни!

—Да, мне радостно. Потому что эти деньги дали мне просто так, а не чтобы показать, какие вы «богатые и щедрые». И знаешь что? Я лучше буду с одной купюрой и честной душой, чем с кучей золота и таким характером, как у тебя, — Василиса улыбалась в 32 зуба, видя как сдулась Маришка после её слов. За перепалкой наблюдали все присутствующие в зале. Елена скривилась, всем своим видом показывая насколько не культурная эта фейра. Лисса еле скрыла смешок. Насколько точно было подмечено. Миракл переглянулся с Константином, и наклоняясь к Огневу прошептал еле слышно:" Кого-то она мне напоминает... Даже не знаю кого?" Нортон-старший сидел не подвижно, но внутри он чувствовал гордость за дочь. И был согласен с Мираклом, характером пошла в него. Младшая часть собравшихся, конечно, была чуть сдержаней. Лёшка во всю приговаривал:" Моя школа", Захара с Дианой показали класс. Ник присвистнул от ответа подруги, но сразу же отхватил подзатыльник от Захары. Фэш улыбнулся девочке, из-за чего девочка покрылась густым румянцем. Компания Марка смотрела на ребят недовольно-злыми взглядами, но так и ничегошеньки и ни ответила. — Надеюсь все успокоились? Если да то продолжаем. — Мне что, можно тратить все? — удивленно спросила Василиса, гадая, сколько новых пар джинсов можно купить на эти деньги да еще и отпраздновать данное событие. Норт, который был поблизости, презрительно хмыкнул. — О, наконец-то рыжая сиротка обзавелась деньгами! — язвительно сказал он и показал сестре неприличный жест. — Как некультурной себя так вести, Захара слегла сморщила нос. — Мда дружище, хорошо ты детей воспитал, - Миракл сокрушительно покачал головой. — Каждый день я буду вручать тебе столько, — ответила ей госпожа Азалия, делая вид, что не заметила кривляний Норта-младшего. — И очень надеюсь, что ты сама сможешь о себе позаботиться. Василиса радостно кивнула, игнорируя ухмыляющегося брата. После тот попытался отобрать деньги (няня все так же не вмешивалась в происходящее — как видно, Норт был ее любимчиком), а Василисе пришлось убегать от него и даже залезть на большой, раскидистый дуб, спрятавшись меж ветвей. Дерево высилось над домом, заслоняя густыми листьями окна Василисиной комнаты, поэтому в помещении всегда было темно. Зато по ветвям дуба, чуть-чуть не достававшим до оконного карниза, можно было незаметно забраться в комнату или, наоборот, спуститься в сад. Обычно Василиса так и поступала, спасаясь от невыносимых братьев и сестрички, — Дейла к тому же была остра на язык и при каждой встрече выдавала очередную колкость. В будние дни, ровно в восемь утра, у ворот Василису поджидал господин Эрн. Провожал до школы, вечером забирал, вез на занятия по гимнастике, а оттуда, когда к ним присоединялись госпожа Азалия с Нортом и Дейлой, домой. Весь ритуал происходил в совершеннейшем молчании, и Василиса потихоньку начала привыкать к постоянной опеке. А вот Лешку господин Эрн раздражал ужасно. — Да, Лешка вот его терпеть не может — и я его понимаю. Когда на тебя всё время смотрят и ничего не говорят, это напрягает. Во-во, а он всё время за тобой ходил,как призрак. — Слушай, этот тип так и будет все время за тобой таскаться? — спрашивал он как-то, косясь на мрачную фигуру водителя, постоянно маячившую поблизости. Сегодня была суббота — полностью свободный для Василисы день. Норт, Дейла,Эрик и Ноель куда-то исчезали на все выходные. — Вы ездили на Эфлару? Ответа не последовало. Во всяком случае, просыпаясь в шесть утра, девочка уже не заставала никого, кроме господина Эрна. Василиса, накопившая за первую неделю приличную сумму, пошла с Лешкой по магазинам. — Интересно, что же ты там купила? - Маришка до сих пор была не в самом лучшем виде, ( ну конечно! Огнева при всех её унизила, и Фэшик всё слышал!) и с усердием пилила свои ноготочки. — Да помню, помню, — Лёшка усмехнулся — вот было классно. Она наконец-то купила себе новенькие синие джинсы, кроссовки, тоненький свитер с вышитой на груди бабочкой и отличную спортивную форму. — И чего ещё я ожидала? Приобрели новый спортивный костюм и вяло сопротивлявшемуся Лешке, а также футбольный мяч и настоящие фирменные утяжелители на ноги для бега, о которых, Василиса знала, он давно мечтал. После чего Лешка, не слушая возражений, пригласил Василису поесть мороженое. И, поедая сливочные шарики в шоколадном креме, они радостно обсуждали покупки, почти не замечая присутствия господина Эрна, читающего газету на улице, а может, и притворяющегося, что читает. — Мне всё таки кажется, что он притворялся, — Василиса слегка наклонила голову. — Ну ни верю, что он и вправду читал. — Ну что, твой отец уже приехал? Ты его видела? — спросил Лешка, как только одолел большую часть мороженого. Надо сказать, он был в восторге, что Василиса неожиданно разбогатела, и видел в этом одни положительные стороны, ну разве что кроме появления в ее жизни братцев, сестры и мрачной фигуры Эрна. А сейчас Лёшка слегка покраснел под смешки ребят. — Нет, я его еще не видела. — Василиса задумчиво ковыряла ложечкой в вазочке. — Странно, да? Я даже толком не знала, точно ли у меня есть отец, жив ли он или давно умер… — Ох Василиса, — Миракл улыбался в тридцать два зуба. — Вот этот гад вряд ли помрёт, и он ещё долго будет мучить нас своим присутствием. Мужчина ощутил болючий тычок под ребра. — Ну а что? Я не прав? — Странно, что он не примчался сразу же посмотреть на тебя, — не без резона заметил Лешка. — Ему двенадцать лет не было до меня дела, зачем сейчас торопиться? Возникло неловкое молчание. Впрочем как и в зале. — Это так как есть, — Вуаль слегка качнулась в сторону. — Никому из родителей не нужна девочка. Черная Королева произнесла это не слышно и никто ничего не заметил, ну почти... — Как твой братец, не пристает больше? — спросил Лешка, меняя тему. — Куда там! — Василиса махнула рукой. — Постоянно подкарауливает в коридоре, а еще эта Дейла! Да и младшие делают гадости, во всем старшего слушаются… — Эх, увидеть бы этого Норта, — с сожалением сказал Лешка, зло прищурившись. — Поговорить бы с ним по-мужски. — Это невозможно, — покачала головой Василиса. — Я бы вообще тебя с удовольствием пригласила. Знаешь, какой там сад! Но нельзя… И еще. — Василиса понизила голос, покосившись на фигуру Эрна. — У меня такое впечатление, будто я живу теперь под замком, как в тюрьме. Представляешь, в доме нет ни одного телефона, и я даже не могу тебе оттуда позвонить. — Слушай, так тебе надо купить мобильник, — хлопнул себя по лбу Леша. — Как мы сразу не догадались! — Если мне разрешат его иметь, — с сомнением покачала головой Василиса. Однако мысль о собственном маленьком телефоне ей понравилась. К счастью, связь в доме была отличная, так что Василиса, запершись у себя в комнате, теперь могла долго переговариваться с Лешкой. — Очень много вопросов и так мало ответов, — Захара уставилась на лучших друзей, и уже готова была задать волнующие её вопросы, но её перебили. — Давай потом, Захара, ты задашь вопросы ребятам по поводу остальских преблуд, — Алиса поправила сбившийся хвост. — А то с таким темпом мы закончим читать первую книгу только через неделю! А у нас ещё их шесть. Но мысль о странном отцовском доме не давала ей покоя. Однажды Василиса специально пробралась к воротам, чтобы узнать, нельзя ли (вдруг пригодится?) самостоятельно выбраться за пределы «поместья». Немного покрутившись возле наглухо закрытых железных створок, девочка пошла вдоль забора, но так и не нашла другого прохода. Мало того, она не вернулась к воротам! Хотя была уверена, что обошла вокруг дома раза два-три. — Волшебство, — Лёшка поправил несуществующие очки. — Часодейство, глупый осталец! — Марк презрительно фыркнул. За этим занятием Василису застал господин Эрн. Цепко ухватив девочку за плечо, он молча проводил ее до самой комнаты и коротко попросил не гулять больше возле ограды. Было еще одно обстоятельство, и тоже довольно-таки странное… Однажды, проснувшись глубокой ночью, Василиса обнаружила, что стоит возле приоткрытого окна. На черном беззвездном небе сияла полная луна, а руки Василисы слабо и нежно светились в темноте. Она, как завороженная, сложила ладошки вместе — они наполнились голубыми и синими мерцающими искрами. Василиса встряхнула руками, и комната на миг осветилась фейерверком серебристо-синих огней. На какой-то миг девочке показалось, что через полотно света проблескивают цифры… Захара дочитала фразу про то, как сквозь полотно света проблескивают цифры, и на секунду замерла, будто сама увидела эти мерцающие знаки. Она медленно подняла глаза от книги — и тут же отпрянула: Елена уже не сидела на месте. Она вскочила так резко, что кресло с визгом отъехало назад и врезалось в стену. Её лицо исказилось гневом, пальцы судорожно сжимались и разжимались, а в глазах плескалась не просто злость — в них была обида. — Как она могла?! — выкрикнула Елена, и голос её сорвался на хриплый крик. — Обладать такими силами, видеть эти проклятые цифры — и молчать?! Да она же ребёнок! Ребёнок, который ходит во сне и светится, как фонарь! Почему именно она?!?! Она рванулась вперёд — не к книге, не к Захаре, а прямо на Василису. В этом порыве было столько ярости, что даже воздух, казалось, стал колючим и тяжёлым. — Я её сейчас… — выдохнула Елена, и в этом шёпоте было столько бессилия, что он прозвучал страшнее крика. Взрослые среагировали мгновенно. Нортон, сидевший ближе всех, вскочил и одним широким движением шагнул между Еленой и Василисой, выставив вперёд руки, словно защищал кого-то невидимого. — Стой! — рявкнул он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая заставляет слушаться даже в панике. — Что ты творишь?! Миракл и Константин бросились к ней с двух сторон. Миракл схватил её за плечи, крепко, но не грубо, удерживая на месте, а Константин встал рядом, закрывая собой пространство, чтобы у неё не осталось пути для этого слепого, яростного рывка. — Дыши, — твёрдо сказал Константин, глядя ей прямо в глаза. — Просто дыши. Ты сейчас не здесь. Ты не в той комнате с искрами и цифрами. Ты здесь, с нами. А Василиса… Василиса, в этот миг словно сжалась в комок. Она не плакала громко, не кричала, но стресс, который она так старательно прятала, наконец прорвался — одной короткой, горькой слезинкой, скатившейся по щеке. Друзья Василисы — Феш, Диана, Ник, Лёшка и сама Захара — сбились в тесную кучку, будто пытались своим присутствием защитить ее. Елена на миг замерла. Её грудь вздымалась от тяжёлого, прерывистого дыхания, а пальцы всё ещё были сжаты в кулаки. Но в её глазах, где только что бушевала буря, мелькнуло что-то новое — не спокойствие, нет, но понимание, что эта ярость не должна стать разрушением. Она медленно опустила руки, и кулаки разжались, выпуская невидимую обиду. — Ладно, — выдохнула она, и голос её прозвучал хрипло, будто она долго кричала в пустоту. — Ладно. Я не буду… я не буду её душить. Нортон, убедившись, что буря стихает, осторожно опустил руки, но не отошёл далеко. Миракл отпустил её плечи, но остался рядом, готовый в любой момент снова стать опорой. Константин чуть отступил, но его взгляд по-прежнему был настороженным, как у человека, который знает: иногда самые сильные шторма начинаются с одного короткого вздоха. Алиса, до этого молчавшая, тихо сказала: — Давайте читать дальше. Не спеша. И комната, только что звеневшая от крика и напряжения, снова наполнилась тишиной — но теперь это была не пустота, а тишина, в которой можно было услышать друг друга. Они снова склонились над книгой, и Захара продолжила читать, а Елена, уже не сжимая кулаки. А потом все исчезло. Василиса подумала, что ей это приснилось, но на следующее полнолуние хождение во сне и загадочные циферки повторились вновь. Никому, даже Лешке, об этом Василиса не рассказывала, решила сначала сама разобраться.Часы пробили семь. У-у-у, воспоминания совсем захватили Василису, а ведь давно пора выбираться из библиотеки. Она сидела на своем любимом месте — на подоконнике, спрятавшись за малиновой шторой. Здесь она и читала всю ночь при свете маленькой свечи. В доме было проведено электричество и центральное отопление, но ими почти не пользовались, предпочитая свечи и камины. Госпожа Азалия любила повторять, что господину Огневу больше нравится живое пламя, а не жалкое подобие в виде электрических ламп. Василиса собралась вылезти из своего укрытия, чтобы, как всегда, немного поразминаться с утра в библиотеке: надо было готовиться к лету, тренер не даст спуска. Правда, пустят ли ее в летний лагерь на целых три недели? Об этом Василиса пока предпочитала не думать. Но тут из коридора донесся шорох. Кто-то возился под дверью. В комнате постепенно стало легче. Все вновь продолжили слушать читающего. Василиса насторожилась. В следующую секунду дверь начала медленно отворяться, и девочка услышала приглушенный шепот Эрика: — Ну и где рыжая? — Кажется, он был немного разочарован. — Ты же говорил, здесь будет? — Да здесь она, прячется где-то… — тихо ответил ему Норт. — Даю сто процентов. Дверь захлопнулась. Но Василиса знала, что братья все еще находились под дверью. — Да спит она, — протянул Эрик. — Вечером подловить стоило… — Нет ее в комнате, я проверял. — Норт сделал несколько шагов к малиновой шторе, где пряталась сестра. — Вылил ей в сумку случайно целую банку клея! — Пустой блеф, — твёрдо произнесла Диана, будто отрезала. — Ты ведь не купилась на это? — Фэш аккуратно дотронулся до ладони девочки, словно хотел одним касанием забрать её тревогу. Василиса вздрогнула — не от страха, а от неожиданности: тепло его руки пробилось сквозь ледяную дрожь, сковавшую пальцы. Она сжала зубы, чтобы голос не дрогнул, и покачала головой, хотя внутри всё ещё гулко стучало. — Не купилась, — прошептала она, и сама удивилась, как уверенно прозвучали эти два слова. Фэш чуть улыбнулся — не широко, едва заметно, но в этой полуулыбке было столько спокойствия, что Василиса невольно выдохнула. — Вот и умница, — тихо сказал он, не убирая руки. — Они просто пытаются выбить тебя из колеи. А ты крепче, чем думаешь. И Василиса вдруг почувствовала, как страх, после криков Елены, сжимавший грудь стальным обручем, понемногу слабеет — будто с каждым ударом его пульса по её ладони он рассыпался на мелкие, безобидные осколки. Услышав такое, Василиса чуть не задохнулась от возмущения. Только она хотела выскочить из своего укрытия, как ей пришло в голову, что братец, скорей всего, блефует. Поэтому девочка осталась на месте. — Молодец, Захара отлепилась от книги и посмотрела на девочку. — Моя школа. — Не твоя, а моя школа прошу заменить, — Лёшка гордо поднял голову. Захара с ним не стала спорить. А в комнате наконец стало спокойно, и никто не вспоминал, что произошло несколько минут назад. Но надолго ли?... Тем временем мальчишки приблизились почти вплотную к шторе. — Нет ее здесь, — уверенно произнес Эриков голос. — Она наверняка в саду гуляет. Опять сальто всякие делает. — Как обезьяна в цирке, — презрительно сказал Норт. Василиса крепко стиснула зубы, чтобы не ответить: не очень-то хотелось скандалов с самого утра. Она намеревалась попросить господина Эрна отвезти ее в город, чтобы встретиться с Лешкой. — Зато видал, как она по дереву лазит? — Эрик присвистнул. — Я видел, как она выбиралась из своей комнаты. Еще прыгала по веткам, как… — Обезьяна, — опять вставил Норт. — И почему эта рыжая должна жить с нами? И как раз перед самым испытанием? Что-то здесь не то… — Тебя что заело? — Не твоё дело Драгоций, — за Норта ответил Марк. Василиса навострила уши. О чем это он? Но братец замолчал. Зато Эрику, видать, не терпелось поговорить о новоиспеченной сестрице: — Я слышал, как Эрн говорил нашей Азалии, что девчонка делает отличные успехи в гимнастике… — Глупое, бессмысленное занятие, — опять оборвал брата Норт. — Я вот думаю о другом… Неужели отец хочет, чтобы она жила с нами и ТАМ? Вновь заскрипела дверь. Послышались тяжелые, мерные шаги. — Что вы делаете в библиотеке? — раздался спокойный, равнодушный голос. — Вам больше не на что потратить субботнее утро? Норт? Сердце Василисы тревожно сжалось. Кто это? — О хо хо! — Миракл попытался сделать злодейский смех. — Явился не запылился. Ты где так долго шляешься? Нортон‑старший нахмурился, и в этом резком движении было что‑то пугающе знакомое — будто тень той самой сцены мелькнула перед глазами, той, где его рука взметнулась, а воздух на долю секунды стал густым и неподвижным. Он вспомнил: как тогда, щёлкнула тишина, и звонкая пощёчина повисла в воздухе, словно застывшее эхо. Вспомнил, как девочка — та самая, что сейчас сидит напротив его, — сжалась, будто хотела стать невидимой, и как в её глазах на миг погас свет, будто кто‑то задул свечу. И сейчас, глядя на Миракла с его наигранно‑злодейским смехом, Нортон вдруг почувствовал, как внутри что‑то неприятно дёрнулось — не от гнева, а от тяжести того воспоминания, которое он столько раз пытался задвинуть подальше. — Довольно, — голос прозвучал жёстче, чем он хотел, и даже Миракл на секунду притих. — Если у тебя есть дело — говори. Если нет — не трать моё время. Он чуть повёл плечом, сбрасывая с себя этот липкий, тяжёлый образ из прошлого, и снова стал тем самым Нортоном‑старшим — холодным, собранным, не терпящим суеты. Но где‑то в глубине груди всё ещё гулко отдавалось: «Только не повтори. Только не снова». — Мы искали рыжую, папа… О нет… — Она сюда часто приходит. Василиса тут же устыдилась своего скрюченного положения. Но что же делать? Как выбраться незаметно, чтобы встретиться наконец с человеком, видеть которого Василиса желала с самого первого дня пребывания в этом ужасном доме. И даже намного-намного раньше… — Вот Огнев, девочка ещё тебя не видела, а уже боится, — Диара Делш скрестила руки на груди. — Норт, ты забыл, о чем я просил тебя? — В равнодушном голосе прозвучали холодные металлические нотки. По всей видимости, Норт тоже расслышал их, ибо проговорил как-то тускло: — Да, отец. Я больше не подойду к ней ни на шаг.— Я рад, Норт, что ты ведешь себя благоразумно. Скоро испытание, и твои мысли должны быть сосредоточены только на нем и ни на чем больше. — Да, отец, — почтительно произнес не похожий сейчас на самого себя Норт. — Я очень хочу быть настоящим часо… — В воздухе пахнет свечным угаром, — перебивая сына, произнес Нортон-старший. — И та штора, на втором окне, немного колышется… Прекрасно. Воцарилось молчание. Василиса замерла от ужаса, мечтая только об одном — провалиться сквозь оконное стекло наружу. — Ты же могла поранить… — Лисса, до этого молчавшая, осеклась, и в её голосе скользнуло что‑то такое, от чего у Василисы внутри всё сжалось. Лисса опустила глаза, пальцы невольно сжались в кулаки, будто она пыталась удержать внутри ту самую тяжесть — ту, что копилась с той самой минуты, когда она поверила словам Великого духа Осталы, когда решила, что так будет лучше, когда оставила дочь там, в чужой, неизвестный для неё планете, и ушла, не оглянувшись. Теперь эта тяжесть давила на плечи, и каждое слово казалось камнем, который не поднять. Василиса хотела было сказать что‑то резкое, вытолкнуть наружу обиду, которая всё ещё жила где‑то под рёбрами, но вместо этого вдруг почувствовала, как эта обида чуть-чуть оседает, словно пыль после бури. Она не исчезла — нет, она всё ещё была здесь, тяжёлая и колючая, — но сейчас в ней появилось что‑то ещё: понимание, что Лисса не злая, не равнодушная, а просто запутавшаяся. Лисса наконец подняла глаза — и встретилась взглядом с Василисой. В её глазах стояли слёзы, но она не давала им пролиться, только смотрела так, будто пыталась прочесть в лице дочери хоть каплю прощения. А Василиса, вместо того чтобы отвернуться, вдруг чуть улыбнулась — не широко, не радостно, а так, по‑тихому, будто говорила: «Я всё ещё здесь. И я тебя слышу». Лисса замерла на миг, будто эта улыбка была для неё чем‑то невероятно хрупким и драгоценным, а потом медленно, осторожно протянула руку — не чтобы схватить, не чтобы приказать, а просто чтобы быть ближе. И Василиса, помедлив всего секунду, вложила свои пальцы в её ладонь. — Вылезай. — Поймали... Голос прозвучал негромко и спокойно, но у Василисы все похолодело внутри. Она поняла, что раскрыта. Чувствуя, что предательски краснеет, Василиса отодвинула тяжелую штору и неловко спрыгнула на пол. Мужчина, стоявший перед ней, был высок, худощав, но широк в плечах, светловолос. Серые с зеленым, как у Норта-младшего, глаза смотрели как-то сквозь, равнодушно. Почему-то Василиса совсем по-другому представляла отца: рыжим, синеглазым, веселым… Однако Нортон-старший являл собой полную противоположность придуманному образу. Миракл первым не выдержал — фыркнул, прикрывая рот ладонью, а потом расхохотался так, что даже свеча на столе дрогнула. — Ой, Василиса, ну как ты могла такое придумать?! — выговорил он между смешками, качая головой. — Рыжий, синеглазый, весёлый… Да Нортон‑старший и слово «веселье» в одном предложении не терпит! Чёрная Королева лишь приподняла бровь, но в уголках губ пряталась едва заметная усмешка. — Детская фантазия порой рисует самые неожиданные образы, — произнесла она спокойно, но взгляд у неё был тёплый, не колючий. — Зато теперь понятно, откуда взялась эта разница между мечтой и реальностью. Лисса тихо вздохнула, но в этом вздохе не было упрёка — скорее лёгкая грусть пополам с улыбкой. — Знаешь, в этом есть что‑то трогательное, — тихо сказала она, будто разговаривала больше с собой, чем с остальными. — Она хотела, чтобы отец был таким… тёплым, живым. Тем, к кому можно прибежать. Фэш, до этого молча следивший за считающий сестрой, и стараясь не обращать внимание, что они держатся за руки( как как, а его это немного смущало), вдруг хмыкнул и покосился на Василису. — Ну, зато теперь ты знаешь: если вдруг захочется ещё кого‑нибудь «перепридумать» — лучше сначала спроси. А то в следующий раз у Миракла рога вырастут, а у меня копыта. Миракл тут же вскинул голову. — Эй, я за рога не отвечаю, но копыта — это уже перебор! — он театрально всплеснул руками, и все снова рассмеялись, на этот раз уже не над Василисой, а просто вместе, будто неловкость растворилась в этом общем смехе. Марк, сидевший чуть в стороне, покачала головой, его улыбка излучала яд. Нортон-младший и Дейла пытались не засмеяться, и поэтому склонили головы. Маришка также продолжала пилить ногти, но также недобро усмехнулась. Всё-таки какая наивная и глупая эта фейра. Как только её Фэшек находится рядом с ней. Василиса покраснела от смущения. Но всё-таки подхватила смех остальных. — В моем доме не принято подслушивать, — произнес он, холодно оглядывая дочь с ног до головы. Лицо с тонкими чертами приняло брезгливо-кислое выражение. — Я так и думал, — морщась, жестко подытожил он. — Ты разве не знаешь, что подслушивать плохо? — Я не подслушивала, — буркнула Василиса. — Я просто читала сказки. Она еще держала книгу, вертя ее в руках и не зная, что с ней делать. Некоторое время отец молча разглядывал ее, а потом вдруг вытащил из кармана пиджака листок и протянул дочери. На краешке листка было написано: «Василисе». — Опа... Любовные записки? От кого? — Захара как-то криво усмехнулась. — Вот читай узнаешь. — Я нашел это в твоей комнате на столе, — произнес отец. — Прочитай. Василиса, недоумевая, развернула записку. Поведение отца порядком озадачило ее: не так она представляла себе их встречу. Неужели он ее даже не обнимет? Миракл, едва услышал строчку про «не обнимет», фыркнул и театрально закатил глаза, будто увидел самую нелепую вещь на свете. — Ха! Ну да, Норт, ты на такое уже не способен, — протянул он насмешливо, скосив взгляд на Нортона‑старшего. — У тебя же вместо сердца, наверное, кусок гранита. Или ледяной кристалл. Или… ну, что там у суровых отцов полагается? Нортон даже бровью не повёл — только подвинулся чуть ближе и коротко, без размаха, ткнул Мираку под рёбра. Совсем не сильно, но достаточно, чтобы сбить этот насмешливый тон. — Язык попридержи, — спокойно бросил он, но в голосе скользнула тёплая тень: мол, шути, но знай меру. Мираку тут же схватился за бок и картинно скривился, будто его пронзила невыносимая боль. — А‑а‑ай! Как больно! — выдохнул он, прижимая ладонь к рёбрам и глядя на всех по очереди с преувеличенным страданием. — Ну вот, я же говорил: у него рука как молот. Один тычок — и я уже готов подписать клятву о вечной серьёзности! Василиса не выдержала и прыснула, прикрывая рот ладонью, а Захара покачала головой, пряча улыбку. — Да уж, — пробормотала она, покосившись на Нортона. — С таким воспитанием у нас тут скоро все будут ходить и дышать строго по уставу. Нортон чуть приподнял уголок губ — почти незаметно, но этого хватило, чтобы напряжение в комнате чуть рассеялось. — Пусть лучше «по уставу», чем по краю пропасти, — буркнул он, но взгляд у него был не строгий, а скорее усталый и… почти отцовский. Мираку, всё ещё изображая мученика, покосился на Василису и тихо шепнул: — Ну вот, видишь? Он не бесчувственный. Просто… у него чувства спрятаны под семью замками. И иногда вместо «обниму» выходит «тычок под рёбра». Но это тоже своего рода забота. Василиса на секунду задумалась, потом медленно кивнула — будто в её голове эти кусочки наконец сложились в одну картинку. И, сама не зная почему, ей вдруг стало чуть спокойнее. «Василиса, будь вечером в библиотеке, мне нужно поговорить с тобой. Эрик». — Что это значит? Василиса передернула плечами. Откуда она знает? Возможно, очередной обидный розыгрыш. Раньше никто из братьев не писал ей записок. Норт заинтересованно поглядывал то на отца, то на Василису, зато Эрик стоял бледный и испуганный. Он неловко переминался с ноги на ногу. — Ты часто бываешь здесь, в библиотеке? — продолжал спрашивать отец, делая вид, что не замечает, что творится с младшим сыном. Василиса раздумывала, как лучше ответить: в глазах отца блестели недобрые огоньки, и она не хотела разозлить его еще больше. — Она бывает здесь каждый день, — ответил за нее Норт, криво ухмыляясь. — Когда не в школе или на своих дурацких гимнастических занятиях. — А что мне еще делать? — начиная злиться, отпарировала Василиса. — Нельзя же выходить на улицу… — Хорошо, — оборвал ее отец. — Эрик, Норт! Может, вы что-то знаете? Норт отрицательно покачал головой. Эрик опустил голову. — Плохой из него конспиратор. Нортон-старший вновь повернулся к Василисе. Долгую минуту он вглядывался в ее лицо, словно желая получить ответ на невысказанный вопрос. После, очевидно, приняв некое решение, цепко схватил дочь за плечо и повлек за собой к выходу. Миракл первым нарушил тишину — приподнял бровь, потом расплылся в хитрой ухмылке и тихо протянул: — Так, так, так… Что-то намечается. Чувствую, сейчас начнётся самое интересное. Василиса и правда сразу поникла — плечи опустились, взгляд скользнул в пол, а в груди снова шевельнулось то самое колючее чувство, будто она опять что-то сделала не так. Перед глазами на миг вспыхнула та пощёчина — резкая, неожиданная, от которой до сих пор становилось горько и стыдно. Она невольно сжалась, будто хотела стать меньше, незаметнее. Фэш это заметил — не пропустил ни этого взгляда, ни того, как Василиса будто вся съёжилась. Он, не привлекая лишнего внимания, осторожно погладил её ладонь, чтобы она почувствовала: она не одна. — Всё будет нормально, — шепнул он едва слышно, почти одними губами. Миракл покосился на эту маленькую сцену, и хмыкнул уже не насмешливо, надеясь, что его друг это не заметил. Василиса на секунду задержала дыхание, потом чуть крепче сжала пальцы Фэша — не сильно, но так, будто это прикосновение было той самой ниточкой, которая не давала ей совсем растеряться. И, выпрямив спину, тихо выдохнула. В комнате повисла короткая, напряжённая тишина — не тяжёлая, а скорее собранная, как перед чем-то важным. И все они, каждый по-своему, были готовы к тому, что будет дальше. Норт-младший проводил их торжествующим взглядом. Они сошли вниз по широкой лестнице, спускающейся в холл, и встретили на пути госпожу Азалию. Та, не обратив на бедственное положение Василисы ровно никакого внимания, низко поклонилась Нортону-старшему. Отец с дочерью вышли из дома и пошли по узкой извилистой дорожке, густо посыпанной черно-белым гравием, все более углубляясь в сад. Остановился Нортон-старший только возле неприметного сарайчика. — Не нравится мне это, — Диана покачала головой. — Мне тоже, но надеюсь всё будет нормально. Эта часть сада казалась самой заброшенной — трава росла по пояс, скрывая маленькую постройку почти наполовину высоты двери.— Пришли, — произнес Нортон-старший, отпуская плечо дочери. — Тебе придется провести некоторое время здесь. Скажем, до вечера. — За что? Что она сделала? — Диара явно была в гневе. — Но в чем я провинилась? — краснея от несправедливости, выкрикнула Василиса. — Я не хочу туда, ясно?! — В моем доме заведены определенные порядки, — сказал на это отец, прищурившись. В глазах его промелькнула заинтересованность. Во всяком случае, сейчас он выглядел менее равнодушным. — Считай, что так и должно быть, — продолжил он, и лицо его вновь окаменело. — И еще… я запрещаю тебе появляться в семейной библиотеке. — Но почему я должна сидеть здесь? — Василиса оглянулась на дощатое строение за своим плечом. — Может, лучше бы мне заняться уроками? Нам очень много задали в школе… — Повторюсь, мне она кого-то напоминает... — Миракл вновь покосился на друга, смотря на его реакцию. Но тот как-то хоть и сидел ровно, и взгляд был холодный, на минуту в нём промелькнула что-то, что мужчина не мог объяснить. — Забудь о школе. И о занятиях. Теперь твоя жизнь сильно изменится. — С чего бы это? — процедила Василиса, вновь позабыв о вежливости. — Запомни одно простое правило, — сухо произнес Нортон-старший, следя за переменами на лице дочери. — Никогда не зли меня. И отец, коротко размахнувшись, отвесил Василисе крепкую пощечину. Захара первой не выдержала — резко вскинула голову, глаза потемнели, и голос её, обычно тихий, вдруг зазвенел, как натянутая струна: — Да как он смеет?! — выдохнула она, вскакивая с места так, что стул едва не опрокинулся. — Это же Василиса! Его дочь! Нельзя так… просто нельзя! В комнате тут же поднялся гам: взрослые заговорили разом, перекрывая друг друга — кто-то кричал на Нортона, кто-то требовал объяснений, а кто-то просто не мог поверить, что такое вообще возможно. Воздух будто стал гуще, тяжелее, и в нём вибрировало возмущение, которое невозможно было сдержать. Миракл стиснул кулаки, лицо исказилось от злости. Чёрная Королева, обычно невозмутимая, сейчас выглядела так, будто сама готова была обрушить на Нортона всю тяжесть своего гнева — её пальцы побелели, вцепившись в подлокотники, а взгляд стал ледяным. Лисса, сидевшая чуть в стороне, побледнела и прижала ладонь к губам, будто пыталась удержать крик, который рвался изнутри. А Елена… Елена сидела неподвижно, и на её лице играла едва заметная, странная улыбка — не злая, не радостная, а какая-то отстранённая, будто она видела то, чего не видели остальные, и это её забавляло. Василиса не выдержала — слёзы, которые она так старалась удержать, покатились по щекам, горячие и горькие, и она невольно сжалась, будто хотела спрятаться от всех этих взглядов, от этого шума, от самой этой правды. Друзья тут же окружили её: Фэш осторожно обнял за плечи. Ник и Диана встали скорее всего подошли ближе к девочке: Ник обнял,так же как Фэш, за плечи, Диана протянула стакан чего-то непонятного. — Ч...то эт...т...то — Чаролад. Пей станет легче. Захара, забыв про свою злость, придвинулась ближе и тихо, сбивчиво шептала: — Эй, ну всё, всё… Не слушай. Слышишь? Ты ни в чём не виновата. Марк, Норт и Маришка, сидевшие чуть поодаль, неловко переглянулись, а Дейла, не сдержавшись, хихикнула — нервно, неуместно, будто не знала, как справиться с тем, что происходит. Алиса, заметив это, резко покачала головой, её взгляд стал строгим, осуждающим: — Не время для смеха, — тихо, но твёрдо сказала она, и в этом голосе было столько силы, что даже Дейла тут же замолчала, опустив глаза. Астариус, до этого молча наблюдавший за всем этим хаосом, наконец поднял свой посох и резко стукнул им об пол. Звук прокатился по комнате, как раскат грома, и все невольно замолчали, обернувшись к нему. — Довольно! — голос Астариуса, хоть и не был громким, прозвучал так, что его услышали все. — Успокойтесь. Во-первых, давайте поговорим об этом позже, когда эмоции улягутся. А во‑вторых… — он медленно перевёл взгляд на Нортона, и в этом взгляде не было ни злости, ни презрения, только твёрдая уверенность. — Нортон, ты должен извиниться перед Василисой. Не потому, что так требуют правила, а потому, что это правильно. В комнате повисла тишина — напряжённая, звенящая, в которой каждый слышал, как громко стучит собственное сердце. И все, от мала до велика, ждали, что скажет Нортон. Девочка вскрикнула: щеку будто обожгло пламенем. Все посмотрели на Нортона-старшего со злостью. Ну почти все. Нортон-старший быстро отпер дверь и толкнул дочь внутрь. Лязгнула задвижка, и он удалился. Василиса осталась одна в полной темноте. — Ничего себе… — только и сказала она, осторожно ощупывая скулу: щека, казалось, распухла. Да, не так она представляла встречу с отцом. Ну где же хоть одна улыбка для нее, хоть один теплый взгляд? Какие еще возникают эмоции при встрече с родными людьми после долгой разлуки? Малейшее проявление интереса, симпатии, простого любопытства: где была, как жила, чем занималась? Вместо этого — холод, равнодушие, отстраненность, пощечина. При воспоминании о последней губы у Василисы задрожали. Зачем ей такой отец? Не лучше ли было и дальше ничего не знать друг о друге? Василиса замерла.Она снова и снова прокручивала в голове каждую фразу, каждый жест отца — и не находила ни одной зацепки, ни одной детали, которая объяснила бы, почему он так с ней поступил. «Это правда… — думала она. — Почему он так со мной? Почему ни слова, ни взгляда, ни намёка на то, что он хоть немного скучал? Разве я настолько… неправильная? Настолько не та, кого хочется видеть рядом?» В груди снова поднималась та самая колючая волна — не просто обида, а что-то глубже, будто из-под ног выбили опору, на которую она даже не замечала, что опирается. И от этого становилось ещё страшнее: если даже отец — тот, кто должен был быть самым надёжным, самым своим, — смотрит на неё как на чужую, то кто тогда вообще сможет её понять? Она крепко сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — эта маленькая боль помогала держаться, не рассыпаться прямо здесь, не дать слезам снова пролиться. «Может, я просто чего-то не знаю, — пыталась она найти хоть какое-то оправдание, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — Может, у него есть причина… какая-то важная, тяжёлая, о которой я не догадываюсь. Может, он не умеет по-другому. Может, это не про меня, а про него самого…» Но чем больше она пыталась всё объяснить, тем тоньше становилась эта соломинка, пока не треснула окончательно. И тогда на смену оправданиям пришло тихое, горькое признание: «А может, и нет никакой причины. Может, он просто… не хочет меня видеть. И с этим мне придётся как-то жить». Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, а потом ещё один — и почувствовала, как чья-то тёплая рука осторожно ложится на её плечо. Не настойчиво, не пытаясь заставить её обернуться, а просто напоминая: ты не одна. Фэш также сидел рядом, не говоря ни слова, будто понимал, что сейчас любые слова будут либо слишком громкими, либо слишком пустыми. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых утешениях. Она тихо, почти шёпотом, сказала: — Я не понимаю… но, наверное, мне не обязательно понимать прямо сейчас. Просто… спасибо, что ты здесь. Фэш чуть крепче сжал её плечо, и этого хватило, чтобы в груди, среди всей этой путаницы и боли, затеплился маленький, но настоящий огонёк: даже если весь мир вдруг стал чужим, в нём всё ещё есть те, кто останется рядом. Нортон наблюдал за этим. С одной стороны ему не нравилось, что этот щенок вот так прямо в наглую обнимают его дочь. А с другой он понимал, понимал всё и поэтому не мешал. Кажется, его не очень-то обрадовала встреча с дочерью. Прошло около часа, и Василиса ощутила, что сильно дрожит. Холодно… Все-таки май только начинается и разгуливать в тоненькой кофточке рановато. Если бы она знала, что ее запрут в сарае, то оделась бы потеплее. Подумав об этом, Василиса хмыкнула. Движение отдалось в щеке легкой болью. Но тем не менее девочка попыталась сосредоточиться. С чего вдруг Эрику вздумалось писать ей записки? Она заметила, как он испугался отца. А Норт выглядел изумленным и заинтригованным — значит, явно ничего не знал о записке. Вздохнув, Василиса крепче обхватила колени руками. Ладно, со всем этим она позже разберется. Но прошло около трех часов, а за ней так никто и не явился. Все молчали. Переваривали всё что услышали. Василиса почувствовала, что глаза начинают слипаться — клонило ко сну. Ведь она целую ночь не спала — читала. И почему здесь так холодно? — Ещё и холодно,— тихо прошептала Лисса. Всё что она слушала в этой зале на переваривала. И безумно было жалко девочку, свою дочь. Она винила себя, за то что поверила Астрогору и бросила её. Но прошлой же не изменить. А вот настоящее... У нее были красивые огненно-красные крылья. — Стоп, что? — Захара ещё раз прочитала строчку. — Это всего лишь сон. — Это не просто сон - это вещий сон. Василиса взмахнула ими — вышло это абсолютно легко, будто она летала всю жизнь. Дивное, невесомое ощущение возникло в самой ее душе, поднимаясь легкими толчками, и вскружило счастьем голову. Василиса взмывала все дальше и дальше, ввысь, наслаждаясь удивительным чувством — радостью свободного парения. Пушистые облака неожиданно сменились звездами, дружелюбно мерцающими вдалеке… И вдруг в мягкой бархатной темноте вспыхнули тысячи огненных лестниц, они заслонили собою все небо. Василиса растерялась и не знала, куда же ей лететь: крылья опалил жар, идущий от пламени тысяч ступенек, стало трудно дышать. «Давай, — прошептал в ухо мягкий шелестящий голос, — поскорей, осталось немного… совсем чуть-чуть, главное, выбери правильную дорогу!» «Нет! — перебил голос другой, более резкий и грубый. — По лестницам из огня нельзя ходить! И кстати, разве она знает, куда идти?» Раздался громкий неприятный смех.Василиса вздрогнула и застыла в нерешительности, замерли неподвижно ее крылья. «Не сдавайся!» — испуганно произнес первый голос. Но девочка почувствовала, как ее понесло назад со страшной силой. Словно кто-то отматывал кадры на кинопленке: мигающие звезды стремительно уплывали вдаль и таяли, превращаясь в чуждые бледнеющие точки, пока их совсем не скрыл густой серый туман, возникший неизвестно откуда. Туман лез в уши, рот, глаза — крылья потяжелели и намокли, пока совсем не обмякли. Руки-ноги Василисы задубели, словно скованные ледяной броней, она не могла пошевелить даже пальцами! Девочка падала вниз, словно камень, сорвавшийся с обрыва, — тихо, стремительно, неумолимо; и видела, как все быстрее приближается земля… Еще немного, и она разобьется! Так страшно, страшно! Холодно!.. — Мама! — закричала Василиса и проснулась. В комнате повисла тяжёлая тишина — не пустая, а будто наполненная всеми теми чувствами, что сейчас бурлили внутри каждого. Все замерли, переваривая прочитанные строки, и даже воздух, казалось, стал гуще, тяжелее, словно впитал в себя тот леденящий ужас падения, который только что пережила Василиса. Миракл медленно опустил взгляд на свои сцепленные пальцы, будто боялся, что если посмотрит на кого‑то, то не удержит рвущиеся наружу слова — и они прозвучат слишком резко, слишком горько. Фэш сидел неподвижно, и только едва заметное напряжение в плечах выдавало, как сильно его задели эти строчки: он будто снова слышал этот отчаянный крик «Мама!» и чувствовал, как от него по коже пробегает холодок. Захара тихо вздохнула и потянулась было к Василисе, но остановилась на полпути — не потому что не хотела её обнять, а потому что вдруг поняла: сейчас любое прикосновение может оказаться слишком сильным, слишком резким для той, кто только что вынырнула из кошмара. Алиса вздрогнула, когда прозвучало это слово — «мама». Оно ударило по чему‑то внутри, отозвалось острой, колючей болью, и на мгновение ей показалось, что стены комнаты чуть сдвинулись, сужая пространство вокруг неё. Она украдкой покосилась на Василису — на её чуть опущенные плечи, на то, как девочка будто старалась стать меньше, незаметнее, — и почувствовала, как к горлу подступает горький ком. Астариус медленно провёл ладонью по древку посоха, будто черпая из него спокойствие, и тихо, но так, чтобы услышали все, произнёс: — Кошмары умеют казаться настоящими. Они забирают у нас дыхание, заставляют сердце биться где‑то в горле, и в ту секунду, когда мы просыпаемся, нам всё ещё кажется, что земля вот‑вот ударит в лицо. Но самое важное — это не то, что было во сне. Самое важное — кто оказывается рядом, когда ты открываешь глаза. Василиса чуть вздрогнула, будто только сейчас по‑настоящему осознала, что она не в том падающем, холодном сне, а здесь, среди своих. Она медленно обвела взглядом комнату, задерживаясь на каждом лице, и вдруг почувствовала, как внутри, сквозь остатки страха, начинает пробиваться что‑то тёплое — не яркое, не громкое, а тихое, как первый луч солнца после долгой ночи. Фэш, заметив этот взгляд, чуть наклонил голову и едва заметно улыбнулся — не широко, не так, чтобы перетянуть на себя внимание, а просто чтобы показать: «Я тут. И я не уйду». Миракл шумно выдохнул, будто сбрасывая с себя тяжесть кошмара, и, стараясь хоть немного разбавить эту густую тишину, тихо пробормотал: — Знаешь, я в детстве тоже часто видел сны, где падаю. И каждый раз, когда просыпался, первым делом хватался за край кровати — просто чтобы убедиться, что она на месте. Так что… если вдруг снова приснится что‑то такое, ты можешь просто… ну, схватиться за что‑нибудь. Или за кого‑нибудь. Мы не дадим тебе упасть. Василиса на секунду задержала дыхание, а потом тихо, почти шёпотом, кивнула. Лисса, услышав эти слова, почувствовала, как внутри что‑то щёлкнуло — не до конца, не до полного облегчения, но достаточно, чтобы она смогла расправить плечи и сделать шаг вперёд. Не большой, не смелый, а осторожный, как будто ступала по тонкому льду, но всё же шаг. — Василиса, — тихо, но твёрдо начала она, глядя прямо на девочку и стараясь вложить в эти слова всё то, что так долго не могла сказать. — Прости меня. Василиса подняла на неё глаза — в них ещё дрожали остатки ночного страха, но теперь к ним примешивалось что‑то новое: не надежда даже, а осторожное, едва уловимое доверие. Она медленно, будто пробуя это чувство на вкус, кивнула. И в этот момент тишина в комнате перестала быть тяжёлой. Она стала другой — не пустой, а наполненной чем‑то хрупким, но настоящим. Чем‑то, что можно было бережно держать в ладонях и потихоньку, день за днём, превращать в нечто крепкое и надёжное. Она лежала на охапке сена, свернувшись калачиком. Несмотря на это, девочка так закоченела, что зуб на зуб не попадал. Снаружи потемнело — наступил вечер. Василиса вскочила и начала размахивать руками и ногами, чтобы согреться. Она несколько раз подпрыгнула, но больно стукнулась о низенькую ветхую балку, вдобавок на нее сверху посыпалась труха. Нет, так не пойдет… И девочка вновь уселась на солому, поджав под себя ноги. Ну и странный сон ей приснился! Красные крылья, лестницы, голоса… Наверное, это от голода. А вот интересно, можно ли так летать в открытом космосе? Нет, там же нет воздуха… Хотя можно ведь научиться задерживать дыхание надолго? Честно говоря, плавала Василиса неважно, а ныряла еще хуже. Но если лететь в вакууме, скажем, одну минутку, вполне можно научиться. Хотя постойте! В космосе наверняка жуткий холод, и, чтобы там выжить, нужна не только способность надолго задерживать дыхание. — О чём ты вообще думаешь? — Ник попытался разрядить обстановку. И у него получилось. — Сама не знаю. Просто пришёл голову. Ее научные и не очень рассуждения были прерваны звуком приближающихся шагов — кто-то крался к сарайчику. Василиса прислушалась. Шаги замерли у самой двери. — Эй, сестричка! — Голос Норта раздался, словно гром среди ясного неба. — Ты там не замерзла? — Зачем же вы пришли? — Диана недоуменно смотрела на близняшек. — Освобождать пришли. Послышался то ли смех, то ли писк. Ага, значит, и Дейла здесь. — Рыжая-рыжая! — затянул Норт. Василиса подняла глаза к потолку и вздохнула. Опять то же самое! Она решила не отвечать. Может, ее кровным родственничкам вскоре надоест издеваться, и они уйдут восвояси? — Если ты не хочешь с нами разговаривать, то мы не скажем, что велел передать тебе отец, — тоненьким голоском сообщила Дейла. И Василиса не выдержала: — Что? Что он велел передать? — Отец просил сказать… — медленно начал Норт, — что ты… рыжая-бесстыжая дурочка! Раздался дружный хохот. Кажется, здесь был и самый младший — Ноель… Интересно, Эрик тоже здесь? — Нет, его там не было. Подождав, пока они успокоятся, Василиса настойчиво повторила: — Так что же сказал отец? Или в твоем крохотном мозгу, Норт, не уместилась эта информация? — Хорош, Мегахорош, — Лёшка пытался подбодрить Василису. Василиса покраснела от слов друга. Атмосфера в комнате постепенно стало спокойной. БАХ! Дверь сарайчика выдержала сильный удар снаружи. Василиса впервые обрадовалась, что та крепко заперта. — Ах, как благородно, Норт, вызволять меня таким способом! — Туда его! — Захара! — Что? Я же правду говорю. — Отец велел нам освободить тебя вечером, — прошипел Норт зловеще, — но госпожа Азалия сказала, что вечер долгий и нам можно не торопиться… Угадай, кого мы послушаем? — Ну так и убирайтесь к своей нянечке, маленькие детки! Василиса расстроенно плюхнулась обратно на сено. Так и знала, что ничего из этого разговора не выйдет. — Ладно, не кипятись, — неожиданно произнес Норт примирительным тоном.— У меня есть одно предложение… — Какое? — сразу насторожилась Василиса. — Мы тебя выпустим, если ты расскажешь, от кого та записка и что в ней, — равнодушным голосом произнес Норт. Он кашлянул, стараясь скрыть истинные чувства. — Ну, что скажешь? — Надеюсь ты не рассказала? Мысли Василисы понеслись одна быстрее другой. Видимо, Эрик пока что ничего не сообщил брату о записке. Значит, это не розыгрыш… — Она все равно не расскажет, — пропищала вдруг Дейла, — наврет нам сейчас с три короба… — Во-во. — Нет, расскажу, — поспешила заверить Василиса. Мысль о возможном освобождении взволновала ее необычайно. — Только я почти уверена, что вам этого говорить не стоит. Норт хмыкнул. — Ты, главное, скажи! А мы уж сами решим, стоит или не стоит. — Сначала откройте дверь, мне и так уже надоело кричать! — Как там Лёшка сказал: Мега хорош, — Ник улыбнулся, глядя на Василису. — Норт надеюсь это не такой тупой? — Марк уставился на друга. Тишина и, потупившийся взгляд мальчика, сказал всё за него. Марк хлопнул себя по лбу. Василиса на цыпочках подошла к двери. В саду было очень темно, но через щели пробивалось слабое пятно света. «Взяли с собой фонарик, что ли?» Снаружи шло совещание. Наконец Норт опять стукнул в дверь. — Ладно, мы тебя выпустим… Только не вздумай убежать, — угрожающе предупредил он. Опять послышался шлепок по лбу. Луч света метнулся ближе. Послышался лязг открываемой задвижки. Василиса поняла — сейчас или никогда. Она изо всех сил толкнула дверь. Раздался чей-то хриплый вскрик и звон разбитого стекла. Василиса стрелой выскочила наружу, на ходу увернувшись от чьих-то протянутых рук, и, судя по писку, раздавшемуся где-то снизу, нечаянно сбила с ног Дейлу. После чего припустила к дому напролом через кусты и клумбы, ориентируясь только на свет, льющийся из окон, — такая была вокруг темнота. Василиса не обращала внимания на проклятия и угрозы, несшиеся ей вслед. Свобода! — Ура глава закончилась,кто следующий? — Ну и тяжёлая глава. — Нортон, друг, я тебе такого не ожидал. — Так всё успокоились, кто следующий читать? — Можно я? — Хорошо Диана, держи. — Итак я начинаю: " Вход за большими часами".