Моя сексуальная начальница.

Новая неделя накрыла компанию жаркой, душной волной — и дело было вовсе не в калифорнийском солнце, которое плавило асфальт за панорамными окнами. Дело было в том, что происходило между Вай и Кейтлин. Всё изменилось. Неуловимо, но радикально. Офис жил своей привычной жизнью: клавиатуры стрекотали, как сотни маленьких пишущих машинок, принтер в углу всё так же зажевывал бумагу, Маркус всё так же воевал с кофемашиной на третьем этаже, которая, кажется, обладала личной вендеттой против стажёров. Но в воздухе между Вай и Кейтлин появилось что-то новое. Что-то наэлектризованное. Что-то опасное. Что-то, от чего у Вай перехватывало дыхание каждый раз, когда она слышала стук этих каблуков. Теперь, когда Кейтлин проходила через опенспейс — прямая, безупречная, с неизменной серебряной ручкой в руке, — её взгляд всегда, всегда находил Вай. И это был не тот холодный, оценивающий взгляд, которым она окидывала других сотрудников — быстрый, скользящий, ничего не выражающий. Этот взгляд был другим. Тяжёлым. Горячим. Он скользил по лицу Вай, как прикосновение, — по скулам, по губам, по шее, по обнажённым предплечьям с татуировками, которые выглядывали из-под закатанных рукавов рубашки. Задерживался на губах — всего на долю секунды, но достаточно, чтобы Вай чувствовала этот взгляд физически. Кейтлин смотрела на неё так, будто видела не сотрудницу, а нечто совсем иное — и это «иное» было сугубо личным, интимным, принадлежащим только им двоим. Так смотрят на любовницу. На тайну. На запретное удовольствие. Вай отвечала тем же. Она больше не прятала глаза. Не отводила взгляд в монитор, как делала это в первые дни. Она смотрела в ответ — дерзко, с вызовом, с лёгкой усмешкой в уголках губ. Их глаза встречались через опенспейс — через стеклянные стены переговорных, через толпу коллег на обеде, через расстояние в двадцать футов, разделявшее их рабочие места, — и каждый раз это было как удар током. Как безмолвный диалог, полный обещаний. Как секрет, который они делили на виду у всех. «Я помню вкус твоей кожи». «Я помню твои стоны». «Я хочу ещё». «Сегодня?» «Всегда». Мэл, конечно, заметила. Она была слишком наблюдательна, слишком умна, чтобы не заметить. Однажды, во вторник, когда Вай в очередной раз проводила Кейтлин взглядом до дверей её кабинета — проводила так, будто от этого зависела её жизнь, — Мэл откашлялась и тихо, не отрываясь от монитора, произнесла: — Знаешь, если вы будете сверлить друг друга глазами ещё интенсивнее, тут начнётся спонтанное возгорание. И отдел пожарной безопасности выпишет нам штраф. Вай поперхнулась кофе, закашлялась, вытирая рот рукавом. — Я не понимаю, о чём ты, — выдавила она, чувствуя, как горят щёки. — Конечно, — Мэл поправила очки, и в её голосе звенела ирония. — А я — королева Англии. И мой лабрадор — наследный принц. Вай бросила в неё скомканной бумажкой. Мэл поймала её, не глядя, и отправила в корзину точным броском. Но она не давила. Мэл никогда не давила. Просто бросила ещё один долгий, изучающий взгляд поверх очков — взгляд, который говорил: «Я всё вижу, но я не лезу», — и вернулась к своим таблицам. В среду случилось первое совещание, которое перешло все границы. Это был еженедельный отчёт отдела аналитики. Конференц-зал, длинный стол красного дерева, проектор, скучные графики на экране. Харрисон бубнил что-то о показателях за третий квартал — его голос был монотонным, как гул кондиционера, — и большинство сотрудников откровенно клевали носом. Келли рисовала цветочки в блокноте. Том проверял почту под столом. Маркус, казалось, вообще спал с открытыми глазами. Вай должна была представлять сводку по контейнерным перевозкам. Она встала, поправила рубашку, одёрнула джинсы — Харрисон давно махнул рукой на её внешний вид, — подошла к экрану и начала говорить. Сухие цифры, таблицы, проценты, анализ пропускной способности портов Западного побережья. Её голос звучал ровно, профессионально, уверенно. Она знала свою работу. Она была хороша в ней. Но всё это время она чувствовала на себе взгляд Кейтлин. Тяжёлый. Жаркий. Прожигающий насквозь. Кейтлин сидела во главе стола — прямая, безупречная, в тёмно-бордовой блузке и серой юбке-карандаше. Её волосы были распущены и уложены мягкими волнами, одна прядь небрежно спадала на плечо, и Кейтлин то и дело заправляла её за ухо — медленно, рассеянно, не отрывая взгляда от Вай. Она выглядела как всегда — как ожившая фотография из делового журнала, как воплощение корпоративной богини, как женщина, которая стоит больше, чем весь этот этаж вместе взятый. Но её глаза... её глаза говорили совсем не о бизнесе. Она смотрела на Вай так, будто они были одни в этом зале. Будто не было ни Харрисона, ни Тома с его чаем, ни Келли с её цветочками. Её взгляд скользил по губам Вай — по тому, как они двигались, произнося слова о логистических цепочках и тоннаже контейнеровозов, — и Вай вдруг осознала, что Кейтлин вообще не слушает, что она говорит. Она смотрит на то, как она это делает. На то, как её губы смыкаются и размыкаются. На то, как её язык касается нёба на сложных терминах. На то, как двигается её горло, когда она сглатывает. Кейтлин слегка прикусила нижнюю губу — едва заметно, на какую-то долю секунды, но Вай увидела. И чуть не забыла, на какой цифре остановилась. Сердце пропустило удар. Щёки вспыхнули. Она закашлялась, сделала глоток воды из стоявшего на трибуне стакана и продолжила — надеясь, что голос звучит ровно, а не так, будто она только что пробежала стометровку. Когда Вай закончила и вернулась на своё место, её колени были ватными. Она чувствовала, как горят щёки, как дрожат пальцы, как бешено колотится сердце. Мэл покосилась на неё, но ничего не сказала — только чуть приподняла бровь и вернулась к своему ежедневнику. Совещание подходило к концу. Харрисон собирал бумаги, постукивая стопкой по столу, чтобы выровнять края. Том допивал свой чай. Келли закрыла блокнот с цветочками. Сотрудники начали подниматься, задвигая кресла, — кожаные спинки скрипели, подошвы шаркали по паркету. Гул голосов заполнил зал: обсуждение планов на обед, жалобы на принтер, сплетни о новом стажёре из маркетинга. И тут голос Кейтлин — низкий, бархатный, властный — разрезал этот гул, как скальпель: — Мисс Лейнс, задержитесь, пожалуйста. У меня есть несколько вопросов по вашему отчёту. Раздел по панамским маршрутам требует уточнения. Вай замерла на полпути к двери. Её спина напряглась. Пальцы, сжимавшие блокнот, побелели. Она медленно обернулась. Мэл бросила на неё быстрый взгляд — в нём читалось всё сразу: тревога, понимание, лёгкая, едва заметная усмешка. Она ничего не сказала. Просто чуть сжала плечо Вай — короткое, ободряющее прикосновение, — взяла свой ежедневник и вышла вместе с остальными. Последней выходила Келли. Она обернулась у двери, нахмурилась — кажется, она что-то заподозрила, — но Том потянул её за рукав, и дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина. Густая. Звенящая. Наполненная тем, что не требовало слов. Вай и Кейтлин остались вдвоём в пустом конференц-зале. Солнце заливало длинный стол красного дерева ярким полуденным светом. Пылинки танцевали в этих лучах, медленно кружась в неподвижном воздухе. Где-то на стене тихо гудел проектор, всё ещё высвечивая на экране последний слайд с графиком. Пахло кофе, бумагой, лимонным освежителем — и тем самым запахом, который Вай узнала бы из тысячи. Дождь, мох, что-то тёплое и древесное. Запах Кейтлин. Кейтлин не двигалась. Она сидела во главе стола, откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу. Юбка-карандаш натянулась на бедре. Она смотрела на Вай — и её глаза горели. Голубые, как газовое пламя, с расширенными до предела зрачками. Губы изогнулись в лёгкой, хищной усмешке. Она была похожа на кошку, которая только что дождалась, пока все уйдут, чтобы остаться с мышью наедине. Только мышь в этой метафоре тоже была не промах. — Подойди, — произнесла она. Не просьба. Приказ. Низкий, бархатный, проникающий под кожу, как тепло от камина. Вай подчинилась. Она медленно — очень медленно — положила блокнот на стол, обошла длинный ряд кресел и остановилась рядом с Кейтлин. Её тень упала на стол, на бумаги, на руки Кейтлин, сложенные на подлокотниках. Она стояла достаточно близко, чтобы видеть, как пульсирует тонкая голубая жилка на виске Кейтлин. Чтобы чувствовать жар её тела. Чтобы слышать её дыхание — всё ещё ровное, но уже чуть более частое, чем обычно. Кейтлин поднялась — медленно, плавно, как большая кошка, разминающая мышцы перед прыжком. Её каблуки простучали по паркету — два шага, — и вот она уже стоит вплотную к Вай. Грудь почти касается груди. Колени почти касаются коленей. Её лицо — безупречное, точеное, с этими дьявольски-голубыми глазами — находится в нескольких дюймах от лица Вай. — Знаешь, — прошептала Кейтлин, и её голос был низким, хриплым, тем самым, от которого у Вай подгибались колени, — ты так сексуально рассказываешь о контейнерных перевозках, что я едва сдерживалась, чтобы не наброситься на тебя. Её пальцы поднялись и коснулись воротника рубашки Вай. Медленно провели по ткани вниз — к первой пуговице. Ко второй. К третьей. — Твои губы, — продолжала она шёпотом, и её дыхание обжигало кожу Вай. — То, как они двигаются. То, как твой язык касается нёба на этих чёртовых цифрах. Ты вообще представляешь, что ты со мной делаешь? Вай сглотнула. Горло пересохло. Она смотрела в эти голубые глаза и чувствовала, как плавится внутри. — Покажешь? — прошептала она дерзко, и уголок её рта приподнялся в усмешке. Этого было достаточно. Кейтлин набросилась на неё — резко, жадно, как изголодавшийся хищник. Её руки вцепились в плечи Вай, толкнули её к столу — бёдра Вай врезались в край столешницы, и бумаги Харрисона веером разлетелись по полу. Их губы столкнулись — голодно, яростно, — и это был не нежный поцелуй, а схватка. Кейтлин кусала её нижнюю губу, тянула на себя, врывалась языком в горячий рот. Вай отвечала тем же — её пальцы зарылись в синие волны волос, сжали их, потянули, и Кейтлин застонала в поцелуй. — Ты моя, — прошептала Кейтлин, отрываясь от губ Вай и прокладывая дорожку из поцелуев по её шее. — На этом столе. В этом зале. Где угодно. Ты моя. Она рванула рубашку Вай — пуговицы брызнули в стороны, застучали по паркету. Её губы сомкнулись на ключице — горячие, влажные, требовательные. Её руки скользнули под ткань, ощупывая каждый мускул, каждую татуировку. Вай застонала, запрокидывая голову, и сама потянулась к блузке Кейтлин — её пальцы, дрожащие от желания, расстёгивали перламутровые пуговицы одну за другой. Блузка соскользнула с плеч, открывая чёрное кружево бюстгальтера, и Вай прижалась губами к ямочке между ключицами — туда, где лежал голубой камень на серебряной цепочке. Они двигались быстро, отчаянно, как будто завтра не наступит. Юбка Кейтлин задралась до талии. Джинсы Вай сползли до колен. Кейтлин усадила Вай на край стола, встала между её разведённых ног, и её пальцы скользнули внутрь — горячие, властные, умелые. Вай закричала — громко, не сдерживаясь, — и её крик эхом разнёсся по пустому конференц-залу. Кейтлин зажала ей рот ладонью — не сильно, но настойчиво, — и прошептала в ухо: — Тише. Здесь всё ещё офис. Хотя... — она усмехнулась, — мне нравится, как ты кричишь. Она двигалась внутри Вай быстро, ритмично, глубоко — с той самой уверенностью, которая сводила Вай с ума. Её большой палец нашёл клитор и начал выводить круги — идеально синхронно с движениями внутри. Вай всхлипывала, впивалась пальцами в плечи Кейтлин, оставляя синяки, и Кейтлин это нравилось. Она наклонилась к уху Вай и прошептала — низко, хрипло, с оттенком собственнической гордости: — Ты моя, Вайолет. Только моя. И я хочу, чтобы ты это запомнила. Оргазм накрыл Вай сокрушительной волной. Она кончила с громким, сдавленным криком — Кейтлин снова зажала ей рот, на этот раз поцелуем, глотая её стоны, — и её тело сотрясалось в руках Кейтлин, пока та вела её через каждую волну. Пальцы Кейтлин не останавливались, пока Вай не обмякла на столе — обессиленная, дрожащая, счастливая. Потом они быстро привели себя в порядок. Вай подобрала с пола остатки рубашки — пуговицы были безнадёжно потеряны, — и завязала её узлом на животе. Кейтлин застегнула блузку, поправила юбку, одёрнула пиджак. Через пять минут они выглядели почти так же, как до совещания. Почти. Только лёгкий румянец на щеках Кейтлин и припухшие губы Вай выдавали их с головой. Кейтлин подошла к Вай вплотную, провела большим пальцем по её нижней губе, стирая следы поцелуя, и прошептала: — До вечера, мисс Лейнс. У меня будет ещё пара вопросов по отчёту. Вай усмехнулась, поправила узел на рубашке и направилась к двери. — Как скажете, мисс Кирамман. В четверг они повторили это в кабинете Кейтлин. Вай зашла «обсудить отчёт» — и через пять минут уже сидела на столе Кейтлин, обхватив её бёдра ногами, пока та двигалась внутри неё — быстро, жарко, без единого слова. В пятницу — снова. На этот раз Кейтлин сама пришла к столу Вай в конце рабочего дня, когда опенспейс опустел и даже Мэл ушла домой. Она наклонилась к уху Вай — та как раз закрывала последнюю таблицу, — и прошептала: «Зайди ко мне. Сейчас. Я хочу тебя». И Вай зашла. И они снова трахались — жадно, быстро, срывая одежду прямо на ходу. Это была зависимость. Наркотик. Они не могли остановиться. И не хотели.

∆∆∆

Наступил новый понедельник. Утро началось как обычно — с золотого калифорнийского солнца, которое заливало вестибюль через стеклянный потолок, с запаха свежемолотого кофе из ларька на первом этаже, с гула голосов и стука каблуков по мраморному полу. Охранник Фрэнк приветствовал сотрудников своей неизменной улыбкой, приподнимая фуражку. Лифты сновали вверх-вниз, перевозя потоки людей. Вай, как всегда, чуть опаздывала. Она вбежала в вестибюль, на ходу допивая кофе и поправляя сумку на плече, и успела втиснуться в лифт в последний момент, когда двери уже почти закрылись. Она протиснулась между Томом и каким-то незнакомым стажёром, и двери сомкнулись за её спиной. Кейтлин уже была внутри. Она стояла у задней стены — прямая, безупречная, как лезвие. На ней была тёмно-синяя юбка-карандаш, обтягивающая бёдра ровно настолько, чтобы это было профессионально, но до чёртиков соблазнительно. Ткань мягко мерцала в свете ламп, переливаясь глубокими синими оттенками. Чёрные матовые колготки подчёркивали длину её ног — стройных, бесконечных, с изящными щиколотками и острыми коленями. Белая шёлковая блузка с воротником-стойкой была застёгнута на все пуговицы, кроме верхней — та была расстёгнута ровно настолько, чтобы открыть ямочку между ключицами и тонкую серебряную цепочку с голубым камнем, который ловил свет и вспыхивал искрой при каждом движении. Тёмно-синие волосы были распущены и уложены мягкими волнами, струящимися по плечам, — одна прядь была небрежно заправлена за ухо, открывая серебряную серёжку. Лёгкий макияж — тушь, делающая ресницы бесконечными, нюдовая помада на идеально очерченных губах, капля румян на высоких скулах — делал её лицо ещё более точеным, ещё более аристократичным. Она была неотразима. Как всегда. Чёрт бы её побрал. Их глаза встретились в отражении стальных дверей лифта. Серые против голубых. Вай чуть не поперхнулась кофе — горячая жидкость обожгла горло. Кейтлин едва заметно улыбнулась — одними уголками губ, так незаметно, что никто, кроме Вай, не увидел бы, — и отвела взгляд, продолжая листать что-то в своём телефоне. Как ни в чём не бывало. Как будто не она трахала Вай на своём столе три дня подряд. Как будто не она шептала «ты моя» ей на ухо, заставляя кончать снова и снова. Как будто между ними ничего не было. Лифт наполнялся людьми на каждом этаже. Воздух становился всё более спёртым, смешивая запахи духов, кофе, утренней свежести и чьего-то слишком резкого одеколона. Келли, розовощёкая и жизнерадостная, втиснулась на пятом этаже и тут же защебетала о своих выходных — кажется, она сходила на свидание с каким-то парнем из IT, и он оказался «ну таким милым, Вай, ты не представляешь!». Том втиснулся следом с неизменной чашкой зелёного чая. Пара стажёров что-то обсуждала в углу, склонившись над одним телефоном. Кто-то зевал, прикрывая рот ладонью. Кто-то листал почту. Лифт был битком набит, и Вай стояла, зажатая между Келли и Томом, чувствуя спиной чей-то локоть, а плечом — чью-то сумку. Но всё, что она чувствовала на самом деле, — это взгляд Кейтлин. Она стояла у задней стены, и Вай видела её отражение в полированных дверях. Видела, как голубые глаза скользят по ней — по растрёпанным розовым волосам, по закатанным рукавам рубашки, обнажающим татуировки, по рваным джинсам на коленях. Видела, как Кейтлин чуть прикусывает губу — едва заметно, — и от этого простого жеста у Вай пересыхало во рту. Она хотела, чтобы все исчезли. Чтобы лифт остановился между этажами и они остались вдвоём. Чтобы она могла развернуться, прижать Кейтлин к стене и... Дзынькнул четырнадцатый этаж. Двери открылись. Момент был упущен. Кейтлин вышла первой — разумеется. Она всегда выходила первой. Её каблуки застучали по ковровому покрытию — мерно, уверенно, как метроном, отсчитывающий ритм офисной жизни. Она шла к своему кабинету через опенспейс, и сотрудники, попадавшиеся ей навстречу, расступались, как вода перед носом корабля. Они приветствовали её кивками и торопливыми «доброе утро, мисс Кирамман». — Доброе утро, Стивен, — её голос звучал ровно, вежливо, профессионально. Она чуть улыбнулась — лёгкой, дежурной улыбкой, которая не затрагивала глаз. — Как прошли выходные? Как ваша дочь, поправилась? — Да, мисс Кирамман, спасибо, уже лучше, — Стивен просиял, польщённый тем, что генеральный директор помнит о его дочери. — Доброе утро, Аманда. Отчёт по маркетингу у меня на столе, я ознакомлюсь до обеда. — Конечно, мисс Кирамман. — Доброе утро, Маркус. Вы сменили принтер? — Д-да, мисс Кирамман! — Маркус чуть не выронил папку и покраснел до корней волос. Он всё ещё не привык, что генеральный директор знает его по имени. Каждый раз это вызывало у него лёгкий шок. Кейтлин скрылась в своём кабинете. Стеклянная дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Жалюзи были приспущены — как всегда, — но Вай видела её силуэт за стеклом. Прямая спина, расправленные плечи, изящный профиль. Она села за стол, включила компьютер — и превратилась в мисс Кирамман, генерального директора. Женщину из стали и льда. Неприступную крепость. Вай выдохнула. Она даже не заметила, что задерживала дыхание. — Ты выглядишь так, будто только что увидела призрака, — заметила Мэл, уже сидевшая за их столом. Она подняла голову от монитора и посмотрела на Вай поверх очков. — Кофе слишком крепкий, — машинально ответила Вай, плюхаясь в своё кресло и крутанувшись пару раз по привычке. — Ты говоришь это каждый понедельник, — Мэл отпила свой латте на соевом. — Придумай новое оправдание. — Понедельник — слишком понедельничный. — Уже лучше. Но всё равно не верю. Вай отмахнулась и включила компьютер. На экране загрузился корпоративный логотип «HH» — две переплетённые буквы на тёмно-синем фоне, — и система приветствовала её. Она попыталась сосредоточиться на работе. Открыла почту — двадцать семь непрочитанных писем. Открыла Excel — пустые ячейки уставились на неё, как сотни безразличных глаз. Но мысли всё время возвращались к женщине за стеклянными стенами углового кабинета. К её губам. К её пальцам. К тому, как она шептала «ты моя, Вайолет, только моя». К тому, как её глаза горели в полумраке конференц-зала. Время тянулось. Часы на мониторе отсчитывали минуты с издевательской медлительностью. 9:47. 10:12. 10:38. Вай проверила цифры в отчёте, нашла ошибку, исправила. Мэл что-то обсуждала с Томом у доски с маркерами. Келли прошла мимо с очередной порцией кофе и печеньем. Принтер снова зажевал бумагу — Маркус, чертыхаясь, полез его чинить. В 10:45 по опенспейсу прокатилась волна оживления. Сотрудники начали собираться в конференц-зал — еженедельный отчёт. Том взял свой чай и папку с бумагами. Келли захватила блокнот и новую ручку с блёстками. Маркус, отряхивая руки после битвы с принтером, поспешил за всеми. Вай взяла свой ежедневник, ручку и стаканчик с остатками остывшего кофе. Мэл уже ждала её, поправляя очки — верный признак того, что она готова к очередному скучному совещанию. — Идём? — спросила она. — Идём. Конференц-зал постепенно наполнялся. Сотрудники рассаживались по местам, перешёптываясь, раскладывая бумаги, открывая ноутбуки. Солнце заливало длинный стол красного дерева ярким утренним светом, и в его лучах пылинки танцевали, как золотая пыль. Проектор уже гудел, высвечивая на большом экране заставку с логотипом «HH» — две переплетённые буквы на тёмно-синем фоне. Пахло кофе, бумагой, лёгким лимонным освежителем и — едва уловимо — духами Кейтлин, которые, казалось, уже навсегда въелись в обивку кресел в этом зале. И все ждали. Ждали Харрисона — начальника отдела, который обычно вёл собрание. Его кресло во главе стола пустовало. Ноутбук был закрыт. Бумаги не разложены. Минуты шли — 10:52, 10:57, 11:03, — а Харрисона всё не было. Сотрудники начали беспокойно переглядываться. Келли проверила часы и нахмурилась. Том отставил чай и полез в телефон — проверить, не прислал ли Харрисон сообщение. Маркус нервно грыз ручку. Гул голосов стал громче — «где он?», «может, заболел?», «может, совещание отменили?», «может, пробки?». Вай сидела на своём обычном месте, рядом с Мэл, и рассеянно крутила ручку в пальцах. Металлический корпус мелькал между пальцев — туда-сюда, туда-сюда. Она думала о Кейтлин. О том, как та смотрела на неё в лифте. О том, как её губы изогнулись в лёгкой, едва заметной усмешке. О том, что будет после совещания. Может быть, Кейтлин снова попросит её задержаться. Может быть... Дверь конференц-зала открылась, и в проёме возникла Кейтлин Кирамман. Тишина упала на зал, как топор. Не просто тишина — звенящая, наполненная напряжением пауза, которая случается за секунду до того, как хищник прыгает на добычу. Сотрудники замерли. Ручки перестали стучать по блокнотам, ноутбуки перестали жужжать, даже вечно жующий Маркус перестал жевать и застыл с открытым ртом, в котором виднелся недоеденный крекер. Все взгляды — десятки взглядов — устремились к двери, где стояла она. Генеральный директор. Женщина, которая за две недели перевернула жизнь компании — и жизнь Вай — с ног на голову. Кейтлин вошла в зал медленно, с той особой, текучей грацией, которая заставляла воздух вокруг неё сгущаться. Её каблуки — чёрные, острые, смертоносные — стучали по паркету размеренно, как метроном. Каждый шаг отдавался в тишине эхом, и Вай могла бы поклясться, что слышит этот звук даже сквозь гул собственной крови в ушах. На Кейтлин был безупречный тёмно-синий костюм — юбка-карандаш, обтягивающая бёдра с точностью хирургического скальпеля, и приталенный пиджак на одной пуговице, под которым белела шёлковая блузка с воротником-стойкой. Чёрные матовые колготки облегали стройные ноги, спускаясь к изящным щиколоткам и туфлям на шпильке. Тёмно-синие волосы были уложены мягкими волнами, струящимися по плечам, и одна прядь — та самая, которую Вай так часто заправляла ей за ухо в минуты близости, — небрежно спадала на лицо. Лёгкий макияж подчёркивал острые скулы и делал голубые глаза ещё более пронзительными, ещё более ледяными. Она прошла к своему месту во главе стола — но не села. Остановилась за спинкой кресла, положила на неё руки и обвела зал взглядом. Медленным. Оценивающим. Властным. Так смотрит королева на своих подданных, прежде чем позволить им сесть. Вай почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот взгляд. Она видела его в других обстоятельствах — в полумраке кабинета, в тишине конференц-зала после совещаний, в те моменты, когда Кейтлин смотрела на неё и говорила: «Ты моя». Но сейчас этот взгляд был публичным. И от этого — ещё более опасным. Кейтлин наконец опустилась в кресло. Сделала она это медленно, с королевским достоинством, не сводя глаз с зала. Затем закинула ногу на ногу — движение было плавным, текучим, и юбка-карандаш натянулась на бедре, обрисовывая его контур. Она откинулась на спинку кресла, положила руки на подлокотники — длинные пальцы с идеальным маникюром обхватили чёрную кожу, — и в этой позе было столько доминантности, столько скрытой силы, что воздух в зале, казалось, стал плотнее. Она не просто сидела. Она занимала пространство. Она владела этим залом, этим столом, этими людьми — и все это знали. Даже те, кто не хотел признавать. Вай сглотнула. Её рот внезапно пересох. Она смотрела на Кейтлин — на то, как та сидит, закинув ногу на ногу, как её спина пряма, как подбородок приподнят, как тонкие пальцы сжимают подлокотники, — и чувствовала, как внутри всё скручивается в тугой, горячий узел. Это было невозможно. Она сидела в двадцати футах от неё, в окружении коллег, под ярким утренним светом, — и всё равно хотела её так, что перехватывало дыхание. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Ровно через минуту после Кейтлин дверь конференц-зала снова открылась. На этот раз быстро, нервно, с лёгким стуком ручки о стену. Вошёл мистер Харрисон. Он явно спешил — и явно нервничал. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, сейчас было чуть краснее обычного. На лбу блестела испарина, хотя кондиционер работал исправно. Он прижимал к груди толстую папку с бумагами, из которой торчали разноцветные стикеры-закладки, и на ходу поправлял галстук — дёргал узел туда-сюда, пытаясь выровнять его, но делая только хуже. Галстук — тёмно-бордовый в синюю полоску — съехал набок и теперь торчал под неестественным углом. — Прошу прощения за задержку, коллеги, — пробормотал он, проходя к своему месту. Его голос звучал чуть запыхавшимся. Он бросил папку на стол рядом со своим местом — не аккуратно положил, а именно бросил, и бумаги чуть не выскользнули наружу. Харрисон машинально придержал их рукой и наконец поднял глаза на Кейтлин. В его взгляде читалась смесь уважения и лёгкого страха — как у школьника, который опоздал на урок к самому строгому учителю. Кейтлин смотрела на него — спокойно, выжидающе, без тени эмоций. Она не хмурилась. Не улыбалась. Просто смотрела — и этот взгляд был тяжелее любой критики. Харрисон облизал губы — нервный, почти непроизвольный жест. Кончик языка быстро скользнул по пересохшим губам, и он снова дёрнул галстук, поправляя его. — Мисс Кирамман, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на просьбу. Просьбу о разрешении. О дозволении. Кейтлин выдержала паузу. Долгую. Мучительную. Она смотрела на Харрисона, и весь зал смотрел вместе с ней. Тишина звенела, как натянутая струна. Вай видела, как на виске Харрисона пульсирует жилка. Видела, как он снова облизал губы. Видела, как его пальцы, лежавшие на папке, чуть дрогнули. А потом Кейтлин медленно, царственно кивнула. Одно движение подбородком — короткое, скупое, но полное такого достоинства, будто она даровала аудиенцию. — Можем начинать, — произнесла она своим низким, бархатным голосом, и эти два слова прозвучали как королевский указ. Харрисон, получив королевское дозволение, заметно расслабился — но лишь отчасти. Его плечи чуть опустились, хватка на папке ослабла, и он, поправив галстук в последний раз (тот всё ещё сидел криво, но уже не так катастрофически), приступил к ведению собрания. — Итак, коллеги, — начал он, открывая папку и раскладывая перед собой бумаги. — Начнём с общего обзора за прошедшую неделю. Показатели по Западному побережью стабильны, но есть несколько моментов, на которые я хотел бы обратить ваше внимание... Его голос звучал ровно, профессионально, но Вай заметила, как он то и дело бросает быстрые взгляды на Кейтлин — проверяет, не перебивает ли она, не хмурится ли, не собирается ли добавить что-то. Кейтлин сидела в своём кресле неподвижно, как статуя, и это молчаливое присутствие действовало на Харрисона сильнее любых слов. Первый отчёт представлял Том из логистики. Он поднялся со своего места, подошёл к экрану и начал рассказывать о маршрутах, о задержках в портах, о новых контрактах с перевозчиками. Его голос был монотонным, успокаивающим, и Вай на секунду поймала себя на том, что её мысли уплывают куда-то далеко — к синему шёлку блузки, к голубым глазам, к пальцам, сжимающим подлокотники кресла. Она заставила себя сосредоточиться на графиках. Получилось не сразу. — ...и в целом, — закончил Том, — мы наблюдаем прирост эффективности на три и две десятых процента по сравнению с аналогичным периодом прошлого квартала. — Спасибо, Том, — кивнул Харрисон. — У кого-нибудь есть вопросы? Вопросов не было. Кейтлин чуть наклонила голову — жест, который мог означать что угодно: одобрение, сомнение, скуку. Том вернулся на место с явным облегчением. Следующей была Келли. Она докладывала о бюджете — цифры, цифры, бесконечные цифры, — и её голос, высокий и слегка дрожащий от волнения, разносился по залу. Она явно нервничала: то и дело поправляла блузку, убирала волосы за уши, бросала быстрые взгляды на Кейтлин. Кейтлин слушала молча, закинув ногу на ногу, и её лицо не выражало никаких эмоций. Только пальцы — длинные, тонкие, с идеальным маникюром — медленно вращали серебряную ручку. Туда-сюда. Туда-сюда. Ручка мелькала между пальцев, ловя солнечный свет, и Вай засмотрелась на это движение. Когда Келли закончила и села на место, её щёки пылали. Она выдохнула так громко, что сидевший рядом Маркус тихо прыснул в кулак. Харрисон строго посмотрел на него — Маркус тут же сделал серьёзное лицо и уставился в свой блокнот. Потом выступала Аманда из маркетинга — сухо, деловито, с идеально отрепетированной речью. Она держалась уверенно, не боялась смотреть Кейтлин в глаза и даже позволила себе лёгкую шутку про «креативный хаос» в её отделе. Кейтлин не улыбнулась, но и не нахмурилась — для неё это было почти комплиментом. Аманда вернулась на место с видом победительницы. Затем — Стивен из отдела продаж. Его доклад был длинным, обстоятельным, полным графиков и диаграмм. Он говорил о росте, о новых рынках, о перспективах экспансии в Азию. Кейтлин слушала его внимательнее, чем предыдущих докладчиков, — она даже подалась чуть вперёд, и ручка в её пальцах на секунду замерла. Потом задала вопрос — короткий, точный, как скальпель. Стивен ответил уверенно. Кейтлин кивнула — едва заметно, но достаточно, чтобы Стивен просиял. Время тянулось. Солнце за окнами поднималось выше, и свет в конференц-зале становился ярче, золотистее. Пахло кофе, бумагой и — едва уловимо — духами Кейтлин, которые, казалось, уже навсегда въелись в обивку кресел. Вай сидела на своём месте, крутила ручку в пальцах и ждала своей очереди. Она знала: сегодня её доклад — один из последних. Она также знала: Кейтлин ждёт именно его. И вот — Харрисон заглянул в свою папку, перелистнул страницу и поднял голову: — А теперь — отчёт по контейнерным перевозкам и анализу пропускной способности портов. Мисс Лейнс, прошу. Вай сглотнула. Горло пересохло мгновенно, будто она не пила целый день. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, а затем — жар. Жар от взгляда, который она ощутила на себе ещё до того, как подняла глаза. Тяжёлый. Горячий. Пристальный. Взгляд Кейтлин, направленный прямо на неё, прожигал насквозь, как лазер. Она поднялась со своего места. Медленно. Колени чуть дрожали — к счастью, под столом этого никто не видел. Мэл бросила на неё быстрый взгляд поверх очков — ободряющий, но с лёгкой тенью беспокойства, — и чуть заметно кивнула. Вай взяла свой ежедневник, ручку и направилась к центру зала, туда, где стояла трибуна и где экран высвечивал логотип «HH». Каждый шаг отдавался в груди эхом. Она чувствовала себя так, будто идёт по минному полю. Или по подиуму. Или по лезвию ножа — сложно было выбрать самую точную метафору. Она знала, что Кейтлин смотрит на неё. Знала, что все остальные тоже смотрят — Харрисон, Келли, Том, Маркус, Аманда, Стивен, — но их взгляды не имели значения. Имел значение только один. Она остановилась у трибуны. Положила ежедневник перед собой, поправила микрофон — хотя он не был нужен, зал был не настолько большим, — и подняла глаза. Кейтлин сидела в своём кресле, закинув ногу на ногу, и смотрела прямо на неё. Её лицо было бесстрастным — профессиональная маска, которую она носила на всех совещаниях, — но глаза... глаза выдавали её с головой. Голубые, горящие, с расширенными зрачками, поглощающими ледяную синеву. Она смотрела на Вай так, будто хотела съесть её живьём. Прямо здесь. При всех. Не откладывая. Вай облизала пересохшие губы — точно так же, как Харрисон несколькими минутами ранее, — и начала доклад. — Спасибо, мистер Харрисон. Итак, контейнерные перевозки за прошедшую неделю... Её голос звучал ровно, уверенно, профессионально. Она говорила о пропускной способности портов, о тоннаже, о задержках на таможне, о новых маршрутах через Панамский канал. Её пальцы нажимали на кнопки пульта, переключая слайды на экране — графики, таблицы, диаграммы, карты с цветными стрелками. Она была хороша в этом. Она знала свою работу. И она почти могла игнорировать взгляд Кейтлин. Почти. Но каждый раз, когда она поднимала глаза от ежедневника и встречалась с голубыми глазами, её пульс ускорялся. Кейтлин не просто слушала — она смотрела. Смотрела на её губы. На то, как они двигаются, произнося цифры и термины. На то, как её язык мелькает между зубами на сложных словах. На то, как она сглатывает между фразами. На то, как её пальцы держат ручку, как поправляют выбившуюся прядь розовых волос, как указывают на график на экране. В какой-то момент Кейтлин медленно, очень медленно сменила позу. Она перекинула ногу с ноги — наоборот, — и это движение было таким плавным, таким кошачьим, что Вай на секунду сбилась. Всего на секунду. Но Кейтлин заметила. Её губы дрогнули в лёгкой, едва заметной усмешке — настолько мимолётной, что никто, кроме Вай, не увидел бы. Вай заставила себя продолжать. Она перешла к заключительной части доклада — к выводам, к рекомендациям, к прогнозам на следующую неделю. Она говорила чётко, ясно, без запинок, и внутри неё росло странное чувство — смесь гордости и возбуждения. Она знала, что Кейтлин смотрит на неё. Знала, что Кейтлин хочет её — прямо здесь, прямо сейчас. И это знание придавало ей сил. Она расправила плечи, подняла подбородок и закончила доклад на уверенной ноте: — Таким образом, мы прогнозируем увеличение пропускной способности на четыре процента к концу месяца при условии сохранения текущих темпов обработки грузов. Спасибо за внимание. Она замолчала. Тишина в зале звенела, как натянутая струна. Вай стояла у трибуны, чувствуя, как сердце колотится в груди, и ждала. Ждала вопросов. Ждала комментариев. Ждала чего угодно — но только не тишины. Харрисон уже открыл рот, чтобы поблагодарить её и перейти к следующему пункту, но его опередили. — Мисс Лейнс, — произнесла Кейтлин, и её голос — низкий, бархатный, проникающий под кожу — разрезал тишину, как нож масло. — Очень впечатляющий доклад. У меня есть пара вопросов. Но, думаю, мы обсудим их после совещания. В индивидуальном порядке. Она замолчала. Её глаза — голубые, горящие — смотрели прямо на Вай. И в этом взгляде было обещание. Или угроза. Или и то, и другое сразу. — Конечно, мисс Кирамман, — ответила Вай, и её голос прозвучал ровно, но сердце колотилось где-то в горле. Она вернулась на своё место под любопытными взглядами коллег. Келли наклонилась к Тому и что-то зашептала ему на ухо — Вай могла только догадываться, о чём. Мэл покосилась на неё и чуть приподняла бровь — мол, «я всё вижу». Вай проигнорировала её. Она села, положила руки на стол и попыталась унять дрожь в пальцах. Совещание продолжалось, но для Вай оно превратилось в размытый фон — шум, движение, голоса, которые она слышала, но не слушала. Выступал кто-то из отдела закупок — кажется, обсуждали новых поставщиков, цифры, сроки, контракты. Потом слово взяла Аманда с дополнительным отчётом по рекламной кампании — графики, охваты, конверсия. Харрисон что-то записывал в своём блокноте, кивал, задавал уточняющие вопросы. Кейтлин сидела всё в той же позе — нога на ногу, спина прямая, серебряная ручка в пальцах, — и время от времени бросала взгляды на Вай. Короткие. Обжигающие. Как прикосновения раскалённого металла. Вай отвечала тем же. Она не прятала глаза. Она смотрела прямо — дерзко, с вызовом, — и каждый раз, когда их взгляды встречались, воздух между ними накалялся до предела. Это была безмолвная дуэль. Игра в гляделки, в которой не было проигравших — только двое, которые хотели одного и того же. Мэл, сидевшая рядом, пару раз незаметно толкнула Вай локтем — видимо, та слишком откровенно пялилась на генерального директора. Вай делала вид, что не понимает намёков. Наконец, спустя целую вечность, Харрисон закрыл свою папку и обвёл зал взглядом. — Что ж, коллеги, — произнёс он, и в его голосе прозвучало облегчение, — на этом повестка исчерпана. Если ни у кого нет дополнительных вопросов... Он сделал паузу, оглядывая зал. Вопросов не было. Кто-то уже собирал бумаги, кто-то закрывал ноутбук, кто-то допивал остывший кофе. Келли с облегчением выдохнула и начала складывать свои разноцветные ручки в пенал. Маркус, который всю вторую половину совещания боролся со сном, встрепенулся и часто заморгал. — В таком случае, — Харрисон бросил короткий взгляд на Кейтлин, словно спрашивая разрешения, — собрание окончено. Всем спасибо за продуктивную работу. Можете возвращаться к своим задачам. Зал пришёл в движение. Кожаные кресла заскрипели, отодвигаясь. Подошвы зашуршали по паркету. Сотрудники потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса — обсуждали доклады, планы на обед, вчерашний эпизод какого-то сериала. Том похлопал Вай по плечу, проходя мимо: — Отличный доклад, Лейнс. Панамский маршрут — это сильно. — Спасибо, Том, — ответила она, не отрывая взгляда от Кейтлин. Мэл поднялась со своего места, поправила очки и посмотрела на Вай долгим, изучающим взглядом. Она явно собиралась что-то сказать, но передумала. Вместо этого она чуть сжала плечо Вай — короткое, ободряющее прикосновение, — и тихо произнесла: — Увидимся за обедом. — Ага, — рассеянно ответила Вай. Мэл ушла. За ней вышли Келли и Том, всё ещё обсуждавшие какие-то рабочие моменты. Маркус задержался, собирая забытые кем-то бумаги, но под строгим взглядом Кейтлин быстро ретировался. Харрисон задержался дольше всех — он что-то дописывал в своём блокноте, стоя у своего места. Потом захлопнул его, сунул под мышку и направился к двери. — Мисс Кирамман, — он кивнул на прощание. — Мистер Харрисон, — ответила она, не поворачивая головы. Её взгляд был устремлён только на Вай. Дверь за Харрисоном закрылась. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Они остались вдвоём. Конференц-зал опустел. Солнце, уже почти полуденное, заливало длинный стол ярким светом, рисовало золотые прямоугольники на паркете, зажигало искры на серебряной ручке в пальцах Кейтлин. Где-то под потолком тихо гудел проектор. На экране всё ещё светился последний слайд — какая-то таблица, которую показывал отдел закупок. Тишина была густой, вязкой, наполненной тем, что не требовало слов. Она длилась секунду. Две. Десять. Кейтлин медленно, очень медленно поднялась со своего кресла. Движение было плавным, текучим, как у большой кошки, которая наконец дождалась момента для прыжка. Её каблуки простучали по паркету — четыре шага, размеренных, как метроном. Она остановилась рядом с Вай — так близко, что та чувствовала запах её духов, дождь и мох, чувствовала тепло её тела, видела тонкую голубую жилку на виске. — Твой доклад, — произнесла она низким, хриплым голосом, и каждое слово отдавалось вибрацией в воздухе. — Ты как всегда бесподобна сексуальна. Вай подняла голову и встретила её взгляд. Голубые глаза горели — не ледяным огнём, а настоящим, жарким, плавящим всё вокруг. — Может, покажешь насколько? — спросила она дерзко, и уголок её рта приподнялся в усмешке. Кейтлин не ответила словами. Вместо этого она подалась вперёд, взяла лицо Вай в ладони — прохладные пальцы легли на горячие щёки, — и поцеловала её. Жадно. Глубоко. Требовательно. Их губы столкнулись, и Вай ответила мгновенно. Её руки скользнули по талии Кейтлин, притягивая ближе, и она почувствовала, как Кейтлин улыбается в поцелуй — той самой хищной, довольной улыбкой. Её пальцы запутались в синих волнах волос, сжали их, и Кейтлин тихо, гортанно застонала. Мир сузился до этого поцелуя, до этих губ, до этого момента. И вдруг — звук открывающейся двери. Они отпрянули друг от друга мгновенно, как от удара током. Вай отскочила на шаг назад, чуть не споткнувшись о ножку стула, и вцепилась пальцами в спинку ближайшего кресла, пытаясь принять непринуждённый вид. Сердце колотилось где-то в горле — громко, оглушительно, — и она была уверена, что его слышно на весь зал. Кейтлин отреагировала быстрее — она уже стояла в паре футов от Вай, прямая, безупречная, с непроницаемым лицом, будто ничего не произошло. Только лёгкий румянец на скулах и чуть припухшие губы выдавали её — но заметить это мог только тот, кто знал, куда смотреть. В дверях стоял Маркус. Он замер на пороге, вцепившись в дверную ручку, и его лицо выражало сложную смесь эмоций — удивление, неловкость, панику и отчаянное желание провалиться сквозь землю. Его глаза — широко раскрытые, испуганные — метались между Вай и Кейтлин. Он явно что-то увидел. Может, не всё. Может, только то, как они стояли слишком близко друг к другу. Но этого было достаточно. — Простите... — пробормотал он, и его голос дрожал. — Я... я ручку забыл. Просто ручку. На столе. Я сейчас. Извините. Он метнулся к столу, схватил свою ручку — дешёвую, пластиковую, с обгрызенным колпачком, которая лежала на том самом месте, где он сидел всё совещание, — и попятился к двери. Его движения были дёргаными, неуклюжими, он чуть не врезался в косяк. — Извините, — повторил он в последний раз, и его лицо было цвета спелого помидора. — Я ничего... Я не... Извините. Дверь захлопнулась за Маркусом. Тишина. Густая. Звенящая. Вай стояла, вцепившись в спинку кресла, и смотрела на закрытую дверь. Её сердце колотилось где-то в горле — громко, оглушительно, — и она была уверена, что его слышно на весь зал. Дыхание сбилось. Пальцы дрожали. В висках стучало так, будто она только что пробежала марафон. Мысли метались в голове, как испуганные птицы в клетке. Маркус видел. Может, не всё — может, только то, как они стояли слишком близко, как Кейтлин держала её лицо в ладонях, — но этого было достаточно. Достаточно, чтобы поползли слухи. Достаточно, чтобы кто-то начал задавать вопросы. Достаточно, чтобы всё разрушить. — Чёрт, чёрт, чёрт, — зашептала она, отлепляясь от кресла и начиная мерить шагами пространство перед столом. Её ботинки глухо стучали по паркету — туда-сюда, туда-сюда. Она запустила пальцы в волосы, сжала розовые пряди, потянула — жест, который всегда помогал ей думать, но сейчас не помогал. — Кейтлин, он нас видел! Он точно видел! Что, если он расскажет? Что, если пойдут слухи? — Вай. Голос Кейтлин прозвучал ровно. Спокойно. Почти лениво. Она всё ещё стояла у стола, прямая, безупречная, и её лицо не выражало ни страха, ни тревоги. Только лёгкое раздражение — как будто вторжение Маркуса было не угрозой их карьере, а мелкой неприятностью вроде сломанного принтера. Она поправила манжету блузки, одёрнула юбку и посмотрела на Вай с тем самым выражением лица, которое говорило: «Ты паникуешь. Прекрати». — Ты слышала, что я сказала? — Вай остановилась и резко развернулась к ней. Её глаза были широко раскрыты, щёки пылали. — Он нас видел! Мы едва не попались! Боже, а что если он расскажет? Кейтлин выдержала паузу. Медленно, с королевским достоинством, она обошла стол и приблизилась к Вай. Её каблуки стучали по паркету — размеренно, как метроном. Она остановилась вплотную — так близко, что Вай снова почувствовала запах её духов. Дождь, мох, что-то тёплое и древесное. — Мне плевать, — произнесла она чётко, раздельно, и каждое слово было как удар хлыста. Вай моргнула. — Что? — Мне. Плевать. — Кейтлин смотрела ей прямо в глаза. Её голубые глаза горели — не страхом, не тревогой, а чем-то совершенно иным. Сталью. Уверенностью. Абсолютной, непоколебимой властью. — Плевать на то, что кто-то мог нас увидеть. Я здесь главная. Это моя компания. Мои правила. Если кто-то посмеет открыть рот — он будет уволен раньше, чем успеет произнести второе слово. Она шагнула ещё ближе. Теперь их тела почти соприкасались. Вай чувствовала жар её кожи даже сквозь ткань блузки. Чувствовала её дыхание — спокойное, ровное, в то время как своё собственное было рваным и частым. — Ты правда думаешь, что я позволю каким-то сплетням разрушить то, что между нами? — продолжала Кейтлин, и её голос стал ниже, бархатнее, опаснее. — Я не боюсь никого. И я не позволю тебе бояться. Её руки поднялись и легли на плечи Вай. Тонкие пальцы с идеальным маникюром сжали ткань рубашки, притягивая её ближе. Вай чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела возразить — сказать что-то про осторожность, про правила, про то, что они не могут продолжать в том же духе, — но слова застряли в горле. — Я заставлю тебя забыть обо всех проблемах, дорогая, — прошептала Кейтлин, и её дыхание обожгло губы Вай. Её голос был низким, бархатным, проникающим под кожу, как тёплый мёд. — Обо всех страхах. Обо всех сомнениях. Обо всём, что не связано со мной и тобой. Прямо сейчас. И она поцеловала её. На этот раз поцелуй был другим — не голодным, не яростным, а глубоким, властным, подчиняющим. Кейтлин целовала её так, будто ставила печать. Будто утверждала право собственности. Её губы двигались медленно, уверенно, и Вай почувствовала, как её собственное сопротивление тает, как снег под горячей водой. Страх, паника, тревога — всё это отступало, растворялось, исчезало под натиском этого поцелуя. Она не могла устоять. Не могла сопротивляться. Словно заколдованная, она подалась навстречу. Её руки, только что дрожавшие от страха, скользнули по талии Кейтлин и притянули её ближе. Она ответила на поцелуй — сначала робко, потом всё более уверенно, — и из её груди вырвался тихий, почти жалобный стон. Кейтлин улыбнулась в поцелуй — та самая хищная, довольная улыбка, — и её руки скользнули с плеч Вай вверх, в волосы, сжали розовые пряди. — Вот так, — прошептала она, отрываясь от губ Вай ровно настолько, чтобы произнести эти слова. — Вот так, сладкая. Не думай ни о чём. Думай только обо мне. Кейтлин отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Вай. Их взгляды встретились — голубые против серых, ледяное пламя против расплавленного серебра. В зале было тихо, только их дыхание — всё ещё неровное, всё ещё частое — нарушало эту тишину. Где-то под потолком гудел проектор. Солнце заливало длинный стол красного дерева ярким полуденным светом. И в этом свете, в этой тишине, Кейтлин произнесла: — На колени. Голос был низким, бархатным, но в нём звенела сталь. Это был не вопрос. Не просьба. Приказ. Вай замерла. Её сердце, только начавшее успокаиваться, снова пропустило удар. Она смотрела на Кейтлин — на её горящие голубые глаза, на припухшие от поцелуев губы, на властную позу, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. — Что?.. — выдохнула она, и голос сорвался. — Опустись на колени, — повторила Кейтлин. На этот раз медленнее. Страстнее. Каждое слово было пропитано желанием, каждое падало в тишину, как капля расплавленного воска на обнажённую кожу. — Сейчас. Я хочу, чтобы ты встала на колени. Вай сглотнула. Её взгляд метнулся вниз — к губам Кейтлин, к этим чёртовым губам, которые только что шептали «я заставлю тебя забыть обо всех проблемах». Она всё ещё чувствовала их вкус — мята, чай, что-то неуловимо-терпкое. Она всё ещё чувствовала, как эти губы двигались на её губах — властно, требовательно, — и внутри неё боролись два чувства: гордость, которая кричала «не смей подчиняться», и желание, которое шептало «сделай это, сделай это прямо сейчас». Желание победило. Она опустилась. Медленно, грациозно, не отрывая взгляда от Кейтлин. Сначала одно колено коснулось прохладного паркета. Потом второе. Она сидела на пятках, расправив плечи и выпрямив спину, — даже на коленях она не выглядела сломленной. Она выглядела... готовой. — Посмотри на меня, — скомандовала Кейтлин. Вай подняла взгляд. Её серые глаза встретились с голубыми, и в этот момент что-то между ними изменилось. Это было электричество. Это было притяжение. Это была абсолютная, безоговорочная капитуляция — и Вай, к своему удивлению, не чувствовала от этого унижения. Она чувствовала... свободу. Странную, пьянящую свободу. Кейтлин смотрела на неё сверху вниз, и её лицо выражало чистое, незамутнённое удовольствие. Это не было похоже на торжество. Это было похоже на благоговение. Она смотрела на Вай так, как смотрят на произведение искусства — с восхищением, с голодом, с собственнической гордостью. Ей нравилось это. Безумно нравилось. Видеть эту дерзкую, татуированную, непокорную девчонку на коленях перед ней. Видеть, как она подчиняется — не потому что слабая, а потому что выбрала подчиниться. — Как же хорошо ты выглядишь, — прошептала Кейтлин, и её голос дрогнул от искреннего, почти болезненного желания. Она протянула руку и провела пальцами по щеке Вай — нежно, почти благоговейно. Кончики пальцев скользнули по скуле, по татуировке «VI» под левым глазом, по линии челюсти. Вай прикрыла глаза, отдаваясь этому прикосновению. Её ресницы дрогнули. Она чувствовала, как внутри разливается тепло — от щеки, по шее, в грудь, в низ живота. Она чувствовала, как начинает возбуждаться, и это было почти стыдно — стоять на коленях в конференц-зале посреди рабочего дня и возбуждаться от одного прикосновения. Но стыд только усиливал желание. Она облизала пересохшие губы — медленно, неосознанно, — и увидела, как зрачки Кейтлин расширились от этого жеста. — Вайолет... — произнесла Кейтлин, и её голос был низким, хриплым, полным страсти. — Ты радуешь меня. Такая послушная девочка... Её пальцы скользнули вниз, к подбородку Вай, чуть приподняли его. — Я хочу наградить тебя, — продолжала она. — За твою продуктивность. За твою активную работу. За твой вклад в компанию. Ты заслужила награду. Она отступила на шаг, и Вай чуть не застонала от потери контакта. Кейтлин направилась к двери — медленно, грациозно, покачивая бёдрами в такт шагам. Она подошла к двери, взялась за ручку и повернула замок. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Как обещание. Как точка невозврата. — Теперь нам никто не помешает, — произнесла она, поворачиваясь к Вай. И начала раздеваться. Медленно. Мучительно медленно. Она не сводила глаз с Вай — голубые глаза горели, наблюдая за каждым движением её лица, за каждым вздохом, за каждым глотком. Её пальцы взялись за край пиджака, расстегнули единственную пуговицу, и пиджак соскользнул с плеч, упал на ближайшее кресло. Затем она взялась за пояс юбки — провела пальцами по краю, дразня, — и медленно потянула вниз. Ткань скользнула по бёдрам, по коленям, по щиколоткам, и Кейтлин переступила через неё, оставшись в чёрных кружевных трусиках и шёлковой блузке. Чёрные матовые колготки всё ещё обтягивали её ноги, и она, чуть улыбнувшись, взялась за их край и медленно — очень медленно — скатала их вниз. Вай смотрела. Она не могла отвести взгляд. Она видела, как открывается бледная кожа бёдер, как напрягаются мышцы под ней, как изгибается талия. Она чувствовала, как во рту пересыхает, как слюна наполняет его, и ей приходилось сглатывать — снова и снова. Она буквально давилась слюной, глядя на эту женщину, которая стояла перед ней в одном белье и шёлковой блузке, с распущенными синими волосами и горящими голубыми глазами. Кейтлин подошла ближе. Остановилась прямо перед Вай — так близко, что та чувствовала жар её тела, чувствовала запах её возбуждения. Её пальцы скользнули в розовые волосы Вай, сжали их — нежно, но властно. — А теперь, — прошептала она, — покажи мне, насколько ты продуктивна. Вай не нужно было повторять дважды. Её сердце колотилось где-то в горле — глухо, тяжело, неровно, — но руки уже не дрожали. Они действовали сами, словно тело знало, что делать, даже когда разум отключился и утонул в желании. Она подалась вперёд, сокращая последние дюймы между ними. Её ладони легли на бёдра Кейтлин — горячие, гладкие, обтянутые тонким чёрным кружевом, которое уже ничего не скрывало. Вай чувствовала, как мышцы под её пальцами напрягаются, как кожа покрывается мурашками от её прикосновений. Она провела кончиками пальцев по краю трусиков — едва касаясь, почти невесомо, — и Кейтлин вздрогнула всем телом, от макушки до кончиков пальцев. Дрожь пробежала по её бёдрам, по животу, по груди, и Вай увидела, как соски Кейтлин затвердели под тонким шёлком блузки. — Вот так, — прошептала Кейтлин, и её голос был хриплым, срывающимся, полным такого голода, что у Вай самой перехватило дыхание. — Продолжай. Не останавливайся. Я хочу чувствовать тебя. Её пальцы в розовых волосах Вай сжались сильнее — требовательно, почти до боли, — направляя, притягивая, умоляя без слов. Вай чувствовала, как короткие ногти царапают кожу головы, и это ощущение — острое, граничащее с болью — только усиливало её собственное возбуждение. Она хотела эту женщину. Хотела до дрожи, до ломоты внизу живота, до звона в ушах. Она наклонилась и прижалась губами к внутренней стороне бедра Кейтлин — туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, где под бледной поверхностью проступала голубая сеточка вен. Поцелуй был долгим, влажным, и Вай чувствовала, как пульс Кейтлин бьётся под её губами — часто, сильно, как крылья пойманной птицы. Она задержалась там, смакуя вкус соли и мускуса на языке, вдыхая запах её возбуждения — терпкий, пьянящий, сводящий с ума. — Ты пахнешь невероятно, — прошептала Вай, и её голос был низким, гортанным, почти неузнаваемым. — Я могла бы остаться здесь навсегда. Кейтлин не ответила — она не могла. Только стон, низкий и протяжный, вырвался из её груди и эхом разнёсся по пустому залу. Вай продолжила. Её губы скользили вверх — медленно, мучительно медленно, — оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Она целовала каждый дюйм кожи, пробовала её на вкус, исследовала языком каждую складку, каждую впадинку. Добралась до паха — туда, где бедро переходило в нежную, чувствительную зону, — и выдохнула горячим воздухом на влажное кружево. Кейтлин всхлипнула, её бёдра дрогнули, подались навстречу, и пальцы в волосах Вай сжались до боли. — Не дразни меня, — прошептала Кейтлин, и в её голосе была мольба. — Вай, пожалуйста... Это «пожалуйста» — из уст Кейтлин Кирамман, женщины, которая никогда никого ни о чём не просила, — прозвучало как самая откровенная, самая честная мольба. И Вай поняла, что больше не может ждать. Она зацепила пальцами край кружева. Медленно — так медленно, что каждое движение казалось отдельной вечностью, — потянула вниз. Кружево скользнуло по бёдрам, открывая бледную кожу, на которой уже блестели капельки влаги. Вай видела, как напрягаются мышцы живота Кейтлин, как она переступает с ноги на ногу, помогая стянуть трусики. Они упали на пол — маленький чёрный лоскуток, — и Кейтлин отшвырнула их в сторону носком туфли. Жест был резким, нетерпеливым, полным желания. Теперь перед Вай не было никаких преград. Только Кейтлин. Только её влажное, пульсирующее, готовое лоно. Вай замерла на секунду — просто глядя. Она хотела запомнить этот момент. Хотела запечатлеть его в памяти навсегда. Кейтлин стояла перед ней, обнажённая ниже пояса, в одной лишь расстёгнутой шёлковой блузке, которая едва держалась на плечах. Её синие волосы разметались по плечам и спине, несколько прядей прилипли к влажным вискам. Её кожа блестела от пота в золотом солнечном свете. Грудь вздымалась и опускалась в неровном, прерывистом ритме. А между бёдер — там, где Вай хотела оказаться больше всего на свете, — всё блестело и пульсировало. Клитор набух, выглядывая из складок, и Вай видела, как он подрагивает в такт сердцебиению Кейтлин. — Ты прекрасна, — прошептала Вай, и это были не просто слова. Это была констатация факта. Кейтлин посмотрела на неё сверху вниз. Их взгляды встретились. Голубые глаза — затуманенные, полные желания, с расширенными до предела зрачками — смотрели в серые. И в этом взгляде было всё: голод, страсть, доверие и что-то ещё — что-то, что пугало их обеих своей силой. — Покажи мне, — прошептала Кейтлин. — Покажи, насколько ты меня хочешь. И Вай прижалась ртом к её центру. Первый же контакт был подобен взрыву. Вкус Кейтлин заполнил рот Вай — терпкий, солёный, невероятно возбуждающий, — и она застонала, не в силах сдержаться. Вибрация её стона пробежала по телу Кейтлин, и та вскрикнула, запрокидывая голову. Её пальцы в волосах Вай сжались с такой силой, что на глазах выступили слёзы, но Вай было всё равно. Она хотела этого. Хотела чувствовать эту хватку, этот контроль, эту отчаянную, безудержную страсть. Она провела языком широкую, плоскую полосу от самого низа до клитора — медленно, с нажимом, собирая всю влагу, что скопилась там. Движение было долгим, тягучим, основательным, и Кейтлин застонала — низко, гортанно, — а её бёдра подались навстречу. Вай повторила движение — снова и снова, — наслаждаясь вкусом, запахом, ощущением этого влажного, горячего тепла на своём языке. — О боже... Вай... — голос Кейтлин срывался, ломался, превращался в бессвязный шёпот. — Да... вот так... пожалуйста... Вай нашла клитор — набухший, пульсирующий, — и обвела его кончиком языка. Медленно. По кругу. Раз. Другой. Третий. Она чувствовала, как Кейтлин дрожит, как её мышцы напрягаются, как дыхание становится всё более частым и рваным. Она чередовала круговые движения с лёгкими, дразнящими прикосновениями самого кончика языка — едва касаясь, заставляя Кейтлин всхлипывать и подаваться навстречу, умоляя о большем. Затем обхватила клитор губами и начала посасывать — мягко, ритмично, с идеальным давлением. Её рот был горячим и влажным, и Кейтлин закричала — громко, не сдерживаясь, — и этот крик эхом разнёсся по конференц-залу. Вай чувствовала, как тело Кейтлин сотрясается, как её бёдра дрожат, как влага течёт по её подбородку, и это только подстёгивало её. Она не останавливалась. Её язык работал неустанно — то обводил клитор кругами, то посасывал его, то скользил ниже, погружаясь внутрь. Она трахала Кейтлин языком — глубоко, ритмично, — и Кейтлин стонала, впиваясь ногтями в кожу головы Вай. Звуки, которые она издавала, были самыми эротичными звуками, которые Вай когда-либо слышала: низкие, гортанные стоны вперемешку со всхлипами и бессвязным шёпотом. Вай добавила пальцы. Сначала один — он скользнул внутрь легко, почти без сопротивления, потому что Кейтлин была невероятно влажной. Вай застонала, почувствовав, какие её пальцы мокрые, как внутренние мышцы сжимаются вокруг них. Потом второй палец — и Кейтлин всхлипнула, чувствуя, как её растягивают, заполняют. Вай согнула пальцы, находя ту самую точку — шероховатую, чувствительную, — и начала массировать её в такт движениям языка. — О боже... о боже... Вай... — Кейтлин уже не контролировала ни голос, ни тело. Её бёдра двигались навстречу рту Вай, насаживаясь на её пальцы, трахая себя о них. Её спина изогнулась, грудь выпятилась вперёд, соски тёрлись о шёлк блузки. Она была на грани — Вай чувствовала это по тому, как напряглись её мышцы, как внутренние стенки начали ритмично сокращаться вокруг пальцев, как стоны стали громче, отчаяннее, бессвязнее. — Я сейчас... я сейчас кончу... Вай, я... Вай подняла глаза. Она хотела видеть это. Хотела видеть лицо Кейтлин в момент оргазма. Их взгляды встретились — голубые глаза, полные слёз наслаждения, смотрели в серые, горящие желанием. И Вай, не отрываясь, не останавливаясь ни на секунду, прошептала прямо во влажную, пульсирующую плоть: — Кончи для меня. Я хочу это чувствовать. Я хочу, чтобы ты кончила на мой язык. Сейчас. И Кейтлин кончила. Её тело выгнулось дугой — так сильно, что она едва не упала, и ей пришлось опереться руками о стол позади себя. Спина изогнулась, рёбра проступили под кожей, грудь выпятилась вперёд. Она закричала — громко, срывая голос, — и этот крик эхом разнёсся по пустому конференц-залу, отражаясь от стен, от стола красного дерева, от экрана с логотипом «HH». Внутренние мышцы ритмично сжимались вокруг пальцев Вай — раз, другой, третий, четвёртый, пятый, — и каждая волна была сильнее предыдущей. Вай чувствовала, как влага течёт по её пальцам, по ладони, по запястью, капает на паркет. Она чувствовала, как клитор пульсирует под её языком — быстро, сильно, — и продолжала ласкать его, ведя Кейтлин через каждую секунду этого бесконечного, ослепительного оргазма. Это длилось долго. Дольше, чем обычно. Кейтлин стонала, всхлипывала, вскрикивала, шептала имя Вай как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имело значение. Её бёдра дрожали, сотрясались, сжимались вокруг головы Вай. Её пальцы в розовых волосах то сжимались до боли, то ослабляли хватку, то гладили кожу головы — нежно, благодарно. Наконец волны начали стихать. Кейтлин обмякла, тяжело опираясь на стол, и её грудь вздымалась так, будто она только что пробежала марафон. Пот стекал по вискам, по шее, по ложбинке между грудями. Синие волосы прилипли к лицу и плечам. Глаза были закрыты, ресницы дрожали, по щеке скатилась одинокая слезинка — не от боли, не от печали, просто от переизбытка чувств. Вай медленно, почти неохотно отстранилась. Она покрыла внутреннюю сторону бёдер Кейтлин лёгкими, нежными поцелуями — успокаивая, возвращая в реальность. Её губы скользили по влажной коже, оставляя дорожку из поцелуев, и Кейтлин тихо, почти неслышно вздыхала от каждого прикосновения. Тишина. Только дыхание — их общее, смешанное, — тяжёлое и постепенно замедляющееся. Только солнечный свет, заливающий конференц-зал золотом. Только далёкий гул Лос-Анджелеса за окнами — приглушённый шум машин на Сансет-бульваре, далёкий вой сирены, чей-то смех на улице. Кейтлин медленно, с трудом выпрямилась. Её колени дрожали так, что она едва стояла. Она посмотрела на Вай — всё ещё стоящую на коленях, с блестящими губами и подбородком, с влажными пальцами, с горящими серыми глазами, — и в её взгляде было что-то, чего Вай ещё не видела. Не просто удовлетворение. Не просто благодарность. Не просто желание. Что-то глубже. Что-то опаснее. Что-то, от чего у Вай перехватило дыхание. — Ты... — прошептала Кейтлин, и её голос сорвался, превратился в хрип. — Ты просто невероятна. Я даже не знаю, что сказать. Ты лишаешь меня слов. Вай усмехнулась краешком рта. Она провела тыльной стороной ладони по губам, вытирая влагу, и этот жест был нарочито небрежным, но невероятно эротичным. Затем облизала пальцы — по одному, медленно, смакуя вкус, — и увидела, как глаза Кейтлин снова темнеют от желания. — Я знаю, — ответила она хрипло, и её голос был полон дерзкого удовлетворения. Кейтлин протянула ей руку, помогая подняться. Её пальцы всё ещё дрожали. Вай встала — колени чуть ныли после жёсткого паркета, на коже остались красные следы, — но ей было всё равно. Она смотрела на Кейтлин — растрёпанную, раскрасневшуюся, всё ещё дрожащую после пережитого, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Гордость. Удовлетворение. И что-то ещё — что-то, что она пока не готова была назвать, но что становилось всё сильнее с каждым днём, с каждым прикосновением, с каждым поцелуем. Кейтлин притянула её к себе. Их тела соприкоснулись — горячие, влажные от пота, — и она поцеловала Вай. Медленно. Глубоко. Нежно. Этот поцелуй был совсем не похож на предыдущие — в нём не было власти, не было подчинения, не было игры. Была только близость. И тепло. И благодарность. И что-то большее, что ни одна из них пока не могла произнести вслух. Она пробовала свой собственный вкус на губах Вай, и это было интимно до предела — так интимно, что у Вай перехватило дыхание, а на глаза навернулись слёзы. — А ты действительно продуктивна, мисс Лейнс, — прошептала Кейтлин, отрываясь от её губ. Её голос всё ещё был хриплым, но теперь в нём звенела лёгкая, почти игривая усмешка. — Я просто отрабатываю свою зарплату, мисс Кирамман, — ответила Вай, и её глаза блеснули. Они обе тихо рассмеялись — низким, гортанным смехом, который эхом разнёсся по конференц-залу. И в этом смехе было всё: облегчение, удовлетворение, радость. И обещание. Обещание того, что это далеко не конец. Кейтлин ещё раз поцеловала Вай — коротко, нежно, в уголок губ, — и отстранилась. Она начала приводить себя в порядок, подбирая разбросанную одежду. Вай помогала ей — протянула трусики, пиджак, поправила воротник блузки. Их пальцы то и дело соприкасались, и каждое прикосновение било током. — Увидимся позже? — спросила Кейтлин, застёгивая последнюю пуговицу. — Конечно, — ответила Вай. — У меня ещё есть пара идей по повышению продуктивности. Кейтлин усмехнулась — той самой хищной, довольной усмешкой — и направилась к двери. У самого выхода она обернулась и бросила на Вай долгий, многообещающий взгляд. — Жду с нетерпением, мисс Лейнс.

∆∆∆

Дни слились в один бесконечный, жаркий, сбивающий дыхание марафон. Время на работе — раньше размеренное, предсказуемое, разделённое на отчёты и кофе-брейки — теперь превратилось в череду украденных моментов, тайных прикосновений и торопливых, жадных встреч. Всё шло как обычно — и в то же время всё изменилось. Офис жил своей привычной жизнью: клавиатуры стрекотали, телефоны звонили, принтер всё так же зажевывал бумагу, а Маркус всё так же с ним воевал. Но для Вай и Кейтлин офис стал полем охоты. Территорией, где каждый угол, каждая ниша, каждая закрытая дверь могли стать местом для их встреч. Они стали голоднее. Намного голоднее. Если раньше Кейтлин ещё соблюдала видимость приличий — вызывала Вай в кабинет под благовидным предлогом, дожидалась, пока все уйдут, — то теперь она отбросила эти формальности. Её желание стало более острым, более требовательным, более... собственническим. Она хотела Вай всегда. Везде. И Вай хотела её в ответ с той же неутолимой, всепоглощающей жаждой. Кабинет Кейтлин оставался их основным убежищем. Там, за приспущенными жалюзи, в полумраке, нарушаемом лишь золотыми полосами калифорнийского солнца, они проводили самые долгие и самые страстные моменты. Вай уже знала наизусть каждую деталь этого кабинета: как скрипит кожаное кресло, когда Кейтлин откидывается в нём, притягивая Вай к себе на колени; как холодит спину полированная поверхность стола; как тихо звенит серебряный стаканчик с ручками, когда его задевают в порыве страсти. Но теперь кабинет был лишь одним из многих мест. Они трахались в конференц-зале после совещаний — быстро, жадно, пока сотрудники расходились по рабочим местам, а дверь ещё не успевала закрыться за последним из них. Вай запомнила, как пахнет полироль для мебели, смешанная с запахом духов Кейтлин, как скрипит длинный стол красного дерева под их весом, как гулко отдаются шаги в пустом коридоре, когда они, тяжело дыша, поправляют одежду за секунду до того, как кто-то войдёт. Они ублажали друг друга в лифте — этом тесном, стальном ящике, который полз с четырнадцатого этажа в вестибюль целую вечность. Однажды, когда они оказались вдвоём после позднего совещания, Кейтлин нажала кнопку экстренной остановки — просто потому что могла, просто потому что хотела, — и прижала Вай к холодной стальной стене. Их губы встретились, руки скользнули под одежду, и Вай кончила за считанные минуты — быстро, остро, сдавленно, — пока Кейтлин шептала ей на ухо грязные, властные приказы. Когда лифт снова поехал и двери открылись в вестибюле, они вышли с безупречными лицами — две профессиональные женщины, ни намёка на то, что происходило секунду назад. Только лёгкий румянец на щеках Вай и чуть припухшие губы Кейтлин могли бы их выдать. Они использовали туалет на тринадцатом этаже — тот, которым почти никто не пользовался, потому что он находился в дальнем крыле, где вечно шёл ремонт. Там, в кабинке с облупившейся краской и тусклой лампочкой, Вай опускалась на колени перед Кейтлин, пока та, закусив губу до крови, пыталась не закричать в голос. Там же Кейтлин прижимала Вай к раковине и брала её быстро, жёстко, безжалостно, заставляя смотреть на их отражение в мутном зеркале. «Смотри на себя, — шептала она, — смотри, какая ты красивая, когда я внутри тебя». Они стали не просто любовницами. Они стали зависимыми. Наркоманами, которые не могли прожить и дня без дозы друг друга. Кейтлин приказывала — властно, требовательно, не терпя возражений, — и Вай выполняла. Не потому что была слабой. Не потому что боялась. А потому что это подчинение — добровольное, осознанное, желанное — заводило её сильнее всего. Это была игра, в которую они играли на равных, даже если со стороны казалось иначе. Кейтлин могла быть властной, доминирующей, приказывающей — но Вай знала: без неё эта власть не имела бы смысла. Они были двумя половинками одного целого. Двумя сторонами одной медали. Двумя хищницами, которые нашли друг в друге достойного противника. Но всё это происходило исключительно на работе. За пределами офиса они не пересекались. Совсем. Никогда. Ни разу. Ни одного звонка вечером — «как прошёл твой день?». Ни одного сообщения в выходные — «скучаю». Ни одного совместного ужина, похода в кино, прогулки по пляжу. Их отношения — если это вообще можно было назвать отношениями — существовали только в стенах «Haiden Holdings». С девяти утра до шести вечера. С понедельника по пятницу. Как рабочее расписание. Как пункт в корпоративном договоре. И, видимо, обеих это устраивало. Вай не спрашивала, почему. Она боялась ответа. Боялась, что если они попробуют перенести это безумие за пределы офиса — в реальную жизнь, в квартиры, в выходные, в обычные человеческие отношения, — оно рассыплется. Исчезнет. Окажется просто фантазией, которая не выдерживает света дня. Кейтлин, со своей стороны, тоже не предлагала. Может, по той же причине. Может, по другой — Вай не знала. Она вообще многого не знала о Кейтлин. Не знала, где она живёт. Не знала, есть ли у неё друзья, семья, хобби. Не знала, что она делает по вечерам и о чём думает перед сном. Всё, что она знала, — это то, как Кейтлин стонет, когда Вай касается её там. То, как она приказывает «на колени» своим низким, бархатным голосом. То, как её голубые глаза темнеют от желания, когда их взгляды встречаются через опенспейс. Это было всё — и в то же время этого было достаточно. По крайней мере, так Вай говорила себе. В один из таких обычных дней — кажется, это была среда, или, может быть, четверг, Вай уже потеряла счёт, — после обеда, когда опенспейс гудел в обычном рабочем ритме, а солнце за окнами клонилось к послеполуденной отметке, Кейтлин сидела в своём кабинете. Она не вызвала Вай. Не написала сообщение. Не подала ни одного из тех тайных сигналов, которые Вай научилась читать за эти недели. Вместо этого она нажала кнопку интеркома и произнесла своим обычным, профессиональным тоном: — Маргарет, пригласите ко мне мистера Харрисона. Скажите, что это срочно. В её голосе не было ни тени игривости. Ни намёка на ту хрипотцу, которую Вай так хорошо знала. Только сталь. Только холод. Только власть. Когда Харрисон вошёл в кабинет — как всегда, с чуть сбитым набок галстуком и папкой под мышкой, — он ещё не подозревал, что этот разговор изменит всё. Он улыбался своей обычной добродушной улыбкой, поправлял галстук и готовился обсуждать квартальные отчёты. Кейтлин сидела за своим столом — прямая, безупречная, как лезвие. На ней был тёмно-серый брючный костюм с атласными лацканами, белая блузка без единой складки, волосы собраны в тугой высокий хвост. Она была похожа на королеву, готовящуюся объявить приговор. И её голубые глаза — холодные, как арктический лёд, — не выражали никаких эмоций. — Присаживайтесь, мистер Харрисон, — произнесла она, указывая на стул. Харрисон вошёл в кабинет с привычной, чуть рассеянной улыбкой — той самой, с которой он появлялся на работе последние двадцать лет. В одной руке он держал неизменную папку с бумагами, другой поправлял галстук, который, как всегда, съехал набок. Он был в хорошем настроении: обед прошёл отлично, отчёты за квартал показывали стабильный рост, а за окном сияло калифорнийское солнце. Что могло пойти не так? — Мисс Кирамман, — произнёс он, прикрывая за собой дверь, — вы желали меня видеть. Есть какой-то повод? Надеюсь, ничего срочного? А то у меня через час встреча с поставщиками, надо подготовить... — Да. Есть, — произнесла Кейтлин твёрдо. Она сидела за своим столом — прямая, безупречная, как лезвие. На ней был тёмно-серый брючный костюм с атласными лацканами, белая блузка без единой складки, волосы собраны в тугой высокий хвост. Никаких лишних деталей. Никаких украшений, кроме серебряной цепочки с голубым камнем. Она была похожа на королеву, готовящуюся объявить приговор. И её голубые глаза — холодные, как арктический лёд, — не выражали никаких эмоций. Харрисон сглотнул. Улыбка, только что сиявшая на его лице, медленно сползла, как краска под дождём. Он вдруг осознал, что стоит посреди кабинета, как школьник, вызванный к директору, и что Кейтлин не предложила ему сесть. Это была плохая примета. Очень плохая. — Я вас слушаю, мисс Кирамман... — произнёс он, и его голос прозвучал неуверенно, с той особой дрожью, которая появляется, когда человек подозревает, что сейчас произойдёт что-то неприятное, но ещё не знает, что именно. Кейтлин не торопилась. Она взяла со стола свою серебряную ручку, повертела в пальцах — медленно, задумчиво, — и положила обратно. Затем открыла тонкую чёрную папку, лежавшую перед ней, и пробежала глазами по какой-то бумаге. В кабинете повисла тишина — густая, давящая, как перед грозой. Слышно было только, как тихо гудит кондиционер и как где-то вдалеке, за стеклянными стенами, стрекочут клавиатуры сотрудников. — Подскажите, мистер Харрисон, — произнесла она наконец, не поднимая глаз от бумаги, — как обстоят дела работников в вашем отделе? Харрисон нервно облизал губы. Кончик языка быстро скользнул по пересохшим губам. Он переступил с ноги на ногу, поправил галстук — теперь уже совсем безрезультатно, узел съехал ещё сильнее. — Всё хорошо, — начал он, и его голос звучал чуть громче, чем нужно, — слишком громко для этого тихого кабинета. — Наш отдел самый дружный в компании. Мы — настоящая команда, мисс Кирамман. Я всегда говорю: аналитика — это не просто цифры, это люди. И мы... — Мистер Харрисон, — перебила она, и её голос прозвучал как удар хлыста, — я задала вам другой вопрос. Она подняла глаза. Голубые — холодные, как лёд, — они впились в Харрисона. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот взгляд не сулил ничего хорошего. Этот взгляд был взглядом хищницы, которая уже загнала добычу в угол и теперь просто ждёт, когда та сделает последний, безнадёжный рывок. Мужчина напрягся. Его плечи, обычно расслабленные, поднялись к ушам. Пальцы, сжимавшие папку, побелели от напряжения. Он вдруг осознал, что всё ещё стоит посреди кабинета, как идиот, и что Кейтлин по-прежнему не предлагает ему сесть. — Простите, мисс Кирамман, — пробормотал он, и его голос прозвучал глухо, — я не совсем понимаю, о чём вы... Она усмехнулась. Но это была не та усмешка, которую Вай так хорошо знала, — не хищная, не игривая, не полная желания. Это была холодная, безжалостная усмешка. Усмешка акулы, заметившей кровь в воде. — Мистер Харрисон, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — За последнюю неделю ко мне пришло несколько ваших сотрудников. С жалобами. На вас. Он замер. Буквально. Его тело напряглось, будто через него пропустили электрический разряд. Глаза расширились — сначала от удивления, потом от страха. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Кейтлин продолжила — ровно, методично, безжалостно: — По моим данным, — она заглянула в папку, — только за последние две недели поступило около десяти жалоб. Десять, мистер Харрисон. Это довольно много для отдела, в котором, насколько я помню, работает двадцать три человека. Вы не находите? Она подняла бровь. Пауза. Тишина. Харрисон молчал. — Как вы это объясните? — спросила она. — Я... — его голос сорвался. Он снова облизал губы — теперь уже нервно, судорожно. На лбу выступила испарина. — Я не знаю... Я понятия не имею, о чём вы... Возможно, какое-то недопонимание... — Недопонимание, — повторила Кейтлин, и это слово прозвучало как приговор. — Что ж, позвольте мне прояснить ситуацию, мистер Харрисон. Она взяла из папки несколько листов бумаги — распечатанные жалобы, — и начала зачитывать. Её голос был ровным, спокойным, но с каждым предложением становился всё суровее: — «Мистер Харрисон регулярно повышает голос на сотрудников, позволяет себе грубые высказывания и унизительные комментарии». «Мистер Харрисон даёт непосильный объём работы, из-за чего я вынужден задерживаться после окончания рабочего дня». «Мистер Харрисон требует от меня оставаться после шести». «Мистер Харрисон делает замечания по поводу моего обеденного перерыва, хотя я укладываюсь в отведённое время». «Мистер Харрисон критикует сотрудников за курение, хотя сам курит на пожарной лестнице каждые полчаса». Она отложила листы и посмотрела прямо на него. Её взгляд был тяжёлым, как гранитная плита. — Все эти сотрудники жалуются на грубое и непрофессиональное обращение, — продолжила она. — Вы даёте им непосильный объём работы. Некоторые вынуждены оставаться после рабочего дня и уходить после восьми вечера, хотя их смена заканчивается в шесть. В то время как вы, мистер Харрисон, приходите в восемь утра и уходите в три. На час раньше официального окончания вашего рабочего дня. Она сделала паузу. Тишина в кабинете была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. — Более того, — она снова заглянула в бумаги, — среди жалоб есть такие, где говорится, что вы делаете замечания сотрудникам за слишком долгий обед или за перекуры. При этом, согласно журналу учёта рабочего времени, ваши собственные перерывы значительно превышают допустимые нормы. Она закрыла папку и откинулась в кресле. Её пальцы легли на подлокотники. Глаза не отпускали Харрисона ни на секунду. — Мистер Харрисон, — произнесла она, и её голос был холоднее, чем когда-либо, — как вы прокомментируете своё поведение? Харрисон молчал. Его лицо, обычно розовощёкое и добродушное, стало бледным, как бумага. На лбу блестели капли пота. Галстук съехал окончательно и теперь висел под неестественным углом. Пальцы дрожали. Он открыл рот, потом закрыл. Снова открыл. Он был похож на рыбу, выброшенную на берег, — без воздуха, без защиты, без единого шанса на спасение. — Я... — начал он, и голос его дрожал, — я могу всё объяснить. Видите ли, мисс Кирамман, это всё большое недоразумение. Отдел аналитики — сложный участок, конец квартала, сами понимаете, давление сверху, сроки... — Давление сверху? — перебила Кейтлин, и её бровь приподнялась. — Вы хотите сказать, что это я оказываю на вас давление, мистер Харрисон? Потому что, насколько я помню, я ни разу не требовала от вашего отдела ничего сверх стандартной квартальной нагрузки. Более того, я предоставила вам дополнительных стажёров в помощь. Где они? Чем они занимаются? Харрисон сглотнул. Кадык дёрнулся. — Они... они помогают... с документацией... — Ложь, — отрезала Кейтлин. — Я проверяла. Вы загрузили стажёров своими личными поручениями. Кофе, сигареты, химчистка. Это не входит в их должностные обязанности. Харрисон молчал. Ему нечего было сказать. Кейтлин смотрела на него — долго, пристально, безжалостно, — и в этом взгляде не было ни капли сочувствия. Только холод. Только власть. Только приговор. — Что ж, — произнесла Кейтлин, и её голос был холоден, как арктический ветер, — в таком случае, если вам нечего сказать в своё оправдание, тогда я скажу. Она открыла чёрную папку, лежавшую перед ней на столе, и вытащила оттуда лист бумаги — официальный документ с логотипом «Haiden Holdings» в верхнем углу. Её движения были точными, выверенными, лишёнными какой-либо спешки. Она взяла свою серебряную ручку — ту самую, которую Вай так часто видела в её пальцах, — и подписала документ одним быстрым, резким росчерком. Чернила блеснули в солнечном свете. Затем она протянула лист Харрисону через стол. — Вы уволены, мистер Харрисон. Слова упали в тишину, как лезвие гильотины. Чисто. Быстро. Бесповоротно. Харрисон замер. Его глаза — широко раскрытые, неверящие — уставились на лист бумаги, лежащий перед ним на столе. На подпись Кейтлин внизу. На логотип компании. На слова «приказ об увольнении». Он смотрел на документ так, будто это была не бумага, а ядовитая змея, готовая ужалить. Потом поднял взгляд на Кейтлин, и его лицо отражало полный, абсолютный шок — тот шок, который бывает, когда мир рушится в одну секунду, а ты даже не подозревал, что стоишь на краю пропасти. — Подождите... — его голос сорвался, превратился в хрип. Он вцепился пальцами в край стола, будто это могло его спасти. — Но как же так... Мисс Кирамман, я уже столько лет в этой компании! Двадцать лет! Двадцать лет я отдал этому месту! Я строил этот отдел с нуля, когда здесь ещё даже стен не было! Я работал с вашим отцом, я знал его лично, мы вместе запускали первые проекты... — Всему есть предел, мистер Харрисон, — перебила она, и её голос был стальным. Ни капли сочувствия. Ни капли колебания. — Я не потерплю в своей компании такого отношения к сотрудникам. Ваш стаж не даёт вам права на грубость и непрофессионализм. Скорее наоборот — вы должны были подавать пример, а не становиться причиной десяти жалоб за две недели. Всего доброго вам. Харрисон поднялся с места. Его движения были резкими, дёргаными — он явно не контролировал себя. Он начал нервно махать руками, жестикулируя, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то аргумент, который мог бы переломить ситуацию. Его галстук окончательно съехал, пиджак распахнулся, на лбу блестели крупные капли пота. — Подождите, мисс Кирамман, подождите! — он почти кричал. — Но кто же тогда будет начальником отдела? Ведь кроме меня никто не... никто не справится! Отдел аналитики — это сложнейший участок, там нужен опыт, там нужны связи, там нужен человек, который знает все процессы изнутри! Если вы уволите меня сейчас, в конце квартала, это будет катастрофа! Отчёты не будут готовы, поставщики сорвут сроки, совет директоров... Кейтлин подняла руку, и он замолчал. Просто замолчал на полуслове, будто кто-то нажал кнопку «выкл». — Я уже нашла вам замену, мистер Харрисон, — произнесла она спокойно. — Не переживайте. Отдел не останется без руководства. Он нахмурился. Его брови сошлись на переносице, в глазах мелькнуло недоверие. Он повернул голову — почти комично, как собака, которая пытается понять, откуда идёт звук. — Кто? — спросил он хрипло. — Кто сможет меня заменить? Том? У него нет управленческого опыта. Аманда? Она из маркетинга, она в аналитике не разбирается... — Мисс Лейнс, — произнесла Кейтлин ровно, — прекрасно справится с этой задачей. Я уверена. Повисла пауза. Тяжёлая. Густая. Харрисон смотрел на Кейтлин так, будто она только что сказала, что назначит начальником отдела кофемашину с третьего этажа. Его лицо исказилось — сначала удивление, потом неверие, потом что-то похожее на презрение. — Мисс Кирамман, — начал он, и в его голосе появились новые нотки — скрипучие, неприятные, почти насмешливые, — вы серьёзно? Лейнс? Эта девчонка? Она же не так давно в нашей компании, она ничего не знает! Она работает здесь чуть больше года, у неё нет ни опыта, ни квалификации, ни связей! Да и вообще — она часто пропадает, её почти не увидишь на рабочем месте. То её нет за столом, то она где-то шляется, то исчезает на полдня. Вот кто-кто, а она точно хреновый сотрудник. Простите за прямоту. Что-то изменилось в лице Кейтлин. Мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Её челюсть сжалась — желваки заходили под кожей на скулах. Глаза — только что холодные и спокойные — вспыхнули огнём. Это был не профессиональный гнев. Это было что-то личное. Что-то глубокое. Что-то, что задело её за живое. Она медленно поднялась из-за стола. Движение было плавным, но в нём чувствовалась угроза — как у змеи, которая распрямляется перед броском. Её каблуки простучали по паркету — два шага, — и она остановилась прямо перед Харрисоном. Он невольно отшатнулся. — Мистер Харрисон, — произнесла она, и её голос был низким, опасным, вибрирующим от сдерживаемой ярости, — я советую вам тщательно выбирать слова. Особенно когда вы говорите о моих сотрудниках. Она сделала ещё шаг. Теперь она стояла вплотную — Харрисон чувствовал запах её духов, видел каждую льдинку в голубых глазах. — Мисс Лейнс, — продолжила она, и каждое слово было отчеканено, как монета, — чертовски превосходный сотрудник. Одна из лучших, кого я когда-либо видела. Она прекрасно ориентируется во многих сферах — от логистики до финансового анализа, — и её отчёты всегда безупречны. Я видела, как она работает. Я знаю, как она работает. Она остаётся допоздна, когда это нужно. Она берёт на себя дополнительные задачи, когда другие отказываются. Она умна, компетентна, ответственна и обладает лидерскими качествами, которых я не видела у многих начальников отделов с двадцатилетним стажем. Она замолчала на секунду, и её взгляд стал ещё тяжелее. — И поверьте мне, мистер Харрисон, — произнесла она медленно, почти шёпотом, — она будет самой лучшей заменой, которую этот отдел когда-либо видел. А если я ещё раз услышу от вас подобные слова в её сторону — если я узнаю, что вы распространяете слухи, оскорбляете её или пытаетесь как-то навредить её репутации, — я сделаю так, что вас не возьмут ни в одну компанию на Западном побережье. Ни в одну. Вы меня поняли? Харрисон стоял, окаменев. Его рот приоткрылся, но оттуда не вырвалось ни звука. Он был похож на человека, который только что заглянул в бездну — и бездна посмотрела на него в ответ. Он попытался что-то сказать, но горло пересохло, язык не слушался. — Всего доброго, мистер Харрисон, — произнесла Кейтлин, и её голос снова стал ледяным. — Служба безопасности проводит вас. Ваши личные вещи будут собраны и доставлены вам в течение трёх рабочих дней. Пропуск оставьте на столе. Она развернулась, прошла к своему креслу и села — прямая, безупречная, как королева на троне. Её пальцы легли на подлокотники. Глаза смотрели на Харрисона без всякого выражения. Разговор был окончен. Харрисон постоял ещё несколько секунд — бледный, дрожащий, с трясущимися пальцами, — потом медленно, как во сне, взял со стола приказ об увольнении. Бумага дрожала в его руке. Он повернулся и направился к двери — поникший, сломленный, уничтоженный. У самого выхода он обернулся, будто хотел что-то сказать, но встретился взглядом с ледяными голубыми глазами Кейтлин — и передумал. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Кейтлин осталась одна в кабинете. Она откинулась в кресле, закрыла глаза и медленно выдохнула. Её пальцы всё ещё сжимали подлокотники, а челюсть всё ещё была напряжена. Она думала о том, что только что сделала. И о том, что скажет Вай, когда узнает.