Моя сексуальная начальница.

Вай застала Сару в их же постели. Чужая спина — загорелая, с татуировкой вдоль позвоночника. Чужие стоны — низкие, гортанные. Родные простыни — те самые, что они вместе покупали на блошином рынке в Сильвер-Лейк, с вышитыми вручную ромашками. Полгода коту под хвост. Сара даже не сразу заметила её в дверях спальни — слишком была занята. Вай стояла и смотрела ровно три секунды. Потом просто развернулась и ушла, не сказав ни слова. Входная дверь их квартиры в Венис-Бич захлопнулась с такой силой, что со стен посыпалась белая штукатурка. Соседка снизу — миссис Альварес — выглянула в коридор, но увидела только спину Вай, исчезающую в лестничном пролёте. Ни слёз, ни криков — только холодная, злая ярость, которая скручивалась внутри тугой пружиной. Такой злости Вай не чувствовала давно. Она сжимала кулаки до белых костяшек, и ей казалось — тронь кто пальцем, сломает руку. Ключи от чёрного джипа «Чероки» звякнули в ладони. Вай прыгнула за руль. Кожаное сиденье, прогретое дневным солнцем даже сейчас, в одиннадцать вечера, обожгло спину через тонкую футболку. Она врубила зажигание. Двигатель зарычал, как разбуженный зверь. Педаль в пол. Джип сорвался с места, разрезая липкий калифорнийский воздух. Пасифик-авеню — пальмы вдоль дороги, их растрёпанные силуэты на фоне закатного неба, уже тронутого чернильной синевой. Окна открыты настежь. Горячий ветер пустыни, смешанный с солью океана, трепал её розовые волосы, бил в лицо, но не мог остудить гнев. Сансет-бульвар зажегся неоном — розовым, синим, алым. Вывески баров, мотелей, круглосуточных закусочных мелькали мимо, как кадры старого кино. Пальцы сжимали руль так, что ныли суставы. В динамиках на полную громкость орал «Foo Fighters» — хриплый голос Дэйва Грола про то, что «лучше бы ты ушла», совпадал с ритмом её сердца. Ненависть. К Саре — острой, жгучей волной. К себе — за то, что поверила. К этим дурацким шести месяцам. Полгода верности, полгода «серьёзных отношений», полгода без клубов и случайных связей — и ради чего? Чтобы увидеть это? Чужую татуированную спину в их постели с ромашками. Смешно. Если бы не было так больно, Вай бы рассмеялась. Бар «Последняя капля» в Санта-Монике — заведение Вандера — был уже закрыт. За тёмной витриной тускло горела только дежурная лампа. Вандер бы начал задавать вопросы. Он всегда задавал вопросы, этот старый медведь, и всегда знал, когда Вай врёт. А она не хотела ни говорить, ни думать, ни тем более врать. Она хотела забыться — до дна, до беспамятства, до утра. И единственное место, где умели лечить такие раны быстро и без лишних разговоров, было в Западном Голливуде. Клуб «Ульи» прятался в подвальчике старого арт-деко здания на бульваре Санта-Моника, за розовой неоновой вывеской в форме пчелиных сот. Никаких указателей, никакой рекламы. Только тяжёлая стальная дверь, выкрашенная в чёрный, и глухой ритм басов, который можно было почувствовать подошвами ещё на тротуаре. Легендарный лесби-бар. Место, где Вай знали как свою. Место, где она провела лучшие ночи до Сары. Джип взвизгнул тормозами на гравии парковки. Вай заглушила мотор, откинулась на спинку сиденья. Секунда тишины. Тишина была хуже гнева — в тишине лезли мысли. Она выдернула ключи, бросила в карман потёртой кожаной косухи и вышла. Ночной воздух пах бензином, жасмином и свежим асфальтом — запахи Лос-Анджелеса, которые она так любила. Тяжёлая дверь поддалась с глухим стоном. Внутри — знакомый бас ударил в грудь, как кулаком. Запах кожи, сладкого парфюма, сигаретного дыма и чего-то ещё — кокосового масла для тела, которым пользовалась половина девушек в этом городе. Красный и фиолетовый свет софитов резал зал на зоны. У барной стойки толпились посетительницы — кто в коже, кто в шёлке, кто в джинсах и простых майках. На танцполе двигались тела — слитно, жарко, как единый организм. На крошечной сцене диджейка в наушниках сводила трек. Вай не появлялась здесь с тех пор, как связалась с Сарой. Полгода — целая вечность по меркам «Ульев». Она осела, поверила в «серьёзно и надолго», позволила себе представить совместное будущее. Дура. Какая же дура. Охранница на входе — Джейс, с неизменной бейсболкой «Dodgers» и серебряной серьгой в нижней губе, — заметила её первой. Её лицо расплылось в изумлённой ухмылке. — Вай! Сука, ты жива! — Джейс перекричала басы и шагнула вперёд, стискивая её в медвежьем объятии. От неё пахло пивом и мятной жвачкой. — Мы думали, ты переехала в Долину, завела лабрадора и ходишь на йогу по утрам! — Иди ты, — Вай криво усмехнулась, но огрызнулась без яда. — Сара — прошлое. — Давно пора, — Джейс кивнула, не став лезть в душу. — Проходи. Твои на танцполе. Вай шагнула в зал. Тела, свет, грохот — всё обрушилось разом, и это было именно то, что нужно. Она не дошла до бара и трёх шагов — на неё уже налетела Ника. Ника — старая подруга, вечный завсегдатай «Ульев», одна из тех, с кем они когда-то жгли этот город дотла. Бритая налысо голова блестела в неоновом свете. Улыбка до ушей, белозубая и хищная. На ней была растянутая майка с надписью «LA BABE», рваные джинсы и пара «мартинсов», разрисованных маркером. В каждой руке — по шоту текилы. — Бросила свою сладкую? — Ника сунула ей в ладонь шот, даже не спрашивая. — Правильно. Я всегда говорила: Сара — пафосная стерва с Беверли-Хиллз. Не нашего поля ягода. Мы тут без тебя скучали, детка. Серьёзно. Вай опрокинула шот. Текила обожгла горло жидким огнём, провалилась в желудок и разлилась теплом. Второй шот последовал немедленно. Третий. Кислый лайм на закуску — Ника заботливо сунула дольку прямо в рот. Стальные тиски в груди чуть отпустили, пружина внутри перестала звенеть. Она не стала рассказывать про измену. Зачем? Словами тут не поможешь. Просто кивнула, когда Ника наклонилась к уху и прокричала сквозь грохот музыки: — Забудь её, Вай. Серьёзно, забудь. Здесь девочки покрасивее. И погорячее. Вай хмыкнула, разглядывая зал. И правда. Здесь было всё как прежде — море красивых женщин, ни одна из которых не ждёт от тебя клятв в вечной любви. Она провела ладонью по волосам, размяла плечи. Чёрт возьми. Полгода. Она словно вынырнула из-под толщи воды и наконец вдохнула. И Вай решила: к чёрту всё. Сегодня она напьётся так, чтобы забыть собственное имя. Станцует до упаду, до горящих мышц и мокрой от пота футболки. И, может быть, даже позволит себе что-то грязное, безымянное, без обязательств. Впервые за полгода она была свободна. Злая, пьяная, но свободная. Вай танцевала. Сначала она просто двигалась в толпе — одна, с закрытыми глазами, позволяя музыке заполнить пустоту, которую оставила Сара. Басы долбили по рёбрам, как второе сердце. Красный свет софитов скользил по лицу, по плечам, по влажной от пота футболке. Она двигалась некрасиво, не для кого-то — для себя. Резко. Зло. Выплёскивая остатки гнева в каждом движении бёдер, в каждом взмахе руками. Мышцы горели, дыхание сбивалось, но ей нравилась эта боль — честная, физическая, не то что та, что скручивала грудную клетку изнутри. Потом рядом возникла Ника. Бритоголовая, сияющая, с неизменной ухмылкой чеширского кота. Она втиснулась в ритм Вай, подстроилась под её движения — и вот они уже танцевали вместе, как раньше, до Сары, до «серьёзных отношений», до всей этой тоски. Ника была стихийным бедствием на танцполе: кружилась, хохотала, дёргала Вай за руку, орала припев, перевирая слова. Вай невольно улыбнулась — первый раз за этот проклятый вечер. К ним подтянулась Мишель — диджейка, невысокая, с копной тёмных кудряшек и вечно уставшими, но добрыми глазами. Она как раз закончила сет, передала пульт сменщице и теперь была готова отрываться. Следом подошла Лю — татуировщица из Ист-Сайда, худая, угловатая, с руками, разрисованными до локтей сложной вязью чёрных чернил, и неизменной красной банданой в тёмных волосах. Лю никогда не танцевала — она просто стояла в центре танцпола, чуть покачиваясь, и цедила виски из пластикового стакана, глядя на всех с ленивым одобрением старой кошки. — За Вай! — Ника вздёрнула шот текилы над головой, и девчонки сдвинули пластиковые стаканчики с глухим стуком. — За то, чтобы эта сука больше не пропадала на полгода! — добавила Мишель, и в её голосе была искренняя, сестринская теплота. — И за то, чтобы её бывшая подавилась своим латте на овсяном молоке, — лениво протянула Лю, даже не повышая голоса. Вай смеялась вместе с ними — громко, запрокинув голову. Смех выходил хрипловатым, будто она забыла, как это делается. Ещё пару часов назад ей казалось, что внутри всё умерло, выгорело дотла. А теперь — вот они, её девочки. Её стая. Они болтали о всякой ерунде: кто с кем спит и кого бросил, какой новый поп-ап бар открылся в Даунтауне на месте бывшей автомастерской, почему авокадо-тосты в этом городе стоят как билет на концерт, и правда ли, что Дженни из «Пчёл» сделала новую грудь. Ничего важного. Но именно эта бессмысленная трескотня была сейчас нужна Вай как воздух. Никто не спросил про Сару. Никто даже не произнёс этого имени. Они просто обняли её, впихнули в руку выпивку и втянули обратно в свою орбиту, как будто этих шести месяцев и не было. За это Вай была им благодарна больше, чем могла бы выразить словами. Потом она выдохлась. Мышцы приятно ныли от танцев, футболка прилипла к спине, волосы растрепались и пахли дымом и чужими духами. В ушах стоял ровный гул — не противный, а успокаивающий, как белый шум прибоя. Вай оторвалась от компании и побрела вглубь зала. Туда, где за колонной, увитой искусственным плющом, прятались старые кожаные диванчики — продавленные, видавшие виды, с трещинами на обивке и пятнами непонятного происхождения. Но именно они были самым уютным местом во всём клубе. Она плюхнулась на крайний диван, взяла с соседнего столика чью-то запотевшую бутылку пива. Капли конденсата скатились по тёмному стеклу, намочили пальцы. Вай сделала большой глоток — холодная горечь прокатилась по горлу, спустилась в желудок ледяной волной. Она откинулась на спинку дивана, вытянула ноги в тяжёлых ботинках, прикрыла глаза. Ресницы подрагивали — алкоголь расслабил мышцы, но не выключил голову до конца. Красный неон скользил по лицам, по блестящим от пота ключицам, по рядам бутылок за барной стойкой. Диджейка сменила трек — теперь в динамиках звучало что-то медленное, тягучее, с низким женским вокалом. А потом она учуяла запах. Сладкий. Ванильный. Слишком приторный для этого прокуренного зала, где всё пахло пивом, потом, кокосовым маслом и дешёвыми сигаретами. Этот запах вторгся в пространство как что-то чужеродное — яркое пятно акварели на чёрно-белом фото. Тёплые бёдра опустились на её колени — уверенно, по-хозяйски, без спроса. Чужое тело прижалось к ней, и Вай ощутила жар даже сквозь ткань джинсов. Тонкая рука легла на плечо — пальцы прохладные, с длинными ноготками, покрытыми тёмным лаком. Вай открыла глаза. Девушка. Молоденькая — может, даже младше самой Вай. Светлые длинные волосы струились по плечам и щекотали Вай предплечье. Влажные, блестящие в неоне губы растянулись в ленивой, призывной улыбке. Глаза с поволокой — то ли от алкоголя, то ли от чего-то ещё — смотрели прямо, без стеснения. На ней было короткое серебристое платье, которое больше открывало, чем скрывало: острые ключицы, маленькая родинка над левой грудью, гладкая загорелая кожа без единого изъяна. Хорошенькая, ничего не скажешь. Свежая, как персик с фермерского рынка. Она смотрела на Вай так, как смотрят на десерт после долгой голодовки, — с откровенным голодом и абсолютной уверенностью, что ей не откажут. — Скучаешь, малышка? — голос низкий, с хрипотцой, шёпот прямо в ухо. Горячее дыхание обожгло мочку, скользнуло вниз по шее мурашками. Тонкие пальцы нежно, но настойчиво забрали бутылку пива из рук Вай. Девушка поставила её на столик рядом, даже не глядя, — глухо стукнуло стекло о дерево. Вай усмехнулась. Медленно, кривовато — одними уголками губ. Наглая. Но дерзость ей даже нравилась. Почему бы и нет, чёрт возьми? Сегодня она свободна. Сегодня можно всё. Она положила руки на чужие бёдра. Тёплые. Узкие. Обтянутые тонкой, скользкой тканью платья, под которой угадывалось тренированное тело. Вай провела ладонями вверх, к талии, потом вниз, сжала чуть сильнее, пробуя. Почувствовала, как напряглись мышцы под её пальцами. Девушка отозвалась тихим, довольным вздохом, прогнулась в спине, подалась ближе. Её грудь прижалась к груди Вай. Пальцы скользнули под край платья — туда, где заканчивалась ткань и начиналась горячая, бархатная кожа. Вай гладила её медленно, не торопясь, изучая: вверх, к пояснице, где проступали позвонки; вниз, к внешней стороне бедра, где мышцы переходили в нежную, чувствительную зону. Кожа была гладкая, ухоженная, пахла ванилью и каким-то дорогим кремом. Девушка была податливой, отзывчивой, она таяла под руками Вай, как масло на горячем тосте, — и это было… легко. Слишком легко. Незнакомка наклонилась к шее Вай. Её губы — мягкие, влажные, с привкусом вишнёвого блеска — прижались к коже чуть ниже уха. Сначала нежно, как вопрос. Потом настойчивее: долгий, тягучий поцелуй, лёгкий прикус зубами, горячий язык, скользнувший вниз, к ключицам. Её пальцы тем временем пробрались под край футболки Вай, царапнули живот, поднялись к рёбрам. Девушка старалась — целовала с энтузиазмом, ласкала с умением, прижималась теснее, явно рассчитывая на продолжение. Она была хороша, чёрт возьми. Технически безупречна. И Вай должна была завестись. Но внутри было тихо. Она прикрыла глаза — не от удовольствия, а скорее по привычке. Алкоголь мягко пульсировал в крови, обволакивал сознание ватной пеленой. Музыка доносилась будто сквозь толщу воды — басы всё ещё сотрясали пол, но здесь, в углу за колонной, они превращались в глухой, утробный гул. Мир чуть покачивался — приятно, как лодка на ленивых волнах. Чужие губы скользили по шее, по плечу, по татуировке-шестерёнке на лопатке. Чужие пальцы — прохладные, с острыми ноготками — выводили узоры на животе. Всё было правильно. Всё было так, как надо. Но не зажигало. Вай чувствовала: что-то не так. Она прислушивалась к себе, как настраивают радио в поисках нужной волны, но ловила только белый шум. Ни отклика. Ни огня. Ни того тугого, горячего узла внизу живота, который должен был возникнуть. Будто внутри что-то перегорело, и сколько ни жми на газ — бак пустой. И вдруг — взгляд. Это было физическое ощущение. Не просто «кто-то смотрит». Нет. Это было как прикосновение — горячее, требовательное, почти осязаемое. Оно скользнуло по затылку, пробежало мурашками вниз по позвоночнику, заставило дыхание сбиться на долю секунды. Вай почувствовала этот взгляд раньше, чем осознала его источник. Её голова начала подниматься сама собой — медленно, как у загипнотизированной. Она открыла глаза и посмотрела поверх плеча светленькой незнакомки. Туда, где над танцполом нависал балкон. VIP-зона. Огороженная бархатным канатом, приподнятая над толпой, с отдельным баром, кожаными диванами цвета слоновой кости и приглушённым фиолетовым светом. Там обычно сидели те, кто мог позволить себе бутылку «Кристаля» за полторы тысячи и небрежное равнодушие к остальному миру. И там стояла Она. Чёрт возьми. Чёрт. Мать твою. Возьми. Женщина была бесподобна. Это было единственное слово, которое смог выдать ошалевший мозг Вай. Чёрное платье — узкое, как вторая кожа, оно обнимало каждый изгиб с такой точностью, будто его шили прямо на ней, игнорируя манекен. Глубокий вырез спускался почти до солнечного сплетения, открывая ровно столько, чтобы воображение дорисовало остальное. Ткань матово блестела в неоновом свете, переливаясь, как нефть. Платье заканчивалось на середине бедра — дальше шли длинные, бесконечные ноги в чёрных туфлях на тонкой шпильке, которые делали её ещё выше, ещё недосягаемее. Тёмно-синие волосы — цвет грозового неба над Тихим океаном, цвет глубокой воды, где прячутся акулы — тяжело спадали на одно плечо, открывая длинную, изящную шею. На шее — тонкая серебряная цепочка с крошечным камнем, который ловил свет и вспыхивал голубой искрой. Острые ключицы, к которым хотелось прикоснуться губами. Плавный изгиб плеч — аристократический, но сильный. Тонкая талия, подчёркнутая кроем платья, и бёдра — плавные, женственные, от которых у Вай мгновенно пересохло во рту. Она стояла, небрежно оперевшись локтями на перила балкона, и в этой позе было столько естественной, врождённой власти, что все остальные — светленькая на коленях, подруги на танцполе, сама Вай — показались вдруг статистами в чужом фильме. Но глаза. Глаза были самым страшным. Пронзительно-голубые. Цвета арктического льда — холодного, древнего, способного разрезать сталь. Они смотрели прямо на Вай. Не вскользь. Не в сторону. Не с праздным любопытством. Они смотрели в самую душу — или куда-то глубже, туда, где Вай сама ещё не бывала. Этот взгляд не спрашивал разрешения. Не флиртовал. Не играл. Он брал. Он требовал. Так смотрит хищница, заметившая добычу с высоты своего насеста: спокойно, оценивающе, с абсолютной, почти скучающей уверенностью в том, что жертва никуда не денется. Она смотрела на Вай так, будто уже всё решила. Будто меню уже заказано, столик накрыт, и вопрос лишь в том, сколько секунд продлится охота. Она смотрела так, будто хотела её — всю, целиком, без остатка. Прямо сейчас. Не через час. Не после пары коктейлей и светской беседы. Сейчас. И Вай это почувствовала. Не поняла — именно почувствовала, кожей, нервами, чем-то древним и животным внутри. По позвоночнику пробежал электрический разряд — острый, почти болезненный, как удар током. Дыхание сбилось. Сердце ударило в рёбра — глухой, тяжёлый удар, который, казалось, было слышно даже сквозь басы. Внутри, внизу живота, там, где ещё минуту назад была ватная тишина, вдруг скрутился тугой, горячий узел. Чистый адреналин пополам с желанием. Искра — та самая, которую она тщетно пыталась высечь весь вечер, — вспыхнула с такой силой, что обожгла изнутри. Они смотрели друг на друга. И мир вокруг перестал существовать. Секунда. Две. Десять. Светленькая всё ещё сидела на коленях, всё ещё целовала шею, всё ещё тёрлась бёдрами о джинсы Вай. Но Вай больше не чувствовала ничего. Ни губ. Ни пальцев. Ни ванильного запаха. Всё исчезло, растворилось, ушло в фон — как шум дождя за окном. Осталась только эта женщина на балконе, её ледяные глаза и этот взгляд. Голодный. Властный. Обещающий такое, от чего у Вай подогнулись колени, хотя она сидела. Минута. Или вечность — Вай не смогла бы сказать. Время замерзло, сжалось до этой точки, до этого натянутого луча между балконом и диванчиком. Красный свет скользил по лицу женщины, выхватывая то острые скулы, то изгиб губ. Она была прекрасна. И она это знала. И она знала, что Вай это знает. Синеволосая чуть склонила голову набок — медленно, как кошка, изучающая мышь перед броском. На её губах — идеально очерченных, тронутых тёмной помадой цвета спелой вишни — расцвела улыбка. Медленная. Ехидная. Понимающая. Улыбка женщины, которая привыкла получать желаемое и видела прямо сейчас, как очередное желание смотрит на неё снизу вверх с приоткрытым от изумления ртом. Она подняла руку от перил. Тонкое запястье, серебряный браслет, длинные пальцы. Поправила прядь синих волос, упавшую на лицо, — жест был ленивым, почти рассеянным. Но взгляд не дрогнул ни на секунду. Он всё так же буравил Вай — пронзительный, жгучий, требовательный. А потом она кивнула. Едва заметно. Одними уголками губ. Короткий, скупой кивок — не вопрос, а приказ. Или приглашение. Или вызов. Вай не поняла до конца, но её тело поняло всё. Мышцы напряглись сами собой, готовая сорваться с места. Синеволосая отлепилась от перил. Развернулась — плавно, текуче, как большая кошка. Её бёдра качнулись, ткань платья обтянула ягодицы, и Вай сглотнула, чувствуя, как во рту стало совершенно сухо. Женщина направилась к лестнице — неспешно, с убийственной грацией. Каблуки стучали по полу VIP-зоны размеренно, как метроном, отсчитывающий последние секунды до катастрофы. Она спускалась вниз, и толпа на танцполе словно расступалась перед ней сама собой — хотя она никого не расталкивала, даже не смотрела по сторонам. Просто люди чувствовали: этой женщине лучше не стоять на пути. Вай проследила за её траекторией. Лестница. Коридор. Дверь в туалет. Она шла именно туда. И Вай всё поняла. Мгновенно. Без слов. Без объяснений. Это был немой приказ, и каждая клетка её тела, каждый нейрон, каждый удар сердца отозвались на него. Она перехватила запястья светленькой — та всё ещё что-то шептала, целовала, тёрлась. Аккуратно, но твёрдо убрала чужие руки от своего тела. Уперлась ладонями в тёплые бёдра и сняла девушку с колен. Поднялась сама — резко, одним движением, как пружина. — Эй, ты куда? — светленькая возмущённо вскинула брови. Её голос звенел от обиды и недоумения. Она поправила сползшее плечико платья, одёрнула подол. — Я что-то не так сделала? Какого чёрта, детка? Вай даже не взглянула на неё. Её глаза всё ещё были там — в коридоре, у двери, за которой исчезла синяя вспышка волос. — Надо в туалет, — бросила она хрипло. Голос прозвучал глухо, будто сквозь подушку. И пошла. Шаг. Другой. Ботинки глухо стучали по липкому полу. Сердце колотилось в горле — громко, настойчиво. Адреналин шумел в ушах, заглушая даже музыку. Вай лавировала между танцующими, обходила диванчики, даже не замечая, как Лю что-то крикнула ей вслед, а Ника удивлённо присвистнула. Мир сузился до одной точки. До одной двери. Она толкнула дверь в туалетный коридор. Здесь было тише. Грохот музыки остался за спиной — глухой пульс, как сердцебиение за стеной. Свет — тусклый, жёлтый, больничный — резал глаза после красного полумрака зала. Пахло хлоркой, мокрой бумагой, сыростью и чем-то кислым. Под ногами — потрескавшаяся кафельная плитка. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный, с облупившейся краской. Ряд раковин, зеркала с мутными пятнами, автомат с презервативами на стене. И дверь в женский туалет. Вай вошла. Пусто. Ряд кабинок — все открыты, кроме одной в самом конце. Зеркала над раковинами отражали жёлтый свет. Где-то капала вода — мерный звук: кап… кап… кап… Пол блестел от влаги, недавно вымытый, но уже затоптанный чьими-то подошвами. Синеволосая стояла у дальней стены, небрежно оперевшись спиной о прохладный кафель. Плитка холодила кожу сквозь тонкую ткань платья, но ей, кажется, было всё равно. Одна нога чуть согнута в колене, бедро выставлено в сторону. Руки скрещены под грудью — этот жест приподнимал грудь в вырезе платья, и Вай пришлось сделать над собой усилие, чтобы не опустить взгляд. Поза была расслабленной. Ленивой даже. Как у пантеры, которая растянулась на ветке после сытного обеда — сытая, довольная, но всё ещё готовая к прыжку. Только глаза — глаза были совсем не ленивыми. Они блестели в тусклом свете — голубые, яркие, невероятные. И в них плясали чёртики. Игривый, опасный, многообещающий огонёк. Этот взгляд скользнул по Вай — от растрёпанных розовых волос, по плечам в кожаной косухе, по бёдрам в рваных джинсах, по тяжёлым ботинкам. Медленно. Оценивающе. Смакуя каждую деталь. Чёрт. Это манило Вай. Манило так, как не манило ничто за весь этот долбаный вечер, за всю неделю, за многие месяцы. Это было не просто желание. Это была гравитация. Притяжение, против которого бесполезно бороться. Невидимый трос, натянутый между ними в тусклом свете туалета. Вай никогда раньше не видела эту женщину в «Ульях». Определённо. Таких не забывают. Такие лица не стираются из памяти — они врезаются, как пуля в плоть, и остаются там навсегда, занозой, наваждением. Острые скулы, точеный нос, эта линия челюсти — словно вырезанная резцом скульптора, который знал, что делает. И губы — тёмные, влажные, чуть приоткрытые. Она была не просто красива. Она была опасна. И Вай, замерев в дверях, чувствовала эту опасность каждой клеткой. Дверь за спиной мягко закрылась, отсекая шум клуба. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. В туалете повисла тишина. Густая, звенящая, наэлектризованная. Такой тишины не бывает в клубах — здесь, за этой дверью, был свой мир. Отдельный. Ничейный. Только они вдвоём. Синеволосая чуть приподняла бровь — одно изящное, насмешливое движение. Уголок её губ дрогнул. Улыбка стала шире — ехидная, понимающая, голодная. — Долго же ты, — произнесла она. Голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой — таким голосом не говорят, таким голосом обещают. Или приказывают. Он прокатился по кафельным стенам, проник под кожу, растёкся теплом где-то глубоко внутри. От этого голоса у Вай предательски подогнулись колени. Она стояла у двери, как вкопанная, чувствуя себя загнанной в угол — хотя дверь была за спиной, и она могла уйти в любой момент.

∆∆∆

Они не говорили. Слова были лишними, только мешали бы. Вай снова вошла в неё, но теперь медленнее, чувствуя, как тело Кейтлин привыкает, принимает, открывается. Страпон скользил легко, смазка и естественная влага делали движение плавным, почти невесомым, и Вай наслаждалась этим ощущением — как плотно её обхватывают, как тепло и мокро внутри. Кейтлин выдохнула, когда Вай заполнила её до конца, и замерла на мгновение, позволяя привыкнуть к глубине. Она чувствовала, как пульсируют мышцы вокруг страпона, как Кейтлин сжимается и расслабляется в ритме дыхания. Вай начала двигаться — сначала короткими, пробными толчками, проверяя реакцию. Кейтлин откликнулась сразу: прогнулась сильнее, подалась бёдрами назад, приглашая глубже. Вай взяла этот ритм. Каждое движение было точным, размеренным, но с каждым разом становилось всё более жёстким. Она входила глубоко, почти полностью выходя и снова погружаясь, чувствуя, как Кейтлин вздрагивает от каждого толчка. Руки Вай скользнули по бокам Кейтлин, остановились на талии, пальцы впились в кожу, фиксируя её на месте. — Да, — выдохнула Кейтлин, и это слово прозвучало как разрешение. Вай ускорилась. Толчки стали резче, глубже, влажный звук проникающих движений заполнил тишину туалета. Кейтлин стонала в такт, каждый стон срывался с губ вместе с выдохом. Она опиралась на раковину, но ноги уже дрожали, колени подгибались от напряжения. Вай чувствовала эту дрожь — она передавалась через бёдра, через живот, через каждую точку соприкосновения. Вай наклонилась ниже, прижимаясь грудью к спине Кейтлин, и её толчки стали ещё глубже. Она чувствовала, как Кейтлин сжимается вокруг неё при каждом входе, как мышцы напрягаются и расслабляются в попытке удержать, продлить. Кейтлин закусила губу, но стон всё равно вырвался — гортанный, низкий, полный удовольствия. Вай впилась зубами в её плечо, не сильно, просто чтобы почувствовать солёный вкус кожи. — Чёрт, — выдохнула Кейтлин, и голос её дрожал. — Ещё! Ах, ещё! Она выпрямилась, сменила угол, вошла под другим наклоном — и Кейтлин вскрикнула, вцепившись пальцами в край раковины так, что побелели костяшки. Вай нашла ту точку, от которой Кейтлин теряла контроль, и била в неё снова и снова, короткими, жёсткими толчками. Каждый удар отдавался дрожью в бёдрах Кейтлин, каждый заставлял её выгибаться сильнее. Кейтлин уже не контролировала себя. Она стонала громко, не пытаясь сдерживаться, в голос, и эти звуки заводили Вай ещё больше — смесь боли и удовольствия, мольбы и требования. Вай чувствовала, как внутри Кейтлин нарастает напряжение, как мышцы начинают сокращаться чаще, как дыхание сбивается и становится поверхностным. — Кончи для меня, — прошептала Вай ей на ухо, и голос был низким, почти угрожающим. Кейтлин вскрикнула. Этот крик был громче предыдущих, в нём слышалось удивление смешанное с жадностью. Вай не дала ей опомниться, сразу задав жёсткий ритм — короткие, хлёсткие толчки, от которых Кейтлин подавалась вперёд, ударяясь грудью о край раковины. Холодный мрамор врезался в рёбра, но боль только подстёгивала, смешивалась с удовольствием, делала каждое движение острее. — Да! — выкрикнула Кейтлин, и голос её сорвался. — Ещё! Сильнее! Вай вцепилась в её талию, притянула к себе и вошла так глубоко, как только могла. Кейтлин застонала, длинно, низко, почти на одной ноте. Вай чувствовала, как внутри неё всё пульсирует, как мышцы сжимаются вокруг страпона, пытаясь удержать его, не отпустить. Каждый толчок отдавался дрожью в бёдрах Кейтлин, каждая секунда приближала их к новой волне. Вай наклонилась, нависла над ней, прижавшись грудью к спине, и задвигалась быстрее. Толчки стали жёстче, грубее, ритм сбился на короткие, резкие удары. Влажный звук проникающих движений заполнял туалет, смешиваясь с хриплым дыханием и стонами. Кейтлин уже не контролировала себя — она кричала в голос, не пытаясь сдерживаться, не думая о том, что кто-то может войти или услышать. — Чёрт! Чёрт, да! — кричала она, вцепившись пальцами в край раковины так, что ногти скребли по камню. — О боже! Ещё! Вай вбивалась в неё с каждой порцией воздуха, с каждым ударом сердца. Пот стекал по вискам, по спине, капли падали на разгорячённую кожу Кейтлин. Вай чувствовала, как та дрожит, как ноги её подкашиваются, как она уже почти не стоит — только руки, вцепившиеся в раковину, держат её в вертикальном положении. Вай выпрямилась, сменила угол атаки, вошла под другим наклоном — и Кейтлин закричала так, что, наверное, было слышно на первом этаже. Крик был высоким, почти истеричным, полным чистого, невыносимого удовольствия. Вай нашла ту точку внутри неё, от которой мир переставал существовать, и била в неё снова и снова, короткими, точными ударами. Кейтлин сжималась вокруг страпона всё сильнее, мышцы пульсировали в судорожном ритме. Вай чувствовала, как приближается разрядка — по тому, как дрожат бёдра Кейтлин, как сбивается её дыхание, как крики становятся всё громче и отчаяннее. — Кончай, — выдохнула Вай сквозь зубы. — Давай. Кейтлин закричала — долго, громко, не сдерживаясь. Тело её выгнулось дугой, пальцы соскользнули с раковины, и она рухнула бы вперёд, если бы Вай не подхватила её за талию. Оргазм накрыл её волной — горячей, долгой, сотрясающей каждую клетку. Кейтлин билась в руках Вай, сжимаясь вокруг страпона в ритмичных пульсациях, и крик её перешёл в хриплый, прерывистый стон. Вай замедлила движения, позволяя ей пережить разрядку до конца. Она чувствовала, как мышцы Кейтлин постепенно расслабляются, как дыхание выравнивается, как дрожь утихает. Вай вышла медленно, осторожно, и Кейтлин обмякла, опершись на раковину всем весом. Несколько секунд они стояли неподвижно. В комнате пахло сексом — солёным, терпким, тяжёлым. Кейтлин тяжело дышала, уткнувшись лбом в холодный камень. Вай стояла за ней, положив ладони на её бёдра, чувствуя, как медленно возвращается ясность. Кейтлин повернула голову, взглянув на Вай через плечо. В глазах её блестели слёзы — то ли от удовольствия, то ли от перенапряжения. Она усмехнулась, облизнула пересохшие губы. — А ты ничего, — выдохнула она. Вай хрипло рассмеялась, отступила на шаг, потянулась за ремнём, чтобы расстегнуть джинсы. Её руки дрожали, но это было приятное дрожание — то, что остаётся после хорошей разрядки. Кейтлин выпрямилась, поправила платье. Подошла к зеркалу, провела пальцами по волосам, взглянула на своё отражение. На шее краснел засос, который Вай оставила на ней в самом начале. Кейтлин коснулась его пальцами и улыбнулась. — Увидимся? — спросила Вай, не оборачиваясь. Кейтлин пожала плечами. — Может быть. Она вышла из туалета первой, оставив дверь открытой. Вай слышала, как её каблуки застучали по коридору, как открылась дверь на лестницу, как музыка с первого этажа стала громче на мгновение, а потом снова стихла. Вай прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Пот остывал на коже, сердце постепенно замедляло свой бег. Хорошая ночь. Быстрая разрядка. Ничего более.

∆∆∆

Офис «Haiden Holdings» располагался в самом сердце делового Даунтауна Лос-Анджелеса — тридцатиэтажная башня из стекла и стали, которая ловила утреннее калифорнийское солнце и отражала его обратно в город миллионом золотых бликов. Лаконичный логотип «HH» поблёскивал над входом — две переплетённые буквы, строгие и стильные, видимые за квартал. Вай припарковала свой старый чёрный джип на подземной парковке — среди блестящих «Тесла», «БМВ» и «Мерседесов» он смотрелся как бродячий пёс среди породистых догов, — захлопнула дверцу, поправила сумку на плече и направилась к лифтам. Её ботинки глухо стучали по бетону парковки, эхо разлеталось между колоннами. Она любила эту работу. Нет, правда любила. «Haiden Holdings» была одной из тех корпораций, которые держали в кулаке половину логистических цепочек Западного побережья, и работать здесь — пусть даже на скромной должности аналитика — означало быть частью чего-то большого. Сидеть за компьютером в климат-контролируемом опенспейсе, раскладывать пасьянсы из цифр и отчётов, выполнять задания начальства — бумаги, бумаги, бесконечные бумаги, — это изматывало, высасывало душу к концу дня, но зато платили хорошо. Очень хорошо. Достаточно, чтобы снимать квартиру в Венис-Бич с видом на океан и не считать центы до зарплаты. А после смены всегда можно было скинуть офисную рубашку, надеть косуху и снова стать собой. Вестибюль встретил её прохладой кондиционеров и гулом утренней толпы. Огромный атриум с пальмами в кадках, стеклянный потолок, заливающий всё естественным светом, мраморный пол, натёртый до зеркального блеска. Сотрудники текли через турникеты сплошным потоком — мужчины в костюмах, женщины в строгих юбках и блузках, стажёры с испуганными глазами и стаканчиками кофе навынос. Где-то играла ненавязчивая инструментальная музыка, смешиваясь с обрывками разговоров, стуком каблуков и пиликаньем пропусков. — Доброе утро, Вай! — окликнул её охранник на турникете, пожилой Фрэнк с седыми усами как у моржа и вечной улыбкой. Он держал в руках термос с чаем и свежий номер «LA Times». — Доброе, Фрэнк, — Вай махнула пропуском, турникет пиликнул зелёным, пропуская её. — Как внуки? — Растут! Старшая вчера на скрипке играла, чуть соседей не оглушила, — он рассмеялся, и Вай улыбнулась в ответ. Лифт. Она втиснулась в кабину вместе с десятком других сотрудников. Запах кофе, духов, утренней свежести и чьего-то слишком резкого одеколона смешался в тесном пространстве. Кто-то зевал, прикрывая рот ладонью. Кто-то листал почту в телефоне. Две ассистентки шептались о вчерашнем эпизоде какого-то сериала. Двери закрылись, отсекая гул вестибюля, и лифт мягко пошёл вверх. Вай прислонилась к прохладной стальной стене, закрыла глаза на секунду. В голове — синие волосы, голубые глаза, шёлк чёрного платья, приспущенный до пояса. Зеркало, запотевшее от их дыхания. Чёрт. Надо сосредоточиться. Работа. Отчёты. Понедельник. Лифт дзынькнул на четырнадцатом этаже. Вай вышла. Опенспейс «Haiden Holdings» уже гудел, как улей. Четырнадцатый этаж был царством аналитики и логистики — ряды столов, разделённые невысокими перегородками, мониторы, офисные растения в горшках, стены в светло-серых тонах с акцентами фирменного голубого цвета. Панорамные окна во всю стену открывали захватывающий вид на Даунтаун — серые небоскрёбы, уходящие в небо, зелень далёких холмов, проблески Тихого океана на горизонте. Пахло свежемолотым кофе, бумагой, кондиционированным воздухом и чем-то ещё — едва уловимым запахом работающей техники, нагретых процессоров, офисной жизни. Где-то на стене тихо жужжал кулер с водой. Клавиатуры стрекотали, как сотни маленьких пишущих машинок. Телефоны звонили — приглушённо, мелодично. Принтер в углу гудел, выплёвывая очередную пачку отчётов. Ранние пташки уже вовсю работали. Кто-то, склонившись над столом, сосредоточенно вглядывался в графики на экране. Кто-то, зажав телефон плечом, диктовал цифры, одновременно набирая что-то на клавиатуре. Стажёр Маркус — вечно взъерошенный парень с бегающими глазами — пробежал мимо Вай с кипой папок, чуть не врезавшись в неё, и на ходу извинился, даже не остановившись. — Доброе утро, Вай! — Келли из бухгалтерии, розовощёкая и вечно жизнерадостная, помахала ей через проход. У неё на столе стояла фотография её лабрадора, кружка с надписью «World's Best Aunt» и горшок с фиалкой, которую она растила уже полгода. — Утро, Келли, — Вай махнула в ответ. — Как выходные? — Это уже Том из логистики, высокий, сутулый, с неизменной чашкой зелёного чая в одной руке и папкой с отчётами в другой. Его стол всегда был завален бумагами в таком творческом беспорядке, что только он сам мог в нём ориентироваться. — Без комментариев, — Вай ухмыльнулась краешком рта, и это было чистой правдой. Она прошла к своему столу — угловому, у окна. Лучшее место на этаже, если честно. С него открывался вид на Сансет-бульвар — ленту асфальта, убегающую к океану, с пальмами вдоль обочин и бесконечным потоком машин, блестящих на солнце. Вай бросила сумку на пол рядом с корзиной для бумаг, упала в кресло — эргономичное, чёрное, с логотипом «HH» на спинке, — и крутанулась пару раз по привычке, разминая спину. Кресло тихо скрипнуло. Включила компьютер. Тот загудел, загружаясь, — вентиляторы зашуршали, экран мигнул и высветил корпоративный логотип «Haiden Holdings»: две переплетённые буквы «HH» на тёмно-синем фоне. Система приветствовала её: «Доброе утро, Вайолет. Сегодня понедельник, 14 октября. У вас 3 срочных отчёта». Вай поставила на стол картонный стаканчик кофе — горячий, чёрный, без сахара, из ларька на первом этаже, где бариста Габриэла уже знала её заказ наизусть. Сделала глоток. Горько. Обжигающе. Хорошо. Кофеин мягко толкнулся в кровь, прогоняя остатки утренней сонливости. Она закатала рукава белой рубашки до локтей — открывая татуировки на предплечьях: шестерёнки, механические детали, тонкую вязь линий, — и принялась раскладывать вещи на столе. Ручка в подставку. Ежедневник — в угол. Телефон — экраном вниз, чтобы не отвлекаться. На мониторе загрузилась рабочая панель: почта, календарь, общие папки, программа для аналитики. Рядом, за соседним столом, уже вовсю трудилась Мэл — её напарница и по совместительству единственный человек в этом офисе, кто знал о Вай чуть больше, чем «татуированная девица из отдела аналитики». Мэл в очках с толстой чёрной оправой, которые постоянно сползали на нос. На ней сегодня была бледно-голубая блузка с бантом и строгая серая юбка. Перед ней на столе царил идеальный порядок: цветные стикеры по ранжиру, три ручки — строго параллельно, стаканчик латте на соевом на специальной пробковой подставке, чтобы не оставлять следов на столе. Мэл была перфекционисткой до мозга костей, и Вай это уважала, хоть и подкалывала при случае. Они сработались с первого дня, хотя поначалу казались полными противоположностями. Мэл — аккуратная, педантичная, с ежедневником в кожаной обложке и системой хранения файлов, которая могла бы посрамить библиотеку Конгресса. Вай — с бицепсами, татуировками, разбитыми костяшками и привычкой опаздывать на пять минут. Но как-то… срослось. Может, потому что Мэл не лезла в душу, но всегда была рядом, когда нужно. Может, потому что они обе любили чёрный кофе и ненавидели корпоративные тимбилдинги. — Ты сияешь, — заметила Мэл, не отрываясь от экрана. Её пальцы порхали над клавиатурой с бешеной скоростью. Голос был сухим, но в уголках губ пряталась усмешка. — Это пугает. Ты либо убила кого-то, либо потрясающе провела выходные. Вай хмыкнула, отпивая кофе. Горячая горечь обожгла язык. — Второе. Надеюсь. — «Надеюсь»? — Мэл наконец оторвалась от монитора и повернулась к ней, поправляя очки. В её карих глазах за стёклами блеснуло любопытство. — Звучит интригующе. Она хотя бы имя тебе оставила? — Нет. — Классика, — Мэл фыркнула. — Хоть номер телефона? — Даже этого. — Ну, ты даёшь, Вай. Хотя… — она сделала глоток своего латте, — может, оно и к лучшему. Меньше проблем. — Или больше, — пробормотала Вай себе под нос, но Мэл уже отвернулась обратно к монитору. Они замолчали, каждый погрузился в работу. Вай открыла почту — двадцать три непрочитанных письма. Три отчёта с пометкой «срочно» мигали красными флажками. Запрос от маркетинга, который явно перепутал отделы и требовал каких-то данных по продажам за прошлый квартал. Письмо от HR с темой «Новогодний корпоратив — предварительное голосование» — Вай даже не стала открывать. Она нахмурилась, хрустнула пальцами, размяла шею — слева направо, справа налево, — и погрузилась в цифры. Время потекло ровно, монотонно, как всегда в понедельник утром. Excel, сводки, переписка с филиалом в Сан-Франциско. Сводки, Excel, запрос от начальника отдела — срочно подбить данные по контейнерным перевозкам за сентябрь. Вай щёлкала мышью, переключалась между вкладками, хмурила брови, пересчитывала столбцы. Где-то на периферии сознания ещё мелькали синие волосы и голубые глаза, но работа затягивала, притупляла, заглушала воспоминания. За соседним столом Мэл спорила с кем-то по телефону — вполголоса, но яростно, с ледяной вежливостью, которая была страшнее любого крика. «Нет, Джефф, данные за август не совпадают с вашими. Да, я перепроверила дважды. Да, я могу перепроверить в третий раз, но цифры от этого не изменятся». Келли прошла мимо с очередной порцией кофе и печеньем. Том что-то чертил на доске с маркерами — какую-то сложную схему маршрутов. Принтер в углу опять зажевал бумагу, и стажёр Маркус, чертыхаясь, полез его чинить. Обычная офисная жизнь. Обычный понедельник. Минутная стрелка переползла на десять утра. И тут дверь кабинета начальника отдела распахнулась — резко, с громким щелчком ручки. Мистер Харрисон — грузный мужчина за пятьдесят, в неизменном сером костюме, который он носил, кажется, со дня основания компании, — вышел в центр опенспейса. Его седые виски блестели в свете ламп, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, галстук чуть сбит набок. Он хлопнул в ладоши — два громких, звонких удара, которые разнеслись по этажу, как выстрел стартового пистолета. — Минуту внимания! Опенспейс замер. Буквально. Секретарши перестали печатать, их пальцы застыли над клавиатурами. Том замер с маркером в руке. Келли перестала жевать печенье. Даже принтер, казалось, затих. Все головы — десятки голов — повернулись к Харрисону. В воздухе повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в офисах перед важными объявлениями. — Жду всех вас через пять минут в конференц-зале, — объявил Харрисон, обводя взглядом притихший опенспейс. Его голос звучал буднично, но в нём проскальзывала какая-то новая, незнакомая нотка. — Есть важное объявление. Он развернулся и скрылся обратно в кабинете, оставив дверь приоткрытой. За дверью послышался его голос — он с кем-то говорил по телефону, приглушённо, быстро. Опенспейс взорвался шёпотом. — Сокращение? — Келли прижала ладонь к груди, её щёки побледнели. — О боже, только не это. У меня ипотека. — Может, премия? — неуверенно предположил Том, откладывая маркер. — Квартал же закрыли с прибылью. — Или слияние с тем стартапом из Сан-Хосе, я слышал, они вели переговоры, — подал голос кто-то из дальнего угла. — А я слышал, что акции упали на два процента, — мрачно добавил Маркус, отряхивая руки после битвы с принтером. Гул голосов поплыл по этажу, как рябь по воде. Сотрудники переглядывались, пожимали плечами, строили догадки. Кто-то нервно рассмеялся. Кто-то полез в телефон — проверять новости компании. Вай нахмурилась. Она повернулась к Мэл — та уже смотрела на неё, и в её карих глазах за толстыми линзами очков читалось то же смешанное чувство: любопытство, разбавленное толикой тревоги. Мэл сняла очки, протёрла их краем блузки — верный признак того, что она нервничает, — водрузила обратно и лишь пожала плечами. — Может, новый кофейный автомат? — предположила она шёпотом, но шутка вышла блёклой. — Я бы не отказалась. Тот, что на третьем, опять сломался. — Или Харрисон наконец уходит на пенсию, — так же шёпотом ответила Вай, пытаясь разрядить напряжение. — Мечтай, — Мэл чуть улыбнулась. — Он умрёт в этом кресле, и его вынесут вперёд ногами. — Жизнеутверждающе. Они переглянулись ещё раз, и Вай заметила, что Мэл барабанит пальцами по столу — мелкая, нервная дробь. Она и сама чувствовала лёгкое беспокойство, непонятно откуда взявшееся. Просто предчувствие. Просто ощущение, что этот понедельник не будет обычным. Вай встала. Потянулась — спина хрустнула после часа неподвижного сидения, — захватила свой стаканчик с остатками кофе и направилась к конференц-залу. Её ботинки стучали по ковровому покрытию опенспейса, заглушая шёпот коллег. Мимо проходили другие сотрудники — поток людей тёк к конференц-залу, как река после дождя. Кто-то нервно поправлял галстук. Кто-то проверял телефон. Кто-то допивал кофе на ходу. Сердце Вай стучало ровно, спокойно. Она не ждала ничего особенного. Обычное офисное собрание. Скучное, минут на пятнадцать. Может, новый корпоративный дресс-код — и тогда она точно огребёт за свои татуировки и привычку закатывать рукава. Может, перестановка отделов. Может, Харрисон объявит о запуске новой системы документооборота, и следующие две недели все будут мучиться с обновлениями. Ничего такого, к чему нельзя подготовиться. Она ещё не знала, что через несколько минут её жизнь перевернётся. Снова. И на этот раз — окончательно. Конференц-зал «Haiden Holdings» был большим, светлым, с панорамными окнами от пола до потолка, которые открывали захватывающий вид на Лос-Анджелес — серые громады небоскрёбов, далёкие холмы Гриффит-парка, голубую полоску океана на горизонте. Утро было солнечным, и свет заливал зал, отражаясь от полированной поверхности длинного стола красного дерева. Чёрные кожаные кресла с выбитым на подголовниках логотипом «HH» стояли ровными рядами. На стене висел огромный экран, под потолком — проектор. В углу — столик с графином воды и стопкой стаканов. Пахло кожей, полиролью для мебели и едва уловимо — лимонным освежителем воздуха. Сотрудники рассаживались, перешёптываясь. Кресла мягко скрипели под весом тел. Кто-то открывал блокноты, кто-то доставал телефоны. Келли села в первом ряду, нервно теребя ремешок часов. Том устроился у окна, поставил чай на подоконник. Маркус забился в угол, стараясь быть незаметным — как всегда. Вай села рядом с Мэл, поставила стаканчик с кофе на стол — картон чуть намок от конденсата, — откинулась в кресле. Оно мягко приняло её вес, спинка прогнулась ровно так, как надо. Она сделала последний глоток кофе — уже остывшего, горького, — и приготовилась скучать. Дверь в конференц-зал открылась. Вошёл Харрисон. Его лицо было непривычно серьёзным — без обычной добродушной улыбки. Он одёрнул пиджак, поправил галстук и остановился у двери, придерживая её. — Коллеги, — начал он, и его голос прозвучал как-то иначе — более официально, что ли. — Спасибо, что собрались. У меня для вас действительно важное объявление. Он сделал паузу. Короткую, но достаточную, чтобы все затаили дыхание. — Компания «Haiden Holdings» вступает в новую фазу развития. Совет директоров принял решение о назначении нового генерального директора. И я с гордостью хочу представить вам человека, который возглавит нашу компанию. Харрисон шагнул в сторону, уступая дорогу, — и в проёме показалась она. Время замедлилось, растянулось, как резина, и каждая секунда впечатывалась в сознание Вай с беспощадной, почти болезненной чёткостью. Звуки исчезли. Воздух стал густым, как вода. Сердце бухнуло в груди — один раз, глухо, предупреждающе. Сначала — туфли. Чёрные, на тонкой шпильке, с острым носком. Они ступали по полу конференц-зала размеренно, и каждый шаг отдавался в тишине мягким, властным стуком — будто метроном отсчитывал последние секунды её спокойной жизни. Каблук впивался в ковровое покрытие, оставляя крошечные следы — невидимые, но Вай они казались ожогами на полу. Затем — ноги. Длинные, бесконечные, обтянутые чёрными матовыми колготками, которые подчёркивали каждый изгиб икр и бёдер с той особой, убийственной элегантностью, на которую способны только очень дорогие вещи и очень опасные женщины. Юбка-карандаш — строгая, тёмно-синяя, чуть выше колена. Она сидела на бёдрах так идеально, что казалась не одеждой, а частью тела. Ни одной лишней складки. Ни одной погрешности. Ткань мягко обтягивала бёдра при каждом шаге, и Вай почувствовала, как в горле пересохло до боли. Выше — блузка. Белоснежная, шёлковая, струящаяся. Воротник-стойка обрамлял шею — ту самую шею, которую Вай целовала, кусала, вылизывала в ту пятницу. Ряд мелких перламутровых пуговиц спускался до самой груди — той самой, которая прижималась к ней в тесной кабинке туалета. Верхняя пуговица была расстёгнута ровно настолько, чтобы открыть ямочку между ключиц — и Вай почувствовала, как её собственные пальцы помнят это место. Помнят вкус. Помнят тепло. Пиджак — тёмно-синий, в тон юбке, идеально скроенный, облегал плечи и талию, как броня. Застёгнут всего на одну пуговицу — ту, что на животе, — и этот единственный перламутровый кружок держал на себе весь образ: власть, статус, неприступность. На лацкане поблёскивала крошечная серебряная брошь — буква «K». Лицо. Вай подняла глаза к её лицу — и это было ошибкой. Потому что это лицо она видела во сне. Видела, запрокинутое назад, с приоткрытыми губами и закрытыми от наслаждения глазами. Видела в красном неоне клуба, на балконе, глядящим на неё сверху вниз с выражением голодного превосходства. Видела в зеркале туалета — когда стояла сзади, вжимая её в раковину, и их взгляды встретились в запотевшем стекле. Острые скулы — точеные, словно вырезанные резцом скульптора, который не прощал ошибок. Тонкий нос с изящной горбинкой — аристократический профиль, который Вай рассматривала в полумраке клуба, пока женщина не смотрела на неё. Губы — тронутые нюдовой помадой, но всё равно те самые. Глаза были самым страшным. Пронзительно-голубые. Цвета арктического льда. Цвета бездны. Обрамлённые густыми тёмными ресницами, они смотрели вперёд — спокойно, уверенно, по-хозяйски. В них не было ни тени сомнения. Ни капли страха. Они принадлежали женщине, которая привыкла владеть всем — компаниями, людьми, ситуациями. Тёмно-синие волосы были собраны в элегантный низкий пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Всё идеально. Всё безупречно. Лишь у виска — крошечная прядь, которую она заправила за ухо тонкими пальцами. Жест был машинальным, но Вай заметила его — заметила эти пальцы, те самые, что сжимали край раковины, пока она трахала её. На запястье — серебряные часы. На шее — тонкая цепочка с крошечным голубым камнем, который вспыхнул в свете офисных ламп. Женщина, которая стонала под ней, срывая голос, выгибая спину, впиваясь ногтями в её плечи до синяков. Вай замерла. Не просто застыла — окаменела. Это было физическое ощущение, будто тело отказалось подчиняться. Позвоночник превратился в ледяной стержень. Лёгкие сжались, отказываясь впускать воздух. Каждая мышца напряглась разом — плечи, спина, бёдра, даже пальцы на ногах в грубых ботинках. Стаканчик с кофе замер на полпути к столу, зажатый в побелевших пальцах. Горячая жидкость плеснулась через край, обожгла руку, но Вай даже не почувствовала. Её рот приоткрылся. Медленно, сам собой. Нижняя губа дрогнула, верхняя приподнялась, обнажая край зубов. Она не могла закрыть его — челюсть просто отказалась слушаться. Вай чувствовала, как глаза расширяются — буквально, физически. Кожа век натянулась, мышцы вокруг глаз напряглись, мир стал больше, резче, ярче. Она видела каждую деталь: крошечную пушинку на плече пиджака Кейтлин, родинку на мочке уха, то, как пульсирует жилка на её виске — точь-в-точь как в ту ночь, когда она кончала. Мир вокруг поплыл, потерял резкость. Лица коллег — Келли, Том, Маркус, Мэл — превратились в размытые пятна. Стены конференц-зала отодвинулись, стали далёкими и неважными. Осталась только она. Только эта женщина в синем костюме, которая шла к главе стола той самой походкой — плавной, текучей, как у пантеры, вышедшей на охоту. В голове у Вай пронеслось всё разом — не мыслями, а вспышками, образами, ощущениями. Клуб. Красный неон, пульсирующий в такт басам. Балкон. Голубые глаза, смотрящие на неё сверху вниз. Этот взгляд — голодный, властный, не оставляющий сомнений. Кивок в сторону туалета. Приказ без слов. Туалет. Мраморная раковина — холодная, твёрдая, впивающаяся в поясницу. Задранное платье, скомканное на талии. Пальцы внутри горячей, влажной, пульсирующей плоти. Стоны — низкие, гортанные, переходящие в крик. Чужие ногти на плечах, на спине, в волосах. Зеркало, запотевшее от их дыхания. И этот звук — влажный, ритмичный, непристойный. И её глаза в зеркале — закатившиеся от наслаждения. Её новый генеральный директор. — Прошу поприветствовать нашего нового генерального директора: Кейтлин Кирамман! Голос Харрисона прорвался сквозь шум в ушах, ударил по нервам, как хлыст. Имя. Имя. У неё было имя. Кейтлин Кирамман. Вай узнала его — конечно, узнала. Кирамман. Одна из богатейших семей Западного побережья. Старый капитал. Нефть, недвижимость, логистика. Женщина, которую она трахнула в туалете гей-клуба, была не просто случайной посетительницей. Она была наследницей империи. Зал взорвался аплодисментами. Келли хлопала громко, восторженно, привстав с кресла — её глаза сияли, она явно была очарована новой начальницей. Том кивал с одобрительной улыбкой, постукивая пальцами по блокноту. Маркус, забившийся в угол, смотрел на Кейтлин с открытым ртом — то ли восхищённый, то ли напуганный. Мэл хлопала тоже — вежливо, сухо, но с любопытством разглядывая новую начальницу. Аплодисменты заполнили зал, отражались от стен, вибрировали в воздухе — но Вай не слышала их. В ушах стоял белый шум. Гулкий, монотонный, как прибой. Как дыхание океана. Губы Вай беззвучно шевельнулись. Слова застряли в горле, но она всё равно произнесла их — одними губами, на грани слышимости, выдохом: — Твою мать… Пауза. Сердце пропустило ещё один удар. «Я трахнула свою начальницу». Это не было шуткой. Это не было преувеличением. Это был факт — голый, ужасающий, необратимый факт. Она, Вайолет, двадцати четырёх лет, младший аналитик отдела логистики, в пятницу вечером трахнула генерального директора «Haiden Holdings» Кейтлин Кирамман на раковине в туалете гей-клуба. И эта женщина теперь стояла в двадцати футах от неё. С безупречной укладкой. В юбке-карандаше. И обводила зал своими ледяными голубыми глазами. Взгляд Кейтлин скользил по лицам. Вежливый. Оценивающий. Профессиональный. Она улыбнулась — лёгкой, дежурной улыбкой, — и начала говорить. Её голос — тот самый низкий, бархатный голос, от которого у Вай подогнулись колени в ту пятницу, — теперь произносил слова про «новую эру», «эффективное управление» и «командную работу». Вай не слышала ни слова. Она просто смотрела. Смотрела, как эти губы — те самые, что шептали ей на ухо: «Быстрее, жёстче, глубже», — произносят корпоративные лозунги. Смотрела, как эти руки — те самые, что сжимали её плечи до синяков, — элегантно жестикулируют, подчёркивая ключевые тезисы. А потом взгляд Кейтлин дошёл до неё. И остановился. Это была секунда. Может, меньше. Один удар сердца. Одна вспышка. Но для Вай эта секунда растянулась в вечность. Она увидела, как дрогнули ресницы Кейтлин — совсем чуть-чуть, незаметно для остальных, но для Вай это было как сигнальная ракета в ночном небе. Увидела, как расширились зрачки — самую малость, но достаточно, чтобы выдать её. Увидела, как пальцы, сжимавшие край стола, побелели на мгновение — костяшки проступили сквозь тонкую кожу, и Вай знала этот жест. Она видела его в ту ночь, когда эти же пальцы сжимали край раковины. Кейтлин тоже её узнала. Вай увидела это в её глазах — на долю секунды маска треснула. Под безупречным фасадом генерального директора мелькнула та самая женщина из клуба. Женщина, которая кричала под ней. Женщина, которая ушла, не спросив имени. Женщина, которая, видимо, думала, что никогда больше её не увидит. В этот миг между ними — через весь конференц-зал, через двадцать футов полированного дерева и офисного воздуха — проскочило что-то. Молния. Разряд. Узнавание. Ужас. И что-то ещё. Что-то тёмное, горячее, опасное. То же самое, что было в ту ночь. Искра. Пламя. А потом маска вернулась. Гладкая, безупречная, непроницаемая. Кейтлин отвела взгляд — спокойно, как ни в чём не бывало, — и продолжила свою речь. Её голос не дрогнул. Её осанка не изменилась. Она была идеальна. Она была профессионалом. — …и я рассчитываю на плодотворное сотрудничество с каждым из вас, — закончила она, обводя зал лёгкой улыбкой, которая не коснулась глаз. — Спасибо. Аплодисменты. Громкие. Долгие. Сотрудники повскакивали с мест. Келли хлопала, подпрыгивая на каблуках. Том одобрительно кивал. Кто-то даже присвистнул — кажется, Маркус. Вай не двигалась. Она сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и чувствовала, как внутри разверзается пропасть. Холодная. Чёрная. Бесконечная. Её жизнь только что разделилась на «до» и «после». И она понятия не имела, что делать с этим «после». Собрание закончилось. Сотрудники начали подниматься, переговариваясь, обсуждая новую начальницу. «Какая элегантная!» — шептала Келли. «Жёсткая, наверное», — хмыкнул Том. «С такой не забалуешь», — добавил кто-то из бухгалтерии. Вай не слышала. Она смотрела на лужу кофе, расплывшуюся по её отчёту, и пыталась вспомнить, как дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Получалось плохо. Мэл тронула её за плечо — осторожно, даже нежно. — Вай? Эй, Вай. Ты в порядке? Ты бледная, как бумага. Вай моргнула. Раз. Другой. С трудом оторвала взгляд от кофейной лужи и повернулась к подруге. Лицо Мэл плыло перед глазами — расплывчатое, встревоженное. — Ага, — выдавила она. Голос был чужим. Хриплым. Сломанным. — В порядке. Просто… кофе крепкий. Мэл прищурилась. Она перевела взгляд на Кейтлин — та как раз выходила из конференц-зала в сопровождении Харрисона, — потом снова на Вай. В её глазах мелькнула догадка. Не точное знание, но тень подозрения — талантливая, проницательная Мэл всегда умела читать между строк. — Ты её знаешь? — спросила она тихо, одними губами. Вай ничего не ответила. Она просто смотрела, как Кейтлин Кирамман идёт к выходу. Как её бёдра покачиваются в такт шагам. Как юбка обтягивает ягодицы. Как она проходит мимо — и замедляется. Совсем чуть-чуть. На полсекунды. Вай готова была поклясться, что уголок губ Кейтлин дрогнул. Едва заметно. Почти неуловимо. Но в этом движении было всё: узнавание, шок, ярость — и что-то ещё. Что-то тёмное. Голодное. Обещающее. Дверь закрылась. И Вай поняла. Она влипла по-крупному.