Моя сексуальная начальница.

Харрисон снова поднял руку — широкую, мясистую ладонь с обручальным кольцом, которое он носил уже тридцать лет. Зал, всё ещё гудящий после ухода Кейтлин, начал затихать. Сотрудники, уже наполовину вставшие со своих мест, замерли в нерешительности — кто-то с одной ногой в проходе, кто-то опираясь на спинку кресла, кто-то застыв с блокнотом в руке. — На этом всё, коллеги, — объявил он. Его голос звучал уже буднично, без прежней торжественности, и это возвращало мир в привычную колею. Он поправил галстук — вечно съезжающий набок узел, — одёрнул пиджак и обвёл зал взглядом. — Это все новости на данный момент. Благодарю за внимание. Можете возвращаться на свои рабочие места и продолжать работу. Он сделал короткую паузу, и по залу пробежал вздох облегчения — не сокращение, не кризис, не экстренное собрание. Всего лишь новый начальник. С этим можно жить. — Мисс Кирамман присоединится к операционным процессам в течение недели, — добавил Харрисон уже неформальным тоном, засовывая руки в карманы брюк. — А пока — работаем в штатном режиме. Отчёты за третий квартал всё ещё ждут, и они сами себя не сделают. По залу прокатился сдавленный смешок. Харрисон кивнул, отпуская сотрудников, развернулся и вышел из конференц-зала — уже на ходу доставая телефон и набирая чей-то номер. Его голос, приглушённый дверью, донёсся уже из коридора: «Да, совет прошёл хорошо. Она уже здесь. Впечатляет, доложу я вам...». И зал взорвался движением. Кожаные кресла заскрипели, отодвигаясь. Подошвы зашуршали по паркету. Десятки голосов слились в единый гул — возбуждённый, взволнованный, любопытный. Сотрудники потянулись к выходу, и в этом потоке смешалось всё: пиджаки и блузки, галстуки и шарфы, планшеты и блокноты, стаканчики с недопитым кофе и телефоны, которые уже доставали, чтобы гуглить фамилию «Кирамман». — А какая стать! — Келли щебетала громче всех, пробираясь к выходу под руку с Томом. Её глаза горели восторгом. — Ты видел, как она вошла? Это же выправка! Прямо как у этих... как их... аристократок! А костюм? Это точно «Армани», я тебе говорю. Или «Шанель». И туфли — ты видел её туфли? Это «Джимми Чу», сто процентов, я такие в позапрошлом номере «Vogue» видела! Три тысячи долларов, не меньше! — Келли, ты можешь думать о чём-то, кроме шмоток? — Том закатил глаза, но уголки его губ подрагивали в улыбке. Он прижимал к груди свой неизменный чай — зелёный, с жасмином, — и двигался к выходу неторопливо, с достоинством. — Ты слышала, что Харрисон сказал? Она из семьи Кирамман. Это не просто «новая начальница». Это Кирамман. У них половина Восточного побережья в кармане. Если она взялась за «Haiden Holdings» — значит, грядут большие перемены. Очень большие. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Келли. — Перемены, перемены... Ты вечно всё драматизируешь. Лучше скажи — она красотка, да? Том вздохнул, но спорить не стал. Маркус, вечный стажёр с вечно испуганными глазами, метался между рядами, собирая забытые кем-то ручки, блокноты и пустые стаканчики. Его руки были заняты, он то и дело ронял что-то, нагибался, подбирал и снова ронял. На его лице застыло выражение паники — ему всегда казалось, что любое собрание закончится сокращением, и именно его уволят первым. — Маркус, расслабься, — бросил кто-то из маркетинга, проходя мимо и хлопая его по плечу. — Ты не в списке на увольнение. Пока что. Маркус побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно, и удвоил скорость уборки. За соседним столом две ассистентки — Джессика и Рейчел — склонились над телефоном, листая результаты поиска. Их голоса, быстрые и приглушённые, доносились до Вай обрывками: «...смотри, ей тридцать пять...», «...окончила Гарвардскую школу бизнеса с отличием...», «...в списке „30 до 40“ по версии Forbes...», «...не замужем, представляешь? Ни мужа, ни детей...», «...ну ещё бы, с таким-то графиком...». Вай слышала это всё краем уха, и каждое слово било по нервам, как молоточек по наковальне. Тридцать пять. Гарвард. Forbes. Не замужем. Чем больше она узнавала о Кейтлин Кирамман, тем страшнее ей становилось. Это была не просто случайная женщина из клуба. Это была одна из самых влиятельных женщин страны. И Вай трахнула её на раковине в туалете. Как последнюю... нет, даже думать об этом не стоит. А она всё ещё сидела в своём кресле. Неподвижная. Как статуя. Как соляной столп. Как человек, который только что увидел крушение всего, что было ему дорого. Её пальцы всё ещё дрожали. Мелкой, противной дрожью — той, что бывает после выброса адреналина, когда опасность уже миновала, а тело ещё не поняло. Колени были ватными. Если бы она попыталась встать прямо сейчас, они бы подогнулись. Она знала это. Поэтому не вставала. Люди обтекали её, как вода обтекает камень. Кто-то задел спинку её кресла, пробормотал извинение и прошёл дальше. Кто-то бросил на неё быстрый взгляд — странно, почему она сидит? — но тут же отвлёкся на разговор. Никто не замечал. Никто не видел, что внутри неё всё рухнуло. Мир продолжал вертеться, офис продолжал жить, а Вай застряла в этой минуте, как муха в янтаре. — Вай? — голос Мэл прорвался сквозь вату в ушах. Подруга уже стояла рядом — миниатюрная, в своей бледно-голубой блузке с бантом, с неизменным латте на соевом в одной руке и телефоном в другой. Она поправила очки, которые, как всегда, сползли на кончик носа, и посмотрела на Вай сверху вниз. В её карих глазах за толстыми линзами читалась тревога — не поверхностная, не дежурная, а настоящая. Та, что появляется, когда близкий человек ведёт себя странно, а ты не знаешь, как помочь. — Народ, между прочим, расходится, — сказала Мэл, и её голос был мягким, осторожным, как будто она разговаривала с раненым животным. — И ты, если не заметила, всё ещё сидишь. Уже минуты три как все ушли. Ты вообще с нами? Вай моргнула. Раз. Другой. Сознание медленно, неохотно возвращалось в тело. Она почувствовала, как воздух снова входит в лёгкие — прохладный, кондиционированный, пахнущий лимонным освежителем. Почувствовала, как пальцы, вцепившиеся в подлокотники, наконец расслабляются — мышцы заныли от долгого напряжения. Почувствовала, как сердце — всё ещё колотящееся где-то в горле — постепенно замедляется. — Ага, — выдавила она. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, как несмазанная дверная петля. Она прокашлялась, попыталась снова: — Да. Сейчас. Иду. Просто задумалась. — Задумалась, — повторила Мэл скептически. Она опустилась в соседнее кресло — то, что уже опустело после ухода Тома, — и внимательно посмотрела на Вай. — Ты выглядишь так, будто увидела призрака. Вай попыталась усмехнуться, но усмешка вышла бледной и кривой. — Почти угадала. Она заставила себя подняться. Это потребовало усилия — физического, мышечного, волевого. Ноги слушались плохо, колени предательски дрожали, но она выпрямилась, расправила плечи, одёрнула рубашку. Смятый стаканчик со стола полетел в урну у двери — Вай бросила его не глядя, и он, конечно, пролетел мимо, стукнулся о край и упал на пол, оставив на паркете ещё пару тёмных капель. — Чёрт, — пробормотала Вай, но даже не обернулась. Мэл вздохнула, подняла стаканчик, выбросила его сама и промокнула капли салфеткой, которую достала из кармана юбки — у Мэл всегда были с собой салфетки, влажные и сухие, на все случаи жизни. Она догнала Вай уже в дверях, и они вместе вышли в коридор. Здесь было тише, чем в конференц-зале. Коридор тянулся в обе стороны — серые стены с панелями под дерево, корпоративные флаги «HH» через равные промежутки, горшки с живыми растениями, которые поливал автоматический полив. Ковровое покрытие глушило шаги — каблуки Мэл стучали приглушённо, ботинки Вай ступали почти бесшумно. Через панорамные окна в конце коридора лился солнечный свет — яркий, калифорнийский, заливающий всё золотом. Где-то тихо гудел кондиционер. Мэл не говорила ни слова. Она просто шла рядом — молчаливая поддержка, якорь, удерживающий Вай в реальности. И Вай была ей за это благодарна больше, чем могла выразить. Они вошли в опенспейс. Здесь всё было как прежде — и одновременно по-другому. Потому что мир изменился, а офис этого ещё не знал. Клавиатуры стрекотали. Телефоны звонили — приглушённо, мелодично. Принтер в углу снова зажевал бумагу, и Маркус, уже вернувшийся на свой пост, сражался с ним с выражением отчаяния на лице. Келли уже сидела за своим столом, но вместо работы листала что-то в телефоне — наверняка искала информацию о новом гендиректоре. Том стоял у доски с маркерами, дополняя свою схему маршрутов новыми стрелками. Где-то в дальнем углу кто-то смеялся. Где-то звякнула кружка о кружку — кофе-брейк начался по расписанию. Обычное утро. Обычный понедельник. Обычная работа. Только теперь за стеклянными стенами углового кабинета на четырнадцатом этаже сидела женщина с синими волосами и ледяными глазами. И эта женщина была её начальницей. Вай дошла до своего стола на автопилоте. Опустилась в кресло — оно мягко приняло её вес, спинка прогнулась, подлокотники привычно легли под локти. Она уставилась в монитор. Корпоративный логотип «HH» на экране блокировки — две переплетённые буквы на тёмно-синем фоне, — который она видела каждое утро последние полтора года, теперь выглядел как насмешка. Как напоминание. Как клеймо. Она пошевелила мышкой. Экран ожил, высветив рабочую панель: почта, календарь, таблицы, графики. Отчёты за третий квартал. Запрос от маркетинга. Письмо от HR про корпоратив. Всё то же самое. Всё как всегда. Но ничего уже не было как всегда. Вай попыталась работать. Открыла Excel. Пустые ячейки уставились на неё, как сотни маленьких безразличных глаз. Она вписала цифру в одну ячейку, потом в другую. Цифры не имели смысла. Они просто плавали перед глазами — чёрные, мелкие, бессмысленные значки на белом фоне. Она удалила последнюю строчку. Написала заново. Снова удалила. Мэл села за соседний стол. Поставила латте на пробковую подставку, поправила стикеры — жёлтый к жёлтому, розовый к розовому, — открыла свой ежедневник, что-то записала. Потом повернулась к Вай, сняла очки и начала их протирать краем блузки — верный признак того, что она нервничает или о чём-то напряжённо думает. — Вай, — сказала она тихо, вполголоса. Так, чтобы не слышали за соседними столами. — Я не знаю, что происходит, и не лезу. Но ты знаешь, что я рядом, если что. Просто... имей в виду. Вай наконец оторвала взгляд от монитора и посмотрела на подругу. Мэл не давила. Не требовала объяснений. Просто смотрела — спокойно, с теплотой, которая была ей в общем-то несвойственна. И от этого стало немного легче. Совсем чуть-чуть. На донышке. — Спасибо, Мэл, — сказала Вай, и её голос на этот раз прозвучал почти нормально. — Я в порядке. Правда. Просто... нужно переварить. Мэл кивнула, надела очки и вернулась к своим таблицам. Но Вай чувствовала: она не поверила. И будет наблюдать. И ждать. И, если понадобится, придёт на помощь. Вай снова уставилась в экран. Цифры. Графики. Отчёты. Она сделала глубокий вдох — раз, другой, третий. Воздух пах кофе, бумагой и кондиционером. Привычные запахи. Привычный шум. Привычная работа. Нужно просто сосредоточиться. Нужно просто работать. Нужно забыть о том, что на этом же этаже, в угловом кабинете с панорамными окнами, сидит женщина, которая стонала под ней три дня назад. Нужно забыть её глаза. Её губы. Её пальцы на своих плечах. Нужно забыть. Но Вай знала: она не забудет. Никогда. Это было невозможно.

∆∆∆

Неделя пролетела как одно долгое, выматывающее мгновение. Кейтлин вливалась в компанию постепенно, методично, словно хирург, изучающий пациента перед операцией. Она не врывалась с порога с громкими реформами и пафосными лозунгами — нет, её стиль был другим. Тихим. Опасным. Она появлялась то на одном совещании, то на другом, сидела в углу, слушала, задавала вопросы — короткие, точные, как скальпель, — и записывала что-то в чёрный кожаный блокнот тонкой серебряной ручкой. Сотрудники поначалу нервничали под этим ледяным голубым взглядом, но Кейтлин держалась отстранённо-вежливо, и к среде напряжение немного спало. К четвергу она уже знала по именам всех глав отделов и пару особо невезучих стажёров, включая Маркуса, которого застукала за поеданием пончика в неположенном месте. Маркус потом целый день ходил бледный, ожидая увольнения, но Кейтлин лишь бросила: «В следующий раз берите с шоколадной крошкой, они вкуснее», — и удалилась, оставив его в полном недоумении. К пятнице её кабинет был готов. Это был угловой офис на четырнадцатом этаже, с панорамными окнами, выходящими на две стороны — на Сансет-бульвар и на далёкие холмы Гриффит-парка. Предыдущий гендиректор, старик МакКаллен, держал там коллекцию сувениров с гольф-полей, фотографии в рамочках и пыльный фикус, который годами никто не поливал. Кейтлин вычистила всё за день. Теперь кабинет выглядел как она сама — строго, безупречно, без единой лишней детали. Никаких фотографий на столе. Никаких безделушек. Только чёрный кожаный стул, стол из тёмного дерева, монитор на подставке, серебряный стаканчик с ручками и одинокий белый цветок в минималистичной вазе — кажется, калла. На стене — большая карта логистических маршрутов «Haiden Holdings» в строгой чёрной раме. Жалюзи на окнах всегда были наполовину приспущены, создавая в кабинете вечный сдержанный полумрак, даже когда за окнами сияло калифорнийское солнце. Каждый день на Кейтлин был новый наряд. И каждый — убийственный. В понедельник — тот самый синий костюм, в котором она появилась впервые. Во вторник — узкое серое платье до колена с длинным рукавом, подчёркивающее каждый изгиб, и волосы, собранные в высокий тугой хвост, который покачивался при каждом шаге. В среду — чёрные брюки, белая блузка с бантом и распущенные волосы — тёмно-синие, густые, волнами спадающие на плечи, уложенные так, будто она только что сошла с обложки журнала. В четверг — юбка-карандаш цвета марсала, тёмная блузка с кружевным воротником и волосы, забранные в низкий элегантный пучок, открывающий длинную шею. В пятницу — снова брючный костюм, на этот раз угольно-чёрный, с атласными лацканами, и волосы, распущенные, но уложенные волнами — мягкими, голливудскими, струящимися по спине. Вай замечала всё. Не хотела — но замечала. Каждую деталь. Каждую пуговицу. Каждый изгиб ткани на бёдрах. Каждый раз, когда Кейтлин проходила мимо её стола, Вай чувствовала это затылком, спиной, кожей — раньше, чем видела глазами. Этот запах — дождь, дорогие духи, что-то древесное. Этот стук каблуков — мерный, уверенный, как метроном. Это ощущение напряжения, которое возникало в воздухе каждый раз, когда она оказывалась поблизости. За всю неделю они пересеклись несколько раз. Ни слова. Ни кивка. Только взгляды. Мимолётные, на долю секунды — но каждый из них был полон такого напряжения, что воздух, казалось, можно было резать ножом. В понедельник — в коридоре у лифтов. Кейтлин выходила из кабинета Харрисона, Вай несла стопку отчётов в бухгалтерию. Они встретились глазами. Кейтлин замерла на долю секунды, её ресницы дрогнули, а Вай почувствовала, как сердце пропустило удар. Но Кейтлин просто прошла мимо — мимо, даже не кивнув, только каблуки простучали по ковру. Во вторник — в кухонной зоне. Вай наливала кофе, когда Кейтлин вошла за водой. Они оказались вдвоём в маленьком помещении — Вай у автомата с кофе, Кейтлин у кулера. Тишина. Густая, звенящая. Вай чувствовала спиной её присутствие, чувствовала этот запах, чувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Она обернулась — и встретилась с голубыми глазами. Кейтлин смотрела на неё поверх стакана с водой. Долгий, оценивающий взгляд. Потом она опустила глаза, сделала глоток, развернулась и вышла. Вай выдохнула только через минуту. В среду — на совещании. Кейтлин сидела во главе стола, Вай — в дальнем углу, за ноутбуком. Их глаза встретились, когда Кейтлин задавала вопрос отделу аналитики. Вай подняла голову, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Кейтлин ждала, приподняв бровь, и её губы — те самые губы — дрогнули в тени усмешки. Вай кое-как выдавила ответ, чувствуя, как горят щёки. В четверг — у принтера. Вай ждала, когда выползет её отчёт, а Кейтлин прошла мимо, задев её плечом — легко, едва ощутимо, но достаточно, чтобы Вай вздрогнула и чуть не выронила бумаги. Кейтлин бросила через плечо короткое «прошу прощения» — ледяное, формальное, — и пошла дальше, даже не обернувшись. В пятницу — в лифте. Они оказались вдвоём в тесной кабине, спускаясь с четырнадцатого этажа в вестибюль. Вай стояла в углу, Кейтлин — у дверей, прямая как струна, глядя на светящиеся цифры этажей. Тишина. Густая, как кисель. Вай считала секунды. Восемь. Девять. Десять. Лифт ехал мучительно медленно. На пятом этаже Кейтлин вдруг повернула голову и посмотрела прямо на Вай. Не вскользь, не мельком — прямо. Их глаза встретились, и время остановилось. Вай почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел. А потом лифт дзынькнул, двери открылись, и Кейтлин вышла — не сказав ни слова, оставив Вай одну в пустой кабине, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими пальцами. Но, странное дело, Вай это особо не напрягало. Не потому, что ей было всё равно — нет, совсем нет. Просто она была слишком занята, чтобы рефлексировать. Работы было море. Нет — океан. Бесконечный, безбрежный океан отчётов, таблиц, сводок, запросов и дедлайнов. Конец квартала — священное время для любой компании, и «Haiden Holdings» не была исключением. Отдел аналитики гудел как улей с утра до ночи. Харрисон раздавал задания пачками, и каждое было помечено красным флажком «срочно». Вай приходила на работу в восемь, уходила в восемь, а то и позже. Она ела за рабочим столом — сэндвич из кафетерия на первом этаже, — запивая остывшим кофе. Её глаза уставали от экрана, спина ныла от долгого сидения, пальцы немели от бесконечного стука по клавиатуре. Зато это помогало не думать. Когда голова занята цифрами, в ней нет места для синих волос и голубых глаз. Когда пальцы порхают по клавишам, выверяя квартальные отчёты, они не вспоминают, как скользили по чужой коже. Когда уши слушают гул опенспейса, стрекот клавиатур и звонки телефонов, они не слышат эха тех стонов, что раздавались в клубном туалете. Работа спасала. Работа заглушала. Работа была единственным, что удерживало Вай от того, чтобы не сойти с ума. Мэл держалась рядом. Она, конечно, заметила, что с Вай что-то не так — как не заметить? — но вопросов не задавала. Просто ставила перед ней стаканчик с кофе, когда видела, что Вай клонит в сон. Просто брала на себя часть её таблиц, когда дедлайны начинали поджимать. Просто сидела за соседним столом и работала — спокойная, надёжная, как скала. — Ты спала вообще на этой неделе? — спросила Мэл в пятницу днём, отрываясь от своего монитора и глядя на Вай поверх очков. Вай подняла голову от отчёта. Под глазами у неё залегли тени — тёмные, глубокие, как синяки. Кожа побледнела, даже лёгкий калифорнийский загар, который она подхватила на выходных, куда-то исчез. — Вроде того, — ответила она хрипло, отпивая уже пятый за день кофе. — Врёшь, — констатировала Мэл. — У тебя вид как у зомби. Красивого зомби, но зомби. — Спасибо за комплимент. — Я серьёзно, Вай. Выходные — это святое. Ты должна отдохнуть. Выспаться. Может, сходить куда-нибудь, развеяться. Вай усмехнулась про себя. Сходить куда-нибудь. В прошлый раз, когда она «сходила куда-нибудь», это закончилось тем, что она трахнула собственного гендиректора на раковине. Может, хватит с неё «сходить куда-нибудь». — Разберусь, — сказала она вслух. — Давай просто добьём этот чёртов отчёт. И они добили. К шести вечера в пятницу всё было готово — отчёты за третий квартал выверены, таблицы заполнены, письма отправлены, запросы закрыты. Неделя закончилась. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь панорамные окна, заливая опенспейс густым, медовым светом. Длинные тени от столов и офисных кресел растянулись по ковровому покрытию, и в этом золотистом полумраке пустой этаж казался почти мирным. Даже принтер в углу наконец замолчал — Маркус, уходя, выключил его из розетки, чтобы не искушал судьбу. Вай и Мэл собирались последними. В отделе аналитики больше никого не осталось — только они вдвоём у своих столов, заваленных бумагами, пустыми стаканчиками из-под кофе и разноцветными стикерами. Воздух пах усталостью, остывшим кофе и едва уловимым лимонным освежителем, который уборщица распыляла по углам каждое утро. Вай потянулась в кресле — спина хрустнула, мышцы заныли после долгой недели, — и начала собирать вещи. Сумка на плечо, телефон в карман джинсов, ключи от джипа в руку. Её рубашка, ещё утром белая и отглаженная, теперь была измятой, с закатанными до локтей рукавами и одиноко болтающейся верхней пуговицей, которую она расстегнула ещё в обед. Под глазами залегли тени — глубокие, почти синяки, — а взгляд был расфокусированным, как у человека, который последние пять дней смотрел только в Excel. Мэл стояла рядом, уже собранная и готовая к выходу. Сумка на плече, очки на носу, латте на соевом допит до последней капли. Она выглядела уставшей, но не измотанной — Мэл вообще умела сохранять человеческий вид даже после самых адских дедлайнов. Сейчас она поправляла шарф, наматывая его вокруг шеи аккуратными, педантичными движениями, и что-то говорила про планы на выходные — кажется, про новый ресторан в Санта-Монике, который она хотела посетить, и про то, что Вай стоило бы к ней присоединиться. — ...там подают тако с лобстером, я читала отзывы — пять звёзд, и коктейли у них просто... Она не договорила. В коридоре послышались шаги. Мерные. Уверенные. Стук каблуков по ковровому покрытию — чёткий, ритмичный, как метроном. Звук, который Вай узнала бы из тысячи. Звук, который за эту неделю впечатался в её память так же глубоко, как синие волосы и голубые глаза. Она замерла. Рука с ключами застыла на полпути к карману. Пальцы чуть сжались, сминая тёплый металл. Сердце, только что бившееся ровно и спокойно в предвкушении долгожданных выходных, пропустило удар. Второй. И понеслось галопом. Вай не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Мэл заметила перемену мгновенно. Её глаза, внимательные за толстыми линзами очков, метнулись к лицу Вай — и увидели то, что видели уже много раз за эту неделю. Бледность. Напряжённые скулы. Чуть сжатая челюсть, на которой проступили желваки. Шаги приближались. И вот — за спиной Вай раздался голос. — Мисс Лейнс. Низкий. Бархатный. Спокойный, как штиль перед штормом. Он прозвучал негромко, но в пустом опенспейсе разнёсся так отчётливо, будто его произнесли прямо в ухо. Вай почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок — от копчика до затылка, — и волосы на руках встали дыбом. Она чуть сжала челюсть. Мышцы на скулах напряглись, желваки заходили под кожей — короткое, почти незаметное движение, но Мэл его увидела. Вай медленно, очень медленно развернулась. Кейтлин стояла в нескольких футах от них. Прямая как струна, безупречная как лезвие. На ней был тот самый угольно-чёрный брючный костюм, в котором она появлялась утром, с атласными лацканами, мягко блестевшими в закатном свете. Белая шёлковая блузка под пиджаком сияла, как свежий снег. Тёмно-синие волосы были распущены и уложены мягкими голливудскими волнами, струящимися по плечам и спине. В одной руке она держала серебряную ручку, в другой — свой чёрный кожаный блокнот. Каблуки — тонкие, острые, смертоносные — поблёскивали в луче заходящего солнца. — Задержитесь, — добавила она. Это был не вопрос. И не просьба. Это был приказ — вежливый, обёрнутый в бархат, но всё равно приказ. Голубые глаза смотрели прямо на Вай — спокойно, холодно, изучающе. Ни тени улыбки на губах. Ни намёка на ту хищную усмешку, которую Вай видела в конференц-зале. Только профессиональная маска — гладкая, непроницаемая, безупречная. Тишина. Густая, вязкая. Такую тишину можно было резать ножом — и намазывать на хлеб. Мэл перевела взгляд с Кейтлин на Вай, потом обратно. Она была умной — гораздо умнее, чем многие думали. И она видела достаточно за эту неделю, чтобы начать складывать пазл. Не все детали пока сошлись, но общая картина уже вырисовывалась — смутная, тревожная, но вполне узнаваемая. Подруга, которая побледнела при виде нового гендиректора. Гендиректор, которая ни разу за неделю не обратилась к Вай напрямую — и вот теперь, вечером, в пустом офисе, просит её задержаться. Это не было совпадением. Мэл сделала шаг ближе к Вай. Не защитный — Мэл не умела защищать физически, — но поддерживающий. Она подняла руку и мягко, почти невесомо коснулась плеча подруги. Тёплая ладонь легла на измятую ткань рубашки, чуть сжала. Без слов. Без вопросов. Просто: «Я здесь». — Ладно, — произнесла Мэл негромко, спокойно, хотя в её голосе слышался едва заметный стальной стержень. — Я тогда пойду. Вай перевела дыхание. Медленно. Глубоко. И кивнула — коротко, отрывисто, не отрывая взгляда от Кейтлин. Мэл поняла. Она всегда понимала. Мэл развернулась, чтобы уйти, и в этот момент взгляд Кейтлин скользнул к ней. Это было коротко — на долю секунды, — но достаточно, чтобы Вай заметила. Холодные голубые глаза пробежались по Мэл с ног до головы: фигура, стильная стрижка, очки в толстой оправе, рука, только что лежавшая на плече Вай. Во взгляде Кейтлин что-то промелькнуло. Тень. Искра. Что-то острое и тёмное, чего Вай не ожидала увидеть. Ревность? Нет, не может быть. Скорее — оценка. Хищная, собственническая оценка, как у большой кошки, которая заметила, что кто-то чужой прикоснулся к её добыче. Всего на миг — но Вай успела это заметить. И Мэл тоже заметила. Мэл остановилась. Выдержала паузу ровно в секунду. Потом подняла подбородок, поправила очки и коротко, сухо кивнула Кейтлин — профессионально, вежливо, но с едва уловимым вызовом. Мол, я тебя поняла. И я тебя не боюсь. — Мисс Кирамман, — произнесла она ровным тоном. И ушла. Каблуки Мэл застучали по ковру — тише, чем у Кейтлин, мягче, но так же уверенно. Она не оглянулась. Только у дверей лифтового холла чуть замедлила шаг, бросила последний взгляд через плечо — на Вай, — и скрылась за стеклянными дверями. Вай и Кейтлин остались вдвоём. Опенспейс замер. Закатное солнце заливало пустые столы и брошенные кружки расплавленным золотом. Где-то вдалеке тихо гудел кондиционер. Пахло кофе, бумагой и тем самым запахом — дождём, дорогими духами, древесными нотами, — который Вай не могла забыть уже неделю. Кейтлин не двигалась. Она стояла всё так же — прямая, безупречная, с блокнотом в одной руке и ручкой в другой. И смотрела. Молча. Долго. Так, что у Вай пересохло во рту. Вай сжала ключи в кармане. Металл впился в ладонь. Она чуть приподняла подбородок — не вызов, нет, просто чтобы не показывать страх. Сердце колотилось где-то в горле, но она не отводила взгляда. — Пройдёмте в мой кабинет, — произнесла наконец Кейтлин. Голос был ровным, но Вай показалось — или в нём всё-таки проскользнула та самая хрипотца? — Нам нужно обсудить вашу работу. Она развернулась, не дожидаясь ответа, и направилась к угловому кабинету. Каблуки застучали по ковру — мерно, уверенно, как сердцебиение. Вай смотрела ей в спину. На то, как двигаются бёдра под тканью брюк. На то, как синие волны волос касаются атласных лацканов. На то, как тонкие пальцы с идеальным маникюром сжимают блокнот. «Мою работу, — мысленно повторила Вай, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. — Ага. Конечно. Работу». Она глубоко вдохнула, выдохнула и пошла следом. Ботинки глухо стучали по ковру — тяжёлые, совсем не такие изящные, как каблуки Кейтлин. Каждый шаг отдавался в груди эхом. Она шла — и чувствовала себя загнанной в угол. Хотя дверь за спиной была открыта. Хотя лифт был в двадцати шагах. Хотя она могла просто развернуться и уйти. Вай перешагнула порог кабинета, и дверь за ней закрылась с мягким, почти интимным щелчком. Звук был негромким, деликатным даже, но в тишине пустого офиса он прозвучал как выстрел. Как приговор. Как точка невозврата. Она остановилась в нескольких шагах от двери, не решаясь пройти дальше. Вай чувствовала, как сердце колотится где-то в горле — глухо, тяжело, неровно. Она огляделась, пытаясь занять глаза хоть чем-то, кроме женщины, которая только что привела её сюда. Кабинет Кейтлин был именно таким, каким она его себе представляла по обрывкам офисных сплетен и коротким взглядам через полуоткрытую дверь в течение недели. Безупречным. Строгим. Почти аскетичным в своей элегантности. Никаких фотографий в рамочках. Никаких сувениров с конференций. Никаких растений в горшках — кроме одной-единственной белой каллы в минималистичной стеклянной вазе на краю стола. Цветок стоял идеально прямо, его единственный белый лепесток был закручен с математической точностью, и Вай вдруг подумала, что он похож на свою хозяйку — такой же строгий, такой же совершенный, такой же... одинокий. Жалюзи на панорамных окнах были приспущены до середины, и закатное солнце пробивалось сквозь них ровными золотыми полосами. Свет ложился на пол, на стол, на стены параллельными линиями — резкими, чёткими, как всё в этом кабинете. Пылинки танцевали в этих лучах, медленно кружась в неподвижном воздухе. За окнами Лос-Анджелес готовился к вечеру — Сансет-бульвар внизу уже начинал зажигать первые неоновые огни, а небо из голубого становилось абрикосовым, с тонкими прожилками перистых облаков. На стене висела огромная карта логистических маршрутов «Haiden Holdings» в строгой чёрной раме — континенты, океаны, тонкие цветные линии, соединяющие порты и города, булавки с разноцветными флажками, отмечающие ключевые точки. Вай смотрела на неё дольше, чем требовалось, — просто чтобы не смотреть на Кейтлин. Морские пути, грузовые терминалы, трансконтинентальные маршруты — всё было размечено с хирургической точностью. Даже карта в этом кабинете была безупречной. Стол из тёмного дерева — массивный, дорогой, натёртый до зеркального блеска. На нём — ни пылинки. Серебряный стаканчик с ручками — все одинаковые, все заточенные до микрона, расставленные по ранжиру. Стопка бумаг, выровненная с точностью лазерного принтера. Чёрный кожаный блокнот с серебряной закладкой. Монитор на эргономичной подставке, клавиатура без единого следа от пальцев. Идеальный порядок. Идеальный контроль. Всё в этом кабинете дышало этой женщиной — её дисциплиной, её холодной эстетикой, её властью. Даже воздух здесь пах иначе — не кофе и бумагой, как в опенспейсе, а чем-то другим. Дождём. Дорогим парфюмом. Едва уловимым теплом, которое остаётся на коже, когда духи уже выветрились. Кейтлин прошла к своему столу. Не села — остановилась рядом, оперевшись бедром о край столешницы. Движение было плавным, текучим, почти кошачьим. Ткань брюк натянулась на бедре, обрисовывая его контур — изящный, но сильный. Она положила блокнот и ручку на стол — медленно, аккуратно, не сводя глаз с Вай. Затем скрестила руки на груди. Пиджак натянулся на плечах. Блузка чуть сместилась, и Вай снова заметила эту тонкую серебряную цепочку на шее — ту самую, с крошечным голубым камнем, который ловил свет и вспыхивал искрой. Камень лежал ровно в ямочке между ключицами — в том самом месте, которое Вай целовала в ту пятницу. Она помнила вкус этой кожи — солёный, тёплый, с оттенком тех самых духов. Она помнила, как камень холодил ей губы, когда она прижималась ртом к шее Кейтлин. Она помнила всё. И, судя по взгляду Кейтлин, она тоже всё помнила. Молчание затягивалось. Густое, как сироп. Вязкое, как патока. Оно заполняло кабинет — от пола до потолка, от стены до стены, — и в нём было что-то почти осязаемое. Что-то, что можно было потрогать. Напряжение искрило в воздухе, как статическое электричество перед грозой. Вай чувствовала, как её собственная кожа начинает вибрировать — мелко, почти незаметно, но достаточно, чтобы мурашки пробежали по предплечьям. Она видела, как тонкая голубая жилка на виске Кейтлин пульсирует — размеренно, но, может быть, чуть быстрее, чем следовало бы. — Присаживайтесь, мисс Лейнс, — произнесла наконец Кейтлин и указала тонкой рукой на стул для посетителей. Голос был ровным. Профессиональным. Ни намёка на ту хрипотцу, которую Вай помнила с ночи пятницы. Но что-то в нём всё равно было — какое-то подводное течение, скрытое под гладкой поверхностью. Как айсберг — видна только верхушка, а основная масса прячется в темноте. И эта верхушка была опасно-холодной. Стул для посетителей стоял напротив стола — чёрный, кожаный, с низкой спинкой. Он был чуть ниже, чем нужно, — намеренно, догадалась Вай, — чтобы посетитель чувствовал себя хоть на пару дюймов, но ниже хозяйки кабинета. Психологическая уловка. Старый трюк из учебников по менеджменту. Но Вай подозревала, что у Кейтлин Кирамман все трюки были несколько... иного рода. Она сглотнула. Горло пересохло так, будто она не пила неделю. Язык прилипал к нёбу, как наждачная бумага к дереву. Она бы многое отдала сейчас за глоток воды — или за глоток виски, если честно. Виски подошёл бы лучше. Она села — спина прямая, как струна, колени вместе, ладони на бёдрах. Она чувствовала себя школьницей, вызванной к директору. Или солдатом перед трибуналом. Или мышью перед кошкой. Сложно было выбрать самую точную метафору. Все три подходили. Кейтлин не садилась. Она стояла, возвышаясь над Вай, и это было явно осознанным выбором. Психологическое преимущество. Ракурс сверху вниз. Вай видела её силуэт на фоне окна — чёткий, как вырезанный из чёрной бумаги, с золотым ореолом заката вокруг распущенных волос. Синие пряди горели в лучах солнца, как тёмное пламя. Она была красива — до чёртиков, до сбитого дыхания, до дрожи в пальцах, — и Вай ненавидела себя за то, что замечает это сейчас, здесь, в этой ситуации. Она опустила взгляд на свои руки. Татуировки на предплечьях — шестерёнки, механические линии, — выглядели чужими в этом стерильно-элегантном кабинете. Как граффити на мраморной статуе. Как рваные джинсы на балу. Она провела большим пальцем по костяшкам другой руки — нервный жест, привычный с детства. — Вы, вероятно, догадываетесь, почему я попросила вас задержаться, — начала Кейтлин. Её голос разрезал тишину, как скальпель. Чисто. Точно. Без колебаний. И Вай поняла — Кейтлин не нервничает. Эта женщина вообще не умела нервничать. Она была сделана из другого материала — из стали, из льда, из денег и власти, — и то, что для Вай было катастрофой, для неё было просто... задачей. Которую нужно решить. Вай снова сглотнула. Во рту было сухо, как в пустыне Мохаве в полдень. — Догадываюсь, — ответила она, и её голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Слишком громко для этого тихого кабинета. Она прокашлялась, попыталась взять себя в руки. — Но, может, вы всё-таки скажете это вслух? Кейтлин приподняла бровь. Всего на миллиметр — но это движение сказало больше, чем иная речь. В нём было удивление. Одобрение. Даже, пожалуй, тень уважения. Дерзость Вай — её неспособность прогибаться даже перед лицом катастрофы — явно не осталась незамеченной. — Что ж, — Кейтлин взяла со стола свою серебряную ручку. Повертела её в пальцах — медленно, задумчиво, почти лениво. Движения были плавными, отточенными, как у фокусника. Ручка мелькала между длинными пальцами, ловя закатный свет, и Вай на секунду залипла на это зрелище. Она помнила эти пальцы. Помнила, как они впивались в её плечи. Помнила, как они скользили по её спине. Помнила, как они сжимали край раковины до побелевших костяшек. — Давайте начнём с очевидного. У нас с вами произошёл... инцидент. Слово упало в тишину, как камень в воду. Инцидент. Холодное. Канцелярское. Стерильное. Словно речь шла о замятом крыле автомобиля или о неловком столкновении в коридоре. Словно это не она стонала под Вай, запрокинув голову и вцепившись пальцами в её волосы. Словно это не её тело выгибалось дугой на мраморной раковине, отражаясь в запотевшем зеркале. — Инцидент? — переспросила Вай, и её бровь сама собой поползла вверх. Она не планировала дерзить — вышло само. — Вы называете это инцидентом? Кейтлин чуть склонила голову набок. Жест был медленным, изучающим — как у орнитолога, который обнаружил новый, неожиданный вид птиц. Её волосы — тёмно-синие, уложенные мягкими волнами, — скользнули по плечу, и одна прядь упала на лицо. Она заправила её за ухо — медленно, почти рассеянно, — и Вай снова засмотрелась на её пальцы. Тонкие. Изящные. С идеальным маникюром. Пальцы, которые она помнила на своей коже. — А как бы вы это назвали, мисс Лейнс? — спросила Кейтлин, и в её голосе появилось что-то новое. Не угроза. Не вызов. Скорее... любопытство. Опасное, кошачье любопытство. Вай замолчала. Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Как она это называла? Всю неделю она пыталась не называть это никак. Она пыталась забыть. Похоронить под грудой отчётов. Убедить себя, что это был просто сон — яркий, горячий, влажный сон, который растаял с рассветом. Она пыталась убедить себя, что та женщина — синеволосая, с ледяными глазами и голосом, как расплавленный шоколад, — была просто случайностью. Фантомом. Галлюцинацией, вызванной текилой и разбитым сердцем. Но каждую ночь она просыпалась в холодном поту, чувствуя на коже следы чужих пальцев. Каждое утро она видела в зеркале синяки на плечах — отпечатки ногтей, которые всё ещё не сошли. Каждый раз, проходя мимо углового кабинета, она чувствовала, как внутри всё сжимается. Она не могла это забыть. И она не могла это назвать. — Ошибкой, — сказала она наконец. Тихо. Глухо. Почти беззвучно. — Это было ошибкой. Слово вырвалось из горла, как признание. Как капитуляция. Как выстрел в тишине. Что-то дрогнуло в лице Кейтлин. Вай увидела это — увидела чётко, ясно, как в замедленной съёмке. На этих идеальных, точеных чертах промелькнула тень. Микроскопическая трещина в маске. Всего на долю секунды — такую короткую, что Вай могла бы и не заметить, если бы не смотрела так внимательно. Но она смотрела. Она всегда смотрела на Кейтлин — даже когда пыталась не смотреть. Разочарование? Гнев? Боль? Вай не успела понять, потому что маска вернулась мгновенно. Гладкая. Безупречная. Непробиваемая. Как витрина дорогого магазина. Как лёд на озере в январе. Но Вай уже знала — под этим льдом течёт вода. Горячая. Живая. И она только что видела её проблеск. — Ошибка, — повторила Кейтлин, и теперь её голос звучал холоднее. На градус. Может, на два. Слово прозвучало почти как оскорбление — как будто Вай плюнула на её туфли. — Интересный выбор слова. Она отлепилась от стола. Медленно. Текучим, кошачьим движением. Каблуки простучали по паркету — четыре шага. Чётких. Размеренных. Как метроном. Как сердцебиение. Она обошла стол и остановилась за спинкой своего кресла. Положила руки на подголовник — тонкие пальцы с идеальным маникюром обхватили чёрную кожу. Пиджак натянулся на спине, обрисовывая линию позвоночника — изящную, но твёрдую. Вай видела её спину. И помнила, как выглядит эта спина без пиджака. Она заставила себя отвести взгляд. И поднять его обратно — к лицу. Только к лицу. Не ниже. — И что же нам делать с этой... ошибкой? — спросила Кейтлин, и слово «ошибка» прозвучало у неё на языке почти как ругательство. Теперь она стояла напротив Вай — через стол, но всё ещё возвышаясь. Закатное солнце за её спиной рисовало золотой контур вокруг её фигуры — синие волосы горели, как тёмное пламя, плечи были расправлены, подбородок приподнят. Она была похожа на королеву. На судью. На палача. И на ангела — тёмного, опасного, но до дрожи прекрасного. Вай подняла голову. Их взгляды встретились. Серые глаза против голубых. Усталость против власти. Татуированная девчонка из Венис-Бич против миллиардерши из семьи Кирамман. Двадцать четыре против тридцати пяти. Хаос против порядка. Пожар против льда. И в этот момент — в этот крошечный, невесомый момент — Вай вдруг поняла, что весь этот разговор, вся эта сцена, весь этот вызов в кабинет — он не про «инцидент». Не про ошибку. Не про HR-протоколы и корпоративную этику. Кейтлин вызвала её не для того, чтобы уволить. Не для того, чтобы запугать. Не для того, чтобы заставить подписать соглашение о неразглашении. Она вызвала её, потому что не могла не вызвать. Потому что всю неделю, как и Вай, просыпалась в холодном поту. Потому что видела синяки на своих плечах. Потому что каждый раз, проходя мимо стола Вай, чувствовала то же самое. То, что нельзя было назвать ошибкой. То, что нельзя было забыть. Вай выпрямилась на стуле. Расправила плечи. Подняла подбородок — самую малость, но достаточно, чтобы дать понять: она не жертва. И не мышка. И не школьница перед директором. — Ничего, — сказала она твёрдо. Голос больше не дрожал. — Мы ничего не будем с этим делать. Забыть. Сделать вид, что ничего не было. Вы — мой начальник. Я — ваш сотрудник. На этом всё. Кейтлин молчала. Долго. Очень долго. Секунды тянулись, как резина, как жвачка, как патока, растянутая до бесконечности. В кабинете было тихо. Так тихо, что Вай слышала собственное серддцебиение — гулкое, неровное, слишком громкое. И дыхание Кейтлин — ровное, но, может быть, чуть более частое, чем обычно. Или ей только казалось. — Забыть? — перебила Кейтлин, и её бровь приподнялась. Она отлепилась от стола. Медленно. Опасно. Каблуки простучали по паркету — шаг, ещё шаг. Она обошла стол и остановилась прямо перед стулом Вай. Так близко, что Вай чувствовала запах её духов — дождь, мох, что-то тёплое и древесное. Так близко, что видела, как пульсирует тонкая голубая жилка на её виске. — Вы правда думаете, что это возможно? Её голос был низким, бархатным, проникающим под кожу. Она наклонилась чуть ближе — самую малость, — и её дыхание коснулось щеки Вай. Тёплое. Мятное. И Вай почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, предательский узел. Сердце забилось быстрее. Пальцы, лежавшие на коленях, дрогнули. Нельзя. Нельзя вестись на это. Этого не должно продолжаться. У них должны быть исключительно рабочие отношения — начальник и подчинённая, ничего больше. Она не может снова сорваться. Не может снова позволить себе эту ошибку. Вай сжала челюсть. Желваки заходили под кожей — резко, заметно. Она заставила себя подняться со стула. Движение было быстрым, почти грубым — кресло откатилось назад и стукнулось о стену. — Простите, мисс Кирамман, — произнесла она, и её голос прозвучал твёрдо. Стально. Ни намёка на дрожь. — Если вы не собираетесь обсуждать со мной мою работу, то прошу вас отпустить меня. Меня ждут. Она не стала дожидаться ответа. Просто развернулась — резко, на каблуках ботинок, — и направилась к двери. Каждый шаг отдавался в груди эхом. Она шла, глядя прямо перед собой, не оглядываясь, не замедляясь. Дверь была уже близко — ручка, холодный металл, спасение. Ещё пара шагов, и она выйдет отсюда. Оставит этот кабинет, этот запах, эти голубые глаза позади. — Стоять. Голос Кейтлин прозвучал как гром среди ясного неба. Как удар хлыста. Как выстрел в тишине. Он разрезал воздух — низкий, властный, не терпящий возражений, — и Вай замерла на месте. Буквально. Ноги приросли к полу. Тело застыло, будто наткнувшись на невидимую стену. Она даже не понимала, почему остановилась. Это был не страх — нет. Это было что-то другое. Что-то древнее, животное, инстинктивное. Этот голос проник ей под кожу, в кровь, в кости — и приказал остановиться. И она остановилась. Вай стояла спиной к Кейтлин, замерев в нескольких дюймах от двери. Сердце колотилось. В висках стучало. Она медленно, очень медленно выдохнула. — Мэл Медарда, — произнесла Кейтлин за её спиной. Голос стал тише, но опаснее. Как шёпот змеи. — Кто она? Вай нахмурилась. Что? Мэл? При чём здесь Мэл? Она медленно, очень медленно развернулась — сначала плечи, потом голова. Их взгляды встретились. Кейтлин стояла у стола, всё в той же позе — прямая, безупречная, — но что-то в её лице изменилось. Что-то в этих голубых глазах стало другим. Тяжёлым. Тёмным. — Это имеет какое-то отношение к делу? — спросила Вай, и её голос прозвучал ровно, но с вызовом. Кейтлин усмехнулась. Но это была не та усмешка, что раньше — не ехидная, не игривая. Эта была другой. Острой. Почти злой. Она отлепилась от стола и начала делать медленные, размеренные шаги к Вай. Каблуки стучали по паркету и каждый удар приближал её. Сокращал расстояние. — Она твоя девушка? — спросила Кейтлин, и вопрос прозвучал не как вопрос. Как обвинение. Вай нахмурилась сильнее. Брови сошлись на переносице. Этого она не ожидала. Совсем не ожидала. — Что? — выдохнула она. — Почему вы так решили? — Всю неделю я наблюдала, — Кейтлин сделала ещё шаг. Теперь она была в нескольких футах. — Как вы общаетесь. Часто. Постоянно рядом. Она касается твоего плеча. Ты улыбаешься ей. Вы сидите за соседними столами. Пьёте кофе вместе. Ещё шаг. Расстояние сократилось до вытянутой руки. Голубые глаза смотрели прямо в серые — пристально, требовательно, почти яростно. — Я пришла к выводу, что она твоя девушка, — закончила Кейтлин, и в её голосе прорезался металл. Вай молчала. В голове проносились мысли — быстрые, рваные, обрывочные. Мэл? Девушка? Это было смешно. Мэл была её подругой. Близкой подругой. Единственным человеком в этом офисе, который знал о ней правду. Но они не были вместе. Никогда не были. Это было даже представить невозможно — они были как сёстры, как боевые товарищи, как два солдата в одном окопе. Но Кейтлин этого не знала. Кейтлин видела только то, что видела: две женщины, которые сидят рядом, смеются вместе, поддерживают друг друга. И она пришла к выводам. Неправильным выводам. Опасным выводам. И Вай вдруг поняла: она может всё отрицать. Может сказать правду — что Мэл просто подруга, что между ними ничего нет и никогда не было. Может развеять эту абсурдную ревность одним словом. Но что-то внутри неё — что-то гордое, что-то злое, что-то глубоко спрятанное — не хотело оправдываться. Не хотело отчитываться. Не хотело давать Кейтлин ещё один козырь. И она сказала то, что сказала. — Даже если так, — произнесла она резко, с вызовом, глядя прямо в голубые глаза. — Что с того? Эффект был мгновенным. Что-то промелькнуло в лице Кейтлин — быстро, как молния. Тень. Искра. Что-то тёмное и опасное, чего Вай ещё не видела. Глаза сузились. Челюсть сжалась — Вай видела, как дрогнули мышцы на скулах. Взгляд стал жёстче. Тяжелее. Кейтлин сделала последний шаг — и теперь стояла вплотную. Так близко, что Вай чувствовала жар её тела. Так близко, что видела каждую трещинку в голубой радужке. — Я не люблю делиться, Вай, — произнесла она, и её голос был низким, гортанным, почти рычанием. Вай напряглась. Спина выпрямилась. Подбородок приподнялся. Она смотрела на Кейтлин. Сейчас Кейтлин излучала такую силу, что воздух вокруг неё, казалось, дрожал. — Делиться? — переспросила Вай, и её голос прозвучал резко. — А разве я ваша собственность, мисс Кирамман? Слова упали в тишину, как камень в воду. Тяжёлые. Дерзкие. Опасные. Кейтлин замерла. Её глаза — голубые, ледяные, — впились в Вай. Она не отвечала. Просто смотрела. Долго. Мучительно долго. Вай видела, как на её виске пульсирует жилка — быстрее, чем обычно. Видела, как её грудь вздымается и опускается под шёлковой блузкой. Видела, как пальцы, сжатые в кулаки, побелели от напряжения. А потом Кейтлин улыбнулась. Медленно. Опасно. Как кошка, которая только что увидела, что мышь готова играть в её игру. — Осторожнее, Вай, — прошептала она, и её дыхание коснулось губ Вай. — Я могу принять это как вызов. Вай не ответила. Она просто стояла и смотрела. Смотрела в эти голубые глаза — теперь уже не ледяные, а горящие, как газовое пламя, синее в центре и почти белое по краям. Смотрела на эти приоткрытые губы — тёмные, влажные, манящие. Смотрела на эту тонкую жилку на виске, которая теперь пульсировала быстро-быстро, как крылья колибри. Они стояли вплотную. Грудь почти касалась груди. Колени почти касались коленей. Пространство между ними сжалось до нескольких дюймов — и в этом пространстве искрило так, что, казалось, прикоснись они друг к другу — и ударит током. Кейтлин не двигалась. Она ждала. Она всегда ждала — хищница, которая знает, что добыча сама придёт в лапы. Её глаза скользнули по лицу Вай — по напряжённым скулам, по сжатой челюсти, по капле пота на виске. Медленно. Изучающе. Она рассматривала Вай так, как рассматривают дорогую картину — с близкого расстояния, вглядываясь в каждый мазок. А потом её пальцы поднялись. Медленно. Почти лениво. Кончики пальцев коснулись воротника рубашки Вай — той самой, измятой после долгого дня, с расстёгнутой верхней пуговицей. Кейтлин провела по ткани вниз — к следующей пуговице. Её прикосновение было лёгким, как пёрышко, как дуновение ветра, но Вай почувствовала его всем телом. Каждая клетка, каждый нерв, каждый мускул отозвались на это прикосновение. — Ты напряжена, — заметила Кейтлин, и её голос был почти нежным. Почти. Но под этой нежностью скрывалась сталь. — Вся неделя была тяжёлой. Отчёты, дедлайны, конец квартала. Ты, наверное, устала. Её пальцы скользнули к третьей пуговице. Ещё ниже. Вай почувствовала, как рубашка чуть расходится на груди, открывая край татуировки на ключице — механическую шестерёнку. — Очень устала, — продолжала Кейтлин, и её пальцы двинулись вверх — туда, где кожа встречалась с тканью. Она коснулась открытого участка шеи — там, где бился пульс, — и провела подушечками пальцев по влажной от напряжения коже. — Слишком много работы. Слишком много стресса. Слишком много... Она наклонилась ближе. Её губы оказались у самого уха Вай — не касаясь, но достаточно близко, чтобы Вай чувствовала тепло её дыхания, чувствовала каждый выдох на своей коже. — ...мыслей обо мне? — закончила она шёпотом, и этот шёпот проник под кожу, в кровь, в самый центр того тугого, горячего узла, что скручивался внизу живота Вай всю эту неделю. Вай зажмурилась. Её пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Она чувствовала, как внутри что-то дрожит — мелко, предательски, — как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любую секунду. Она чувствовала запах Кейтлин — дождь, мох, что-то тёплое и древесное, — и этот запах сводил с ума. Она чувствовала её тепло — такое близкое, такое манящее, — и это тепло жгло сильнее огня. Кейтлин не убирала пальцев с её шеи. Она гладила кожу — медленно, круговыми движениями, — и каждое прикосновение било током. Её губы всё ещё были у уха Вай. — Знаешь, что я думаю? — прошептала она, и её голос был как расплавленный шоколад. — Я думаю, ты пыталась забыть меня всю неделю. И у тебя не получилось. Её пальцы скользнули вверх — к линии челюсти, к подбородку. Она чуть повернула лицо Вай к себе — не силой, но властью. Теперь их глаза снова встретились. Голубые против серых. Желание против желания. — Я думаю, — продолжала Кейтлин, и её большой палец коснулся нижней губы Вай — провёл по ней, чуть надавил, приоткрывая, — ты просыпалась каждую ночь и чувствовала мои пальцы на своей коже. Я думаю, ты смотрела на меня через офис и вспоминала, как я стонала под тобой. Я думаю... Она наклонилась ещё ближе. Её губы замерли в миллиметре от губ Вай. — ...ты хочешь меня так же сильно, как я тебя. И это был последний удар. Струна лопнула. — К чёрту, — выдохнула Вай. И бросилась вперёд. Её руки взлетели — пальцы зарылись в синие волны волос, сжали их в кулак, — и она впилась в губы Кейтлин. Это был не поцелуй — это была атака. Голодная. Жадная. Злая. Вся неделя напряжения, вся неделя украденных взглядов, вся неделя бессонных ночей — всё выплеснулось в этот момент. Она целовала её так, будто хотела наказать. Кусала нижнюю губу. Врывалась языком в горячий, влажный рот. Тянула на себя — ближе, ещё ближе, до хруста. Кейтлин застонала — низко, гортанно, — и ответила с той же яростью. Её пальцы вцепились в плечи Вай, сжали ткань рубашки, смяли её. Она не отстранялась — наоборот, она притягивала Вай к себе, отвечала на каждый укус, на каждое движение языка. Вай толкнула её назад — резко, грубо. Кейтлин врезалась бёдрами в край стола. Серебряный стаканчик с ручками звякнул и покатился — ручки рассыпались по полированной поверхности. Белая калла в стеклянной вазе покачнулась, но устояла. Кейтлин не удержалась на ногах — или не захотела удерживаться, — и упала спиной на стол. Её спина впечаталась в тёмное дерево, волосы разметались по столешнице синими волнами, блузка задралась, открывая полоску бледной кожи над поясом брюк. Вай нависла над ней сверху — опираясь руками по обе стороны от её плеч, тяжело дыша, с горящими глазами. Она смотрела на Кейтлин — распластанную на столе, растрёпанную, с припухшими от поцелуя губами и расширенными зрачками, — и чувствовала, как внутри всё дрожит от желания. — Ты, — выдохнула Вай, — специально это делаешь. Кейтлин улыбнулась — той самой хищной, довольной улыбкой. Её грудь вздымалась под шёлковой блузкой. Голубые глаза горели. — Разумеется, — прошептала она, и её голос был хриплым, срывающимся. — И это работает. Вай наклонилась и снова поцеловала её — страстно, глубоко, вжимая в стол. Пальцы Кейтлин скользнули в её волосы, сжали розовые пряди, притягивая ещё ближе. Бёдра Кейтлин подались вверх, прижимаясь к бёдрам Вай. Ткань брюк тёрлась о джинсы. Дыхание смешалось. Стол скрипнул под их весом. Терпение, которое она демонстрировала всю неделю — ледяное, безупречное, — лопнуло в один момент. Её пальцы, только что сжимавшие волосы Вай, скользнули вниз — к воротнику рубашки. Она рванула ткань. Пуговицы брызнули в стороны, застучали по паркету, как градины, — мелкие, белые, разлетающиеся в золотом закатном свете. — Чёрт, — выдохнула Вай, но Кейтлин уже не слушала. Она подалась вперёд, приподнимаясь на локтях, и впилась губами в шею Вай. Не нежно — яростно. Её рот был горячим, жадным, требовательным. Она целовала так, будто хотела поглотить, — влажные, глубокие поцелуи, перемежающиеся с лёгкими укусами. Зубы прихватывали кожу — ровно на грани боли, достаточно, чтобы Вай зашипела и выгнулась, но не отстранилась. Её язык скользил по следам укусов, успокаивая, зализывая, и тут же возвращался снова — ещё один укус, ещё один поцелуй. — Кейт... — голос Вай сорвался на стон. Кейтлин не ответила. Она была занята. Её пальцы тем временем срывали с Вай остатки рубашки — ткань затрещала по швам, — и вот уже рубашка полетела куда-то в угол кабинета. Ладони Кейтлин скользнули по обнажённым плечам Вай — горячие, жадные, — ощупывая каждый мускул, каждую татуировку, каждый шрам. Она гладила механические тату на предплечьях, вела пальцами вверх, к бицепсам, к плечам, очерчивая контуры мышц, которые напрягались под её прикосновениями. Её губы спустились ниже — от шеи к ключицам. Она целовала выступающую косточку, обводила её языком, слегка прикусывала. Вай чувствовала, как её горячее дыхание обжигает кожу, как губы двигаются всё ниже — к татуировке на груди, к краю спортивного бюстгальтера. Кейтлин задержалась там — её язык скользнул по линии татуировки, прослеживая контур шестерёнки, — и Вай застонала, вцепляясь пальцами в край стола по обе стороны от бёдер Кейтлин. — Ты даже не представляешь, — прошептала Кейтлин между поцелуями, её голос был низким, срывающимся, полным голода, — как долго я этого ждала. Всю неделю. Каждый раз, проходя мимо твоего стола. Каждый раз, видя тебя в этой чёртовой рубашке. Я хотела сорвать её с тебя. Прямо там. При всех. Её зубы прихватили край бюстгальтера, потянули вниз. Руки скользнули за спину Вай — пальцы нащупали застёжку, но возиться с ней не стали. Вместо этого Кейтлин просто рванула ткань вверх, задирая бюстгальтер, обнажая грудь Вай, и её губы тут же накрыли сосок — горячие, влажные, требовательные. Вай выгнулась дугой. Голова откинулась назад. Пальцы впились в столешницу так, что костяшки побелели. Из горла вырвался стон — низкий, гортанный, полный чистой, незамутнённой похоти. Кейтлин не останавливалась. Она целовала, кусала, зализывала — её губы и язык работали в бешеном ритме, переходя от одной груди к другой, не давая передышки. Её руки скользили по спине Вай, по бокам, по животу — везде, где могли дотянуться. Ногти оставляли красные полосы на коже. Пальцы сжимали бёдра Вай через ткань джинсов. Она оторвалась на секунду — ровно настолько, чтобы поднять голову и посмотреть на Вай. Её лицо раскраснелось. Синие волосы растрепались, обрамляя лицо диким ореолом. Губы припухли и блестели. Глаза горели — голубые, как газовое пламя, с расширенными до предела зрачками. Руки Вай только что впивавшиеся в край стола, пришли в движение — быстрые, жадные, нетерпеливые. Она схватилась за лацканы пиджака Кейтлин и рванула их в стороны. Единственная пуговица, державшая пиджак застёгнутым, отлетела с тихим стуком и покатилась по паркету, сверкнув в закатном свете. — Чёрт с ним, — пробормотала Вай, стягивая пиджак с плеч Кейтлин. Ткань зашуршала, соскальзывая вниз по рукам, и вот уже пиджак полетел на пол — тёмной лужей дорогой ткани. Теперь на Кейтлин осталась только белая шёлковая блузка — тонкая, почти прозрачная в золотом свете заката. Под ней угадывался кружевной бюстгальтер — чёрный, изящный, просвечивающий сквозь шёлк. Вай замерла на секунду, просто глядя. Грудь Кейтлин вздымалась и опускалась под тонкой тканью. Ключицы блестели от лёгкой испарины. Серебряная цепочка с голубым камнем запуталась в складках блузки, и камень лежал прямо в ямочке между ключицами, мерцая в такт её дыханию. — Ты такая красивая, — прошептала Вай, и это вырвалось само собой — не часть игры, не часть их вечного противостояния. Просто правда. Просто факт. — До чёртиков красивая. Это бесит. Кейтлин хотела что-то ответить — её губы уже изогнулись в привычной ехидной усмешке, — но Вай не дала ей сказать ни слова. Она наклонилась и поцеловала её снова — глубоко, жадно, — пока её пальцы взялись за воротник блузки. Она не стала расстёгивать пуговицы. Не было времени. Не было терпения. Она просто схватилась за края воротника и рванула. Тонкий шёлк затрещал. Мелкие перламутровые пуговицы брызнули в стороны — белые искры на фоне тёмного дерева и золотого света. Блузка разошлась, открывая тело Кейтлин: чёрное кружево бюстгальтера, бледную кожу живота, линию талии, уходящую под пояс брюк. — Ты... — выдохнула Кейтлин, но её голос сорвался, превратился в стон, когда губы Вай прижались к обнажённой коже прямо над краем кружева. — Я, — пробормотала Вай, не отрываясь от её тела. Она стянула остатки блузки с плеч Кейтлин — шёлк соскользнул вниз, обнажая руки, острые плечи, изящные запястья с серебряными часами. Идеальная маска, которую она носила всю неделю, разбилась вдребезги. Перед Вай была не «мисс Кирамман», не генеральный директор, не наследница миллиардной империи. Перед ней была женщина. Горячая. Живая. До дрожи желанная. Вай провела ладонями по её плечам — медленно, почти благоговейно. По острым ключицам, выступающим под кожей. По изящной шее, где всё ещё пульсировала та самая голубая жилка. Пальцы зацепили тонкую серебряную цепочку, проследили её вниз — туда, где голубой камень лежал между грудями. — Я помню этот камень, — прошептала Вай хрипло. — Он был на тебе в клубе. Я помню его вкус. Кейтлин шумно выдохнула. Её пальцы вцепились в плечи Вай, притягивая ближе. — Тогда попробуй его снова, — прошептала она. Вай не нужно было просить дважды. Она наклонилась и прижалась губами к ямочке между ключицами — туда, где лежал камень. Металл холодил губы, а кожа Кейтлин была горячей, солёной, с оттенком тех самых духов. Дождь и мох. Вай провела языком по цепочке, подцепила камень губами, потянула — легко, играючи, — и Кейтлин застонала, выгибаясь навстречу. Руки Вай тем временем скользнули за спину Кейтлин. Пальцы нащупали застёжку бюстгальтера — маленький крючок, спрятанный в кружеве. Одно движение — и застёжка поддалась. Бюстгальтер ослаб, соскользнул с плеч, открывая грудь. Вай отстранилась ровно настолько, чтобы стянуть его полностью и отбросить в сторону — туда же, где уже валялись пиджак и разорванная блузка. Закатное солнце рисовало золотые полосы на её коже. Синие волосы разметались по тёмному дереву стола. Грудь вздымалась в неровном, прерывистом ритме. Глаза — голубые, горящие — смотрели на Вай с вызовом и желанием в равных долях. Вай замерла. Просто смотрела. Впитывала. Запоминала. — Ты вообще представляешь, — произнесла она медленно, низким, вибрирующим голосом, — что ты делаешь со мной? Кейтлин чуть приподняла бровь — даже сейчас, распластанная на столе, обнажённая, растрёпанная, она умудрялась сохранять эту королевскую, чуть насмешливую манеру. — Догадываюсь, — ответила она, и её голос был хриплым, но всё ещё властным. — А теперь — продолжай. Вай усмехнулась краешком рта. Её пальцы легли на пояс брюк Кейтлин — на холодную пряжку ремня. — Слушаюсь, мисс Кирамман, — произнесла она с дерзкой, многообещающей ухмылкой. И потянула ремень. Он поддался с тихим, сухим щелчком. Вай потянула его из шлёвок — медленно, нарочито медленно, — и кожаная полоса змеёй скользнула прочь, оставив брюки Кейтлин свободными на бёдрах. Вай отбросила ремень в сторону; он упал на пол с глухим стуком, смешавшись с грудой уже сброшенной одежды. Теперь её пальцы взялись за пуговицу брюк. Одна пуговица — чёрная, матовая. Вай расстегнула её, не сводя глаз с лица Кейтлин. Та смотрела на неё снизу вверх — тяжело дыша, с приоткрытыми губами и расширенными зрачками, — и в её взгляде читалось нетерпение. Желание. Голод. — Ты слишком медленная, — прошептала Кейтлин, но её голос сорвался на полуслове, когда пальцы Вай взялись за язычок молнии. — Я основательная, — ответила Вай, и её губы изогнулись в дерзкой усмешке. — Это разные вещи. Молния разошлась с тихим, интимным звуком — таким громким в тишине кабинета, что Вай показалось, его слышно даже сквозь приспущенные жалюзи. Она взялась за края брюк и потянула вниз. Ткань скользнула по бёдрам Кейтлин, обнажая чёрные кружевные трусики — те самые, которые Вай уже видела однажды, в ту пятницу, когда задирала чёрное платье в клубном туалете. Узнавание ударило в солнечное сплетение, смешалось с желанием, и Вай на секунду замерла. — Я помню их, — прошептала она, проводя пальцами по кружевному краю. Прикосновение было лёгким, дразнящим. Кейтлин вздрогнула. — Ты носишь их специально? — Может быть, — голос Кейтлин был низким, срывающимся. — А может, это просто совпадение. — Ты не веришь в совпадения. Ты сама так сказала. — Не верю. Вай стянула брюки до колен, потом до щиколоток. Кейтлин помогла ей — скинула туфли, которые с глухим стуком упали на пол, одна за другой, и позволила стянуть брюки полностью. Теперь она лежала на столе почти полностью обнажённая — только в этих чёрных кружевных трусиках, с серебряной цепочкой на шее и голубым камнем, мерцающим в ложбинке между грудями. Закатные полосы света падали на её тело, рисовали золотые узоры на бледной коже. Синие волосы разметались по тёмному дереву, как волны ночного океана. Она была похожа на картину. На произведение искусства. На мечту, которая каким-то чудом стала реальностью. Вай выпрямилась, глядя на неё сверху вниз. Её собственная грудь вздымалась тяжело, неровно. Она всё ещё была в джинсах — потрёпанных, рваных на коленях, — но её торс был обнажён, и на коже горели следы поцелуев и укусов Кейтлин. Розовые волосы растрепались, обрамляя лицо диким ореолом. Серые глаза горели. Кейтлин чуть приподнялась на локтях. Мышцы живота напряглись, рёбра проступили под кожей, цепочка качнулась, ловя свет. Её губы изогнулись в той самой улыбке — хищной, довольной, чуть насмешливой. Вай наклонилась, упираясь одной рукой в стол рядом с плечом Кейтлин, а другую положив на её талию — туда, где кожа была горячей и влажной, где мышцы дрожали под пальцами. Она поцеловала её снова — глубоко, страстно, с языком, — и Кейтлин ответила ей с той же яростью. Их тела прижались друг к другу. Кожа к коже. Горячая, разгорячённая, влажная от пота. Бёдра Вай прижались к бёдрам Кейтлин — джинсовая ткань тёрлась о кружево трусиков, и Кейтлин застонала в поцелуй, подаваясь навстречу, требуя большего. Её пальцы вцепились в плечи Вай, ногти оставляли полумесяцы на татуированной коже. Её ноги обхватили бёдра Вай, притягивая ближе, ещё ближе, до боли, до хруста, до искр из глаз. — Я хочу тебя, — прошептала Кейтлин в губы Вай, и это было не признание. Это была мольба. Это было приказание. Это было обещание. — Прямо сейчас. Здесь. На этом столе. Я ждала слишком долго. Вай отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть в эти голубые глаза — затуманенные, горящие, полные голода. Она провела пальцами вниз по животу Кейтлин — медленно, мучительно медленно, — чувствуя, как мышцы сокращаются под её прикосновениями. Кончики пальцев скользнули под кружевной край трусиков, но не дальше — остановились там, замерли, дразня. — Скажи, чего ты хочешь, — прошептала Вай. — Я хочу услышать это. Кейтлин шумно выдохнула. Её бёдра подались навстречу пальцам Вай. — Тебя, — выдохнула она. — Я хочу тебя. Всю. Тебя. Пальцы Вай двигались внутри неё — глубоко, ритмично, заполняя её полностью. Каждое движение отдавалось в теле Кейтлин волной дрожи, каждое скольжение заставляло её выгибаться навстречу. Вай чувствовала её — горячую, влажную, пульсирующую вокруг своих пальцев, — и этот отклик, эта абсолютная, беззащитная открытость сводила с ума. Она наклонилась ниже, не прекращая движений, и прижалась губами к шее Кейтлин — туда, где бешено бился пульс. Кожа была солёной на вкус, горячей, с оттенком тех самых духов — дождь и мох, — которые Вай уже не могла отделить от самой Кейтлин. Она провела языком по бьющейся жилке, почувствовала, как та дрожит под её губами, и Кейтлин всхлипнула. — Вай... — её имя сорвалось с губ Кейтлин как молитва, как проклятие, как признание, в котором она сама себе боялась признаться. Вай переместила поцелуи выше — к уху. Она прихватила зубами мочку, потянула легонько, и Кейтлин застонала, запрокидывая голову. Её пальцы вцепились в край стола с такой силой, что костяшки побелели. Ногти царапали тёмное дерево, оставляя тонкие бороздки на полированной поверхности. Вай чувствовала, как её собственное желание нарастает — тугой, горячий узел внизу живота, — но она не торопилась. Она хотела растянуть этот момент. Хотела, чтобы Кейтлин запомнила каждую секунду. — Ты такая красивая, когда теряешь контроль, — прошептала Вай ей в ухо, и её голос был низким, хриплым, полным желания. — Ты знаешь об этом? Кейтлин не ответила — не смогла. Её губы приоткрылись, дыхание стало частым, рваным, стоны превратились в бессвязный шёпот. Она уже не контролировала свои слова. Она вообще ничего не контролировала — впервые за долгое, очень долгое время. Вся её жизнь была контролем: контроль над компанией, над советом директоров, над собой, над эмоциями, над каждым словом и жестом. Но сейчас — сейчас она рассыпалась на части под пальцами этой татуированной девчонки с розовыми волосами и горящими серыми глазами, и это было самым освобождающим чувством в её жизни. Губы Вай скользнули ниже — по шее, к ключицам. Она целовала каждую выступающую косточку, обводила её языком, слегка прикусывала. Её пальцы внутри Кейтлин замедлились, стали глубже, более размеренными — она хотела, чтобы Кейтлин чувствовала каждое движение, каждое скольжение, каждое прикосновение. Её большой палец нащупал клитор — набухший, чувствительный, пульсирующий, — и начал выводить медленные круги. Кейтлин вскрикнула. Её бёдра дёрнулись навстречу, спина выгнулась дугой, отрываясь от стола. Она была уже на грани — Вай чувствовала это по тому, как сжимаются её внутренние мышцы, как учащается дыхание, как стоны становятся громче, отчаяннее. — Пожалуйста... — прошептала Кейтлин, и это слово — «пожалуйста» — из уст женщины, которая никогда никого ни о чём не просила, прозвучало как самая откровенная мольба в мире. Вай подняла голову и посмотрела на неё. Кейтлин лежала перед ней — распластанная на столе, обнажённая, растрёпанная, с синими волосами, разметавшимися по тёмному дереву. Её глаза были закрыты, ресницы дрожали, губы приоткрыты. Тонкая плёнка пота покрывала лоб, шею, ложбинку между грудями. Она была беззащитной. Настоящей. И в этот момент Вай поняла: она хочет видеть её глаза, когда она кончит. — Посмотри на меня, — сказала она тихо, но твёрдо. Кейтлин с трудом разлепила веки. Её голубые глаза — затуманенные, полные слёз наслаждения — встретились с серыми глазами Вай. И в этом взгляде было всё: доверие, страсть, желание, и что-то ещё — что-то более глубокое, чему ни одна из них пока не могла дать имя. — Я хочу видеть тебя, когда ты кончишь, — прошептала Вай. — Не закрывай глаза. И она ускорила движения. Её пальцы внутри Кейтлин согнулись, находя ту самую точку, а большой палец продолжал круги по клитору — быстрее, настойчивее, идеально синхронно. Она наклонилась и прижалась губами к груди Кейтлин — взяла сосок в рот, провела по нему языком, слегка прикусила. И Кейтлин сломалась. Оргазм накрыл её, как приливная волна, — мощный, сокрушительный, ослепляющий. Она закричала — громко, не сдерживаясь, — и её крик эхом разнёсся по пустому кабинету, по пустому опенспейсу за дверью, по всему четырнадцатому этажу. Но она не закрыла глаза. Она смотрела на Вай — смотрела, как та ведёт её через наслаждение, как её серые глаза горят, как её губы изогнуты в лёгкой, почти нежной улыбке. Она видела всё — и это делало оргазм ещё глубже, ещё сильнее, ещё сокрушительнее. Тело Кейтлин выгнулось дугой над столом, мышцы живота свело судорогой, рёбра проступили под бледной кожей. Её внутренние мышцы ритмично сжимались вокруг пальцев Вай — раз, другой, третий, четвёртый, — и каждая волна была сильнее предыдущей. Она всхлипывала, стонала, шептала имя Вай, как заклинание, как единственное слово, которое имело значение в этот момент. Вай не останавливалась. Она вела Кейтлин через оргазм — мягко, но уверенно, — замедляя движения ровно настолько, чтобы продлить наслаждение, но не прекращая их совсем. Она чувствовала, как её собственное возбуждение достигло пика, как внутри всё дрожит и плавится, но она не думала о себе. Она думала только о Кейтлин. О том, как она прекрасна в этот момент. О том, как она открыта. О том, как она доверяет ей. — Вот так... — прошептала Вай, и её голос был хриплым, но удивительно нежным. — Вот так, Кейтлин. Я держу тебя. Отпусти всё. Я здесь. И Кейтлин отпустила. Последняя волна накрыла её — самая сильная, самая глубокая, — и она выкрикнула имя Вай в последний раз, прежде чем обессиленно рухнуть на стол. Её дыхание было тяжёлым, рваным — она хватала воздух ртом, как человек, который только что вынырнул с огромной глубины. Грудь вздымалась и опускалась в неровном, судорожном ритме. Тонкая плёнка пота покрывала всё тело, и голубой камень на цепочке прилип к влажной коже. Волосы спутались, прилипли к вискам и плечам. Она была разбитой. Растрёпанной. И абсолютно, ошеломительно прекрасной. Вай наконец позволила себе замереть. Она всё ещё стояла над Кейтлин, не убирая пальцев, не желая разрывать этот контакт. Она чувствовала, как внутренние мышцы Кейтлин всё ещё слабо пульсируют вокруг её пальцев — остаточные волны, эхо только что пережитого оргазма. Это было интимно. Это было почти сакрально. Она не хотела, чтобы это заканчивалось. Прошла минута. Две. Может, больше. Тишина в кабинете нарушалась только их дыханием и далёким гулом вечернего Лос-Анджелеса за окнами. Сансет-бульвар внизу уже полностью зажёгся неоном — розовым, синим, алым, — и эти огни пробивались сквозь приспущенные жалюзи тонкими цветными полосами. Они падали на их обнажённые тела, рисовали узоры на коже, делали этот момент ещё более сюрреалистичным. Наконец Кейтлин открыла глаза. Голубые — всё ещё затуманенные, с расширенными до предела зрачками, — они медленно сфокусировались на лице Вай. Ресницы дрогнули. По щеке скатилась одинокая слезинка — не от боли, не от печали, просто от переизбытка чувств, от катарсиса, от освобождения. Губы Кейтлин — припухшие, искусанные — изогнулись в слабой, но всё ещё знакомой усмешке. — Это... — прошептала она хриплым, сорванным голосом, который совсем не был похож на тот холодный, уверенный тон, которым она разговаривала на совещаниях. — Это было хорошо. Вай тихо рассмеялась — низким, гортанным смехом. Она всё ещё тяжело дышала, её собственная кожа блестела от пота, мышцы на руках дрожали от долгого напряжения. Она осторожно, почти благоговейно вытащила пальцы из Кейтлин — та вздрогнула от потери контакта, — и провела влажной ладонью по её бедру, успокаивая. — Рада, что оправдала ожидания, — ответила она с дерзкой ухмылкой, но её голос тоже дрожал, выдавая её собственное состояние. Кейтлин фыркнула — слабо, почти смешливо. — Оправдала, — повторила она, качая головой, насколько это было возможно в её положении. — Ты только что заставила меня кончить так, что я забыла собственное имя, а говоришь «оправдала ожидания». — Ну, — Вай пожала плечами, и в её глазах плясали чёртики, — я старалась. — Иди сюда, — прошептала Кейтлин, и её рука поднялась, пальцы слабо ухватились за плечо Вай, притягивая её ближе. Вай наклонилась и Кейтлин поцеловала её — на этот раз нежно, почти целомудренно. Это был поцелуй-благодарность. Поцелуй-признание. Поцелуй, который говорил больше, чем слова. Их губы двигались медленно, мягко, без спешки. Вай чувствовала вкус соли на губах Кейтлин — может быть, пот, может быть, та слезинка, — и этот вкус был самым честным, самым настоящим из всего, что она когда-либо пробовала. Когда они наконец отстранились, Кейтлин приподнялась на локтях. Медленно, с видимым усилием — мышцы ещё не слушались, руки дрожали. Она подтянулась, принимая сидячее положение на краю стола, и теперь её лицо оказалось на одном уровне с лицом Вай. Её пальцы поднялись и легли на щёку Вай — нежно, почти благоговейно. Кончики пальцев были прохладными после пережитого жара, и прикосновение казалось контрастным, отрезвляющим. Она провела большим пальцем по скуле Вай, по линии челюсти, по нижней губе — медленно, изучающе, будто видела её впервые. — Ты потрясающая, — сказала Кейтлин тихо, без игры, без власти, просто констатация факта. — Я думала о тебе всю неделю. Каждую минуту. Каждое совещание, каждую встречу, каждый раз, когда кто-то говорил со мной — я думала о тебе. Это было... невыносимо. Вай смотрела в эти голубые глаза — больше не ледяные, а тёплые, как летнее небо после грозы, — и чувствовала, как внутри что-то тает. Стена, которую она строила, барьер, который она возводила между собой и этой женщиной, — всё это рушилось, и она ничего не могла с этим поделать. Да и не хотела, если честно. — Я тоже, — призналась она, и её голос прозвучал тихо, почти застенчиво. — Всю неделю. Каждую ночь. Кейтлин улыбнулась — мягче, чем обычно. Без хищности. Без ехидства. Просто женщина, которая услышала то, что хотела услышать. — Хорошо, — прошептала она. Она замолчала на секунду, и её глаза скользнули по лицу Вай — по серым глазам, по припухшим губам, по розовым прядям, прилипшим к виску. А потом её улыбка медленно, но верно снова стала опасной. Глаза блеснули тем самым, знакомым огнём. Пальцы со щеки Вай скользнули вниз — по шее, по ключице, по груди, по животу. Они остановились на тазовой косточке, выводя медленные, дразнящие круги. — А теперь, — произнесла Кейтлин, и её голос снова стал тем самым — низким, бархатным, властным, с лёгкой хрипотцой, — моя очередь. Я хочу услышать, как ты стонешь. Она соскользнула со стола. Движение было плавным, грациозным, несмотря на дрожь в коленях и слабость в мышцах. Босые ноги ступили на прохладный паркет. Она на секунду задержалась, потянулась — длинная, гибкая, как кошка, — и Вай засмотрелась на изгиб её спины, на то, как синие волосы струятся по плечам, на то, как закатный свет рисует тени на её коже. Она была произведением искусства. И она была здесь. С Вай. Кейтлин обернулась через плечо и посмотрела на Вай — долгим, многообещающим взглядом. Потом подошла к своему рабочему креслу — тому самому чёрному кожаному креслу с логотипом «HH» на спинке, в котором она сидела весь день, принимая звонки, подписывая документы, управляя компанией. Она взялась за спинку и медленно, с нарочитой театральностью развернула его лицом к столу. Затем нажала на рычажок, опуская сиденье до самого низкого уровня. Оно опустилось с тихим гидравлическим шипением. — Садись, — сказала она, кивая на стол. Не просьба. Приказ. — Сюда. На край. Вай повиновалась. Она подтянулась, усаживаясь на тёплое дерево — туда, где секунду назад лежала Кейтлин. Её ноги свесились, и она почувствовала, как прохладный воздух из кондиционера касается разгорячённой кожи. Она была полностью обнажена, и это было странно — сидеть голой на столе в кабинете генерального директора, пока за окнами горел вечерний Лос-Анджелес. Но странность происходящего только усиливала возбуждение. Кейтлин опустилась в кресло. Медленно. Как королева на трон. Её спина была прямой, плечи расправлены — даже сейчас, обнажённая до пояса, с растрёпанными волосами и припухшими от поцелуев губами, она умудрялась выглядеть царственно. Она придвинулась ближе — кресло мягко подкатилось на колёсиках, — и теперь её лицо оказалось на уровне бёдер Вай. Она положила ладони на колени Вай. Провела по ним вверх — медленно, очень медленно, — чувствуя, как мышцы напрягаются под её прикосновениями. Её пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер, и Вай вздрогнула — кожа там была особенно чувствительной. Кейтлин это заметила. Её губы изогнулись в лёгкой, понимающей усмешке. — Чувствительно? — спросила она шёпотом. — Да, — выдохнула Вай. — Хорошо. Кейтлин наклонилась и прижалась губами к внутренней стороне бедра Вай. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Вай почувствовала его всем телом. Её пальцы вцепились в край стола. Кейтлин поцеловала снова — чуть выше, ближе к центру. Её губы были горячими, влажными, и они оставляли дорожку из поцелуев на бледной коже. Она не торопилась. Она растягивала каждый момент, каждое прикосновение, каждую секунду. — Я думала об этом, — прошептала Кейтлин, и её дыхание коснулось самой чувствительной точки, заставляя Вай дрожать. — Всю неделю. Каждый раз, когда проходила мимо твоего стола. Я представляла, как ты будешь сидеть здесь, на моём столе, а я буду стоять на коленях перед тобой. Её язык скользнул по внутренней стороне бедра — туда, где кожа была особенно тонкой, — и Вай застонала, запрокидывая голову. Этот звук — низкий, гортанный, полный чистой похоти — подстегнул Кейтлин. Она повторила движение, но медленнее, с нажимом, и Вай почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел. — Пожалуйста, — прошептала она, сама не узнавая свой голос. — Кейтлин, пожалуйста... — Пожалуйста — что? — Кейтлин подняла голову и посмотрела на Вай снизу вверх. Её голубые глаза горели. Губы блестели. Она выглядела как воплощение искушения. — Скажи, чего ты хочешь. Я хочу услышать. Вай тяжело дышала. Её пальцы до боли сжимали край стола. Она смотрела на Кейтлин — на эту женщину, стоящую на коленях перед ней, — и чувствовала, как желание затапливает её с головой. — Тебя, — выдохнула она. — Твой рот. Пожалуйста. Улыбка Кейтлин стала шире. Довольная. Хищная. — Хорошая девочка, — прошептала она. Язык Кейтлин был горячим, влажным, невероятно умелым. Она начала медленно — провела широкую, плоскую полосу от самого низа до верха, собирая влагу, пробуя Вай на вкус. Движение было долгим, тягучим, основательным — она исследовала Вай, как гурман исследует изысканное блюдо, не торопясь, смакуя каждый оттенок. Её язык скользил по каждой складке, по каждому миллиметру чувствительной плоти, и Вай чувствовала всё — каждое движение, каждое прикосновение, каждую волну наслаждения. Она закричала, не в силах сдержаться, и этот крик эхом разнёсся по кабинету. Кейтлин улыбнулась, не отрываясь. Вай почувствовала эту улыбку — вибрацию, пробежавшую по её плоти, — и застонала громче. Это было самое интимное, самое эротичное, что она когда-либо испытывала. Кейтлин пробовала её на вкус — и ей это нравилось. Она делала это с энтузиазмом, со страстью, с полной самоотдачей. Её язык нашёл клитор — набухший, пульсирующий, умоляющий о внимании, — и обвёл его кончиком языка. Медленно. По кругу. Раз. Другой. Третий. Её язык был точным, как хирургический инструмент, и в то же время нежным, как бархат. Она чертила круги — то широкие, то узкие, то быстрые, то медленные, — и Вай чувствовала каждое изменение ритма, каждое изменение давления. Её бёдра двигались навстречу рту Кейтлин, спина выгибалась, голова запрокидывалась. Она больше не контролировала своё тело — оно жило своей жизнью, отзываясь на каждое движение языка Кейтлин. Кейтлин чередовала круговые движения с лёгкими, дразнящими прикосновениями самого кончика языка — едва касаясь, заставляя Вай дрожать и подаваться навстречу. Она то усиливала давление, то ослабляла его, то ускорялась, то замедлялась — и Вай никогда не знала, чего ожидать в следующую секунду. Эта непредсказуемость сводила с ума. Она держала Вай на грани — мучительно близко к краю, но не давая упасть. Её губы сомкнулись вокруг клитора, и она начала посасывать — мягко, ритмично, с идеальным давлением. Её рот был горячим и влажным, и ощущение было таким интенсивным, что Вай на секунду потеряла зрение — перед глазами вспыхнули белые искры. Она застонала — низко, гортанно, — и её пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. Она чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел. Она была уже близко — слишком близко, — и Кейтлин это знала. Она отстранилась на секунду — ровно настолько, чтобы Вай разочарованно всхлипнула, чувствуя холод на разгорячённой плоти, — и затем её язык скользнул ниже. Она провела им по всей длине, от входа до клитора и обратно, погружаясь внутрь, пробуя Вай на вкус изнутри. Её язык двигался внутри Вай — горячий, влажный, невероятно интимный, — и Вай чувствовала каждое движение, каждый толчок, каждую волну наслаждения. Кейтлин трахала её языком — медленно, глубоко, проникая так далеко, как могла, — и это было одним из самых эротичных ощущений в жизни Вай. Она чувствовала, как язык Кейтлин наполняет её, как он двигается внутри, как он пробует её изнутри. Потом Кейтлин вернулась к клитору. На этот раз она была безжалостна. Её язык двигался быстро, ритмично, с идеальным давлением — она нашла тот самый ритм, который заставлял Вай дрожать и всхлипывать. Она знала, что делает. Она знала, как довести Вай до края. Её язык порхал по клитору — вверх-вниз, вверх-вниз, — с идеальной скоростью, идеальным давлением, идеальной точностью. Она добавила пальцы. Сначала один — он скользнул внутрь легко, потому что Вай была уже невероятно влажной. Кейтлин застонала, почувствовав это, и вибрация её стона отозвалась в теле Вай. Потом второй палец — Вай всхлипнула от наслаждения, чувствуя, как её растягивают, заполняют. Пальцы двигались внутри неё в том же ритме, что и язык снаружи, — глубоко, размеренно, с идеальной синхронностью. Это двойное ощущение — язык на клиторе и пальцы внутри — сводило с ума. Она была заполнена полностью, окружена, поглощена — и это было именно то, чего она хотела. Пальцы Кейтлин согнулись внутри неё, находя ту самую точку — ту, что заставила Вай выгнуться дугой и выкрикнуть её имя. Кейтлин надавила на неё — мягко, но настойчиво, — массируя изнутри в том же ритме, в каком её язык работал снаружи. Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком интенсивно. — Я сейчас... — прошептала Вай, и её голос сорвался. — Кейтлин, я... я сейчас кончу... Кейтлин подняла глаза. Голубые — горящие, торжествующие, полные желания — встретились с серыми. Она не отрывалась, не останавливалась, но Вай видела в этом взгляде всё. «Да. Сейчас. Кончи для меня. Я хочу это видеть. Я хочу это чувствовать. Я хочу, чтобы ты кончила на мой язык. Сейчас». И Вай кончила. Оргазм накрыл её, как приливная волна, — мощный, сокрушительный, ослепляющий. Он начался где-то глубоко внутри, в том самом месте, где пальцы Кейтлин надавливали на чувствительную точку, и прокатился по всему телу — до кончиков пальцев, до макушки, до каждого нерва. Она закричала — громко, срывая голос, — и её тело выгнулось дугой. Мышцы живота свело судорогой, рёбра проступили под кожей. Пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения, и дерево жалобно скрипнуло под их хваткой. Бёдра задрожали, сжимаясь вокруг головы Кейтлин. Внутренние мышцы ритмично сжимались вокруг пальцев Кейтлин — раз, другой, третий, четвёртый, — и каждая волна была сильнее предыдущей. Вай чувствовала, как влага течёт по пальцам Кейтлин, по её подбородку, но ей было всё равно. Она существовала только в этом моменте — в этом оргазме, под этим ртом, в этих руках. Кейтлин не останавливалась. Она продолжала лизать её — мягче, медленнее, — ведя через каждую волну, через каждый спазм, через каждую секунду этого бесконечного, прекрасного падения. Она смягчила движения языка, сделала их более нежными, успокаивающими, но всё ещё стимулирующими. Она не прекращала полностью — она знала, что если остановиться слишком резко, наслаждение может оборваться слишком быстро. Она вела Вай через оргазм с мастерством, которое говорило о большом опыте и ещё большем внимании к партнёру. Вай потеряла счёт времени. Она потеряла себя. Она забыла, где находится, какой сегодня день, как её зовут. Она существовала только в этом моменте — на этом столе, под этим ртом, в этих руках. Её тело сотрясали волны наслаждения — одна за другой, одна за другой, — и казалось, этому не будет конца. Наконец, спустя целую вечность, волны начали стихать. Дыхание Вай было тяжёлым, рваным — она хватала воздух ртом, как человек, который только что вынырнул с огромной глубины. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон. Кожа блестела от пота. Волосы прилипли к вискам и щекам. Она чувствовала, как Кейтлин мягко, почти нежно целует её бёдра — успокаивая, возвращая в реальность. Лёгкие поцелуи — как пёрышки, как бабочки, — покрывали внутреннюю сторону бёдер, живот, тазовые косточки. Это было нежно. Это было заботливо. Это было именно то, что нужно после такого сильного оргазма. Они одевались в тишине. Но это была не неловкая тишина — скорее, задумчивая. Пауза между двумя актами одной пьесы. И всё это время они смотрели друг на друга. Вай ловила взгляды Кейтлин — быстрые, скользящие, — и отвечала на них своими. Это было похоже на безмолвный диалог. На признание, которое никто из них пока не готов был произнести вслух. Наконец Вай застегнула джинсы, поправила узел на рубашке и провела пальцами по волосам, пытаясь хоть как-то пригладить растрёпанные розовые пряди. Бесполезно. Она выглядела так, будто её только что трахнули на столе — потому что её только что трахнули на столе. Она облизала пересохшие, припухшие от поцелуев губы и посмотрела на Кейтлин. Та стояла у окна — уже одетая, в свежей блузке и пиджаке, с идеально уложенными волосами, — и выглядела так, будто ничего не произошло. Только лёгкий румянец на щеках и всё ещё припухшие губы выдавали её. — Спасибо за продуктивный разговор, мисс Кирамман, — произнесла Вай, и в её голосе звенела дерзкая, чуть насмешливая ирония. Кейтлин усмехнулась. Не сдержалась. Её губы дрогнули, растягиваясь в той самой хищной, понимающей улыбке. Она отлепилась от окна и медленно, очень медленно подошла к Вай. Остановилась вплотную — так близко, что Вай снова почувствовала запах её духов. Дождь, мох, тепло. Она подняла руку и провела кончиками пальцев по щеке Вай — нежно, почти благоговейно. Её указательный палец скользнул вниз, к скуле, и обвёл контур татуировки — той самой, что темнела под левым глазом: римская цифра «VI» в обрамлении тонких линий. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, но Вай почувствовала его всем телом. — Я хочу предложить тебе кое-что, — произнесла Кейтлин, и её голос был низким, бархатным, с той самой хрипотцой, которая заставляла Вай дрожать. Вай нахмурилась. Брови сошлись на переносице. Она не ожидала этого. Не после всего, что только что произошло. Не здесь. Не сейчас. — О чём ты? — спросила она, и её голос прозвучал настороженно. Кейтлин убрала руку с её лица. Но не отошла. Она стояла всё так же близко — вплотную, — и её голубые глаза смотрели прямо в серые. Оценивающе. Изучающе. И в то же время с искренним, почти детским любопытством. — Секс, Вайолет, — сказала она просто, как будто обсуждала условия контракта. — Ты красива. Ты дерзкая. Ты не боишься меня — или, по крайней мере, не показываешь страх. Мне это нравится. Я люблю таких девочек. Люблю, когда меня слушаются. Люблю, когда мне подчиняются. Вай усмехнулась. Криво. Дерзко. Она скрестила руки на груди — защитный жест, — но её глаза горели. — Я не собираюсь подчиняться, — ответила она, и в её голосе звенел вызов. Кейтлин улыбнулась шире. Это была та самая улыбка — хищная, понимающая, опасная. Улыбка кошки, которая видит, что мышь уже заинтересовалась игрой. — Именно поэтому я и хочу выбрать тебя, — произнесла она. — Ты уже подчиняешься мне, Вай. Сама того не замечая. Когда я говорю «задержись» — ты задерживаешься. Когда я говорю «разденься» — ты раздеваешься. Когда я говорю «кончи для меня» — ты кончаешь. Ты подчиняешься мне, потому что хочешь этого. Потому что тебе это нравится. И мне это нравится. Она сделала крошечную паузу, давая словам осесть. Вай молчала. Её челюсть была сжата, желваки ходили под кожей, но она не отрицала. Она не могла отрицать. — Так что ты предлагаешь? — спросила она наконец, и её голос прозвучал хрипло. Кейтлин чуть склонила голову набок. Синие волосы скользнули по плечу. — Секс, — ответила она просто. — Регулярный. Постоянный. Ты и я. Никаких обязательств, никаких обещаний, никаких «давай съедемся» и «познакомь меня с друзьями». Только секс. — У нас типа свободные отношения? — Вай приподняла бровь. — Называй это как хочешь, — Кейтлин пожала плечами — лёгким, почти небрежным движением. — Я просто предлагаю секс без обязательств. Вай чуть напряглась. Что-то в этих словах задело её — что-то, чему она не могла дать название. Может быть, то, как легко Кейтлин это сказала. Может быть, то, как быстро она перешла от страсти к бизнесу. Может быть, то, что предложение «секс без обязательств» прозвучало из её уст как корпоративная сделка. Но она не показала этого. Вместо этого она подняла подбородок, расправила плечи и посмотрела Кейтлин прямо в глаза. — Я подумаю над вашим предложением, мисс Кирамман, — произнесла она ровным, ничего не выражающим голосом. И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к двери. Каблуки ботинок глухо стучали по паркету. Она не оглядывалась. Она шла — спина прямая, плечи расправлены, — и только пальцы чуть дрожали. Дверь открылась. Закрылась за ней с мягким щелчком. Кейтлин осталась стоять посреди кабинета. Она смотрела на закрытую дверь — туда, где только что исчезла розовая макушка Вай, — и её губы медленно, очень медленно растянулись в довольной, понимающей усмешке. Она не была разочарована. Она не была удивлена. Она знала: эта девочка вернётся. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но вернётся. Потому что то, что было между ними — этот огонь, эта искра, это электричество, — не могло просто исчезнуть за одной закрытой дверью. Кейтлин подошла к столу. Поправила сбитые бумаги. Подняла упавшую вазу с каллой — цветок всё ещё держался, только один лепесток чуть надломился. Она поставила вазу на место. Затем опустилась в своё кресло, откинулась на спинку и позволила себе короткий, тихий смешок — низкий, гортанный, полный удовлетворения. Вайолет Лейнс. Татуированная, дерзкая, невыносимая. Которая говорит «я не собираюсь подчиняться» — и при этом задерживается по первому слову. Которая смотрит с вызовом — и тает от прикосновений. Которая уходит, хлопая дверью, — но оставляет после себя запах, который Кейтлин до сих пор чувствует на своей коже. Она никуда не денется. Кейтлин взяла со стола серебряную ручку, повертела в пальцах. Её улыбка стала шире. Игра только начиналась.