Твоя главная загадка

Ночь рвётся на куски сиренами и матом. — НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! СУКИ! ПУСТИТЕ! Лекса Блейд выгибается дугой, когда две пары рук вдавливают её лицом в гравий. Камешки впиваются в скулу. Чужое дыхание. Чужие пальцы на запястьях. И вместе с ними — оно. Поток. Сначала холодный пот, потом жар, потом вкус металла во рту. Не её металла. Чужого. Гнев человека, который держит её за левую руку. Ему сорок два. У него дочь. У дочери температура третий день. Мужику плевать. Его напарник Майк — молодой, злой, у него чешется левый бок под униформой, у него аллергия на стиральный порошок. Он хочет ударить, хочет сорвать злость, потому что утром его бросила девушка, и он чувствует себя ничтожеством, и это чувство проникает в Лексу, смешивается с её собственной паникой, и её сейчас стошнит, прямо здесь, прямо на гравий, прямо на чужие ботинки. — Руки за спину, дрянь! Прекрати вырываться! — Твою мать, Майк! Ты что, не можешь справиться с девкой?! Держи её, я сам! — НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! УЁБКИ. ТВАРИ. УБЕРИТЕ РУКИ. Щелчок наручников. Металл врезается в кожу. И вместе с металлом — ещё один поток. Тот, кто защёлкивал браслеты, касался её запястья ровно секунду, но этого хватило. Его зовут Баг. Баг пьёт. Баг бьёт жену. Баг неделю назад выбросил в реку пистолет, из которого застрелили человека. Дело не раскрыто. Баг — коп. Лекса смеётся. Хрипло и сухо. Горло рвёт, словно песка насыпали. Это истерика. Это почти безумие. Её поднимают рывком — и каждое касание, каждое, даже через ткань, даже через грубые пальцы на плече, запускает новую волну. Господи, она сейчас захлебнётся в чужой грязи. — В машину её. Она падает на заднее сиденье. Пластик. Запах хлорки. Чей-то след на стекле — ладонь, пять пальцев, кто-то упирался, когда его везли в участок. Кто-то плакал. Кто-то знал, что обратно не выйдет. Лекса прижимается лбом к холодному окну. Дышать. Раз... Два... Ночь за стеклом. Фонари. Портленд спит и не знает, что прямо сейчас в патрульной машине везут девушку, которая за пять минут узнала о двух копах больше, чем их собственные жёны. Губы пересохли. Язык — наждак. — Воды, — говорит она тихо. Её не слышат. Майк и его напарник обсуждают бейсбол. Счёт. Питчер облажался. Обычный вечер. Лекса закрывает глаза. *** В участке пахнет кофе и потом. Много кофе. Много пота. Стены окрашены в цвет «безнадёга», лампы жужжат на частоте, от которой у Лексы мгновенно начинает ломить виски. Ноги заплетаются. Кричать не остаётся сил. Лекса почти падает, но её силком волокут по коридору. Мимо камер. Мимо патрульных, которые оборачиваются. Кто-то свистит. Кто-то бросает «смотри, какая». Кто-то вспоминает, что не платил алименты. Кто-то думает о самоубийстве. Лекса дёргает головой, пытаясь стряхнуть эти мысли, эти картинки, эти запахи — пот, духи, вчерашний алкоголь, кровь, чья-то кровь на чьих-то ботинках, старая, трёхдневная, её не отмыли, просто забыли, а Лекса помнит. Из ниоткуда. Допросная — комната три на четыре. Стол. Два стула. Лампа. Зеркало во всю стену — она знает, что там стоят, она чувствует их взгляды, как уколы иголок. Её усаживают. Наручники не снимают. Она смотрит на стол. На столе — царапины. Здесь кто-то оставил ногтями следы. Здесь кто-то колотил кулаками. Здесь кто-то признавался в том, чего не совершал. — Имя. Человек напротив — детектив. Усталый. Ему под пятьдесят. Галстук ослаблен. Воротник рубашки серый от пота, хотя в участке работает кондиционер. Он курит. Много курит. От него пахнет табаком, кислым кофе из автомата и разочарованием. Он не любит свою работу. Он не любит ночные смены. Он не любит таких, как Лекса. — Имя, я сказал. Лекса поднимает глаза. Выглядит она дерьмово — разбитая губа, грязные волосы прилипли ко лбу, круги под глазами в два слоя. Но взгляд — острый, дикий, как у загнанного зверя, который ещё не решил: кусаться или сдохнуть. — Дай воды. — Имя. — Ты оглох? Воды! — она повышает голос из последних сил, и он срывается в хрип на последнем слоге. Детектив откидывается на спинку стула. Стул скрипит. Скрип отдаётся в висках у Лексы как выстрел. Всё слишком громкое — стены, стол, стул, чужое дыхание, чужой пульс. Этот участок — концентрат человеческого горя. Здесь проходили тысячи людей. Испуганных. Раздавленных. Злых. Отчаянных. И каждый оставил след. И каждый след Лекса чувствует сейчас, будто её окунули в чан с чужой болью. — Меня зовут... — она запинается. Голос срывается на шёпот. — Я скажу... я всё скажу. Только дай воды. Прошу. Детектив не двигается. — Ты попалась на закладках, девочка. С поличным. Два пакета, расфасованных по граммам. Ты не наркоманка — ты слишком чистая для наркоманки. Значит, распространяешь. Чистосердечное — твой единственный шанс. Имя. Адрес. Кто твой куратор? — Чтоб ты сдох, — просто выдаёт она, когда понимает, что её не слушают. Лекса теряет сознание, а им воды жалко. — Чтоб вы все тут сдохли. — Да что ты о себе возомнила! — мужчина вскакивает со стула. Шаг. Другой. Вот он уже рядом с девкой. Пощёчина. Хлёсткая. Тяжёлая. Мужская. Голова Лексы отлетает в сторону. Перед глазами — искры. Щека горит. Но хуже другое — вместе с ударом пришла новая порция чужой жизни. Его ладонь на её коже — и она видит его жену. Стоит на коленях в ванной. Плачет. Он только что ударил её. Точно так же. Ладонью по лицу. И она плачет не в первый раз. Лекса сплёвывает кровь на стол. — Ты бьёшь её, — говорит она глухо. — Ты бьёшь её каждую пятницу. Когда напиваешься. Она собирает вещи. Она хочет уйти. Но боится. Потому что ты сказал, что убьёшь её. И она верит. Детектив замирает. Рука, занесённая для следующего удара, зависает в воздухе. Лицо меняется медленно — как будто кто-то стирает с него ярость и рисует страх. Голый, животный страх. — Что ты несёшь... ИМЯ. ГОВОРИ. МЫ ЗДЕСЬ НЕ В ИГРЫ ИГРАЕМ, ДРЯНЬ. — Чтоб... — Лекса сглатывает кровь и слюну, собирается с силами и выдаёт, глядя ему прямо в глаза, — чтоб ты... сдох... Второй удар. Сильнее. Лекса не сдерживает крика. Слёзы градом катятся по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы. — Ты знаешь, что из-за таких, как ты, проплаченных блядей, умирают миллионы?! Как ты получила вещества?! Кто твой куратор?! Имя! Адрес! Склад! — орёт он ей в лицо, брызжа слюной. — Ты думаешь, это игры?! Ты думаешь, мы тут шутки шутим?! Ты сядешь лет на десять, дрянь! На десять! А если не расколешься — на пятнадцать! И никто тебя не спасёт, поняла?! Никто! Лекса сидит неподвижно. Голова опущена. Плечи дрожат. — Воды, — шепчет она почти без голоса. — Пожалуйста. Мне очень плохо. Мне... Она не заканчивает. Глаза закатываются. Голова падает на грудь. На пять секунд — темнота. Потом снова свет. Лампы всё ещё жужжат. Детектив всё ещё смотрит на неё сверху вниз. — Твою мать! — мужчина бьёт кулаком по столу. Лекса не вздрагивает. — Ты мне тут спектакли не устраивай! Обморок она изобразила! Я таких, как ты, сто раз видел! — Что здесь происходит, Гувер?! Голос женский. Твёрдый. Привыкший командовать. Привыкший, чтобы ему подчинялись с первого слова. Дверь допросной распахнута. На пороге стоит женщина лет пятидесяти. Форма без единой складки. Полицейские нашивки Серебряные волосы собраны в тугой узел. Лицо — застывшая маска контроля, но глаза выдают. Красные. Воспалённые. Она не спала. Она не спала уже... сколько? Два дня? Три? Капитан Эшли Родс. — Капитан Родс, — Гувер опускает руку и отступает на шаг, — девушка была задержана на закладках. Оказывала сопротивление при аресте. Оставила следы на патрульных — Майке Шиме и Баге Тревере. На допросе неадекватна. Отказывается называть имя. Требует воды. Я как раз... — Я вижу, что «как раз», — обрывает его Родс. Голос ледяной. — Вы свободны, детектив Гувер. — Но я ещё не закончил... — Я сказала — свободны. Закройте дверь с той стороны. Гувер медлит ровно секунду. Смотрит на капитана. На Лексу. Снова на капитана. Потом кивает, разворачивается и выходит. Дверь закрывается с металлическим щелчком. Тишина. Капитан стоит у стола и смотрит на Лексу. Лекса не поднимает головы. Слышно только её дыхание — рваное, с хрипом, как у загнанного животного. — Ты, — говорит капитан негромко. — Посмотри на меня. Лекса медленно, как через силу, поднимает голову. В глазах двоится. Лицо — сплошной синяк. Кровь на губе запеклась тёмной коркой. — Воды, — шепчет она почти без голоса. — Я ничего не скажу, пока не получу воды. Можете пытать. Можете бить. Мне насрать. Воды. Сейчас. Капитан смотрит на неё долго. Очень долго. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. В комнате тихо, только лампы жужжат да где-то в коридоре звучат чьи-то шаги. — Ты готова сотрудничать с полицией? — наконец произносит Родс. Лекса молчит. Её глаза закрываются. Голова снова падает на грудь. Тело обмякает — она теряет сознание. По-настоящему, не наигранно. Слишком много чужой боли. Слишком много криков. Слишком много Гувера с его грязными руками и грязными мыслями. Капитан делает шаг вперёд. Ещё один. Она наклоняется и берёт Лексу за подбородок — жёстко, без нежности, просто чтобы поднять голову и проверить зрачки. Её пальцы касаются кожи. И это — точка входа. Лексу пробивает. Не просто страх. Не просто боль. Паника. Холодная, липкая, как болотная вода. Картинки. Обрывки. Юноша. Тёмные волосы — в мать. Ссора. Крик. «Ты никем не станешь, слышишь?! Никем!» Дверь. Тишина. Пустая комната. Постель, которую не заправили. Телефон на тумбочке. Пропущенные. Много пропущенных. Потом — темнота. Смерть? Нет. Не смерть. Свобода? Запах бензина. Чей-то смех. Чьи-то голоса. Костёр. Пиво. Сигареты. Драйв. Страх. Лекса не понимает, где её чувства, а где чужие. Её тошнит. Горло сжимается спазмом. Она почти не соображает. Но из груди, как рвота, как что-то, что невозможно удержать, вырывается имя: — Ноа... Ноа. Ваш сын. Капитан отдёргивает руку. Как от огня. Как от змеи. Голова Лексы снова падает. — Мой сын?! — голос срывается. — Что тебе о нём известно?! Ты знаешь, где он?! Лекса сползает со стула. Наручники лязгают о столешницу. Она полулежит, привалившись к столу, и дышит. Дышит. Дышит. Лёгкие горят. Голова кружится. Но где-то там, в тумане, брезжит мысль. Единственная. Яркая. Как маяк. Она должна спасти себя. Эта женщина влиятельна. У неё власть. Если она поверит — Лекса выйдет отсюда. Если нет — Гувер вернётся и закончит начатое. — Я знаю... Я могу знать, — голос хриплый, чужой, едва слышный. — Я найду. Я найду его... только воды. Быстрее. Капитан стоит над ней. Лицо — неподвижная маска. Но внутри — буря. Лекса чувствует её даже без прикосновения. Надежда. Недоверие. Страх. Отчаяние. И крошечная, едва тлеющая искра — «а вдруг». Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Потом Родс выдыхает и говорит — медленно, тяжело, как будто каждое слово весит тонну: — Гувер! Принесите воды. Много воды. И... — она смотрит на Лексу, на её разбитое лицо, на кровь на губе, — и аптечку. Живо. *** Два часа спустя. Лекса сидит на диване в кабинете капитана. Это не допросная. Здесь другие стены — деревянные панели, книжные полки, семейное фото в рамке. Ноа. Тот самый тёмноволосый мальчик с фотографии в рамке. На запястьях Лексы всё ещё наручники. На коленях — открытая пачка печенья. Дешёвого, из автомата, с предсказуемым вкусом сахара и пальмового масла. Она ест молча, быстро, как будто боится, что отнимут. Как будто не ела три дня. Может, так и есть. Капитан стоит у окна. Спиной к ней. Плечи прямые, но Лекса чувствует — она на грани. Держится из последних сил. За окном — серое небо. Рассвет ещё не наступил, но ночь уже трещит по швам. Скоро утро. Скоро придётся смотреть в глаза своему отражению и признавать: да, ты привлекла к делу о пропаже собственного сына наркодилершу, которая утверждает, что она экстрасенс. Отличное начало дня. — Так значит, ты и вправду особенная, — говорит Родс, не оборачиваясь. Голос звучит глухо — она смотрит в окно на пустую парковку. — Хуже оскорбления не придумать, — Лекса хрустит печеньем и неожиданно криво улыбается разбитым ртом. — Подайте лучше водички. В горле как в пустыне. Капитан оборачивается. Подходит к столу. Берёт бутылку воды — уже пятую по счёту за последние два часа. Протягивает Лексе. Лекса не берёт. Смотрит на бутылку. Смотрит на руку капитана. Хмуро. Родс понимает. Ставит бутылку на стол перед ней. Отступает на шаг. И только тогда Лекса берёт и пьёт. Жадно. Долго. Капли текут по подбородку. — И как ты будешь искать моего сына? — спрашивает капитан, когда Лекса наконец отрывается от бутылки и переводит дыхание. — Ты сказала, что он жив. Где он? — Не знаю, — Лекса пожимает плечами. Звучит легко. Слишком легко. Слишком непринуждённо. Словно ей вообще плевать на чужое горе. Словно она только что не корчилась на полу допросной, переживая чужую жизнь как свою. — Но узнаю. Когда высплюсь. И поем ещё. Вкусные печеньки тут у вас. — Ты шутки со мной шутить вздумала?! — Родс резко подаётся вперёд и вырывает бутылку из рук Блейд. Вода выплёскивается на диван, на печенье, на джинсы Лексы. — Мой сын пропал! Пропал, понимаешь?! Уже неделю никаких новостей! Может его похитили, может его пытают! Каждая минута на счету, а ты сидишь здесь и жрёшь моё печенье как ни в чём не бывало! Лекса даже не дёргается. Только смотрит на мокрое пятно на колене. Потом на капитана. Потом на бутылку в её руке. — Я же сказала — не трогать меня, — произносит она медленно и очень, очень тихо. Голос угрожающий. Смертельно уставший. — Я найду его. Это всё, что вам нужно знать. Я найду. Капитан смотрит на неё. Долго. Потом ставит бутылку обратно на стол. — Найдёшь. Конечно, найдёшь, — голос Родс теперь звучит иначе. Жёстче. Холоднее. — Иначе тебе светит срок. Приличный срок, Блейд. В тюрьме никто не будет спрашивать, как ты хочешь, чтобы к тебе прикасались. Там вообще не спрашивают. Просто делают. Понимаешь, о чём я? Лекса закусывает губу — ту самую, разбитую. Солёный вкус крови. Смотрит прямо в глаза капитану. Не отводит взгляд. Не моргает. — Понимаю. — Вот и славно, — Родс отходит к окну и смотрит на серое небо. — Я позову одного человека. Ты будешь с ней работать. — Мне это не нужно. Я сама по себе. — Теперь нет, — Капитан качает головой, и в этом жесте — усталость, а не злость. — Думаешь, я просто так тебя отпущу? Даже если ты действительно... особенная. Даже если ты правда что-то чувствуешь. Ты — задержанная. У тебя на руках наручники. У тебя нет прав, нет адвоката, нет ничего. Ты пойдёшь с детективом и будешь делать то, что он скажет. Искать моего сына. А он будет следить, чтобы ты не сбежала. Это моё условие. Единственное. Не нравится — возвращаемся в допросную к Гуверу. Выбирай. Лекса молчит. Переводит взгляд на свои запястья. Наручники. Металл. Холодный. Чужой. Она думает о Гувере. О его руках. О его жене, которая плачет в ванной каждую пятницу. О том, что Гувер ждёт за дверью. Ждёт, когда капитан закончит и отдаст её обратно. Дверь открывается. Входит светловолосая девушка. Брюки. Рубашка. Кобура на поясе. Значок детектива. Волосы собраны крабом второпях. Под глазами тени — её подняли среди ночи, она не спала, она работала над другими делами. Уставшая. Злая. Ничего не понимающая. Она смотрит на капитана. Потом на Лексу — на её разбитое лицо, наручники, пачку печенья на коленях. Потом снова на капитана. — Доброе утро, капитан, — голос ровный, но в нём звенит вопрос, который она пока не задаёт вслух: «Какого чёрта здесь происходит и почему я здесь в четыре утра?» — Детектив Гриффин, это Лекса Блейд. — Уже доложили. Задержанная по делу о наркотиках. С поличным. Оказывала сопротивление. Я тут при чём? Моё дело — убийства и пропавшие. Наркотой занимается Гувер, пусть он и... — Теперь она твой консультант. Кларк не находит, что ответить. Просто стоит и пялится. На капитана. На Лексу, которая закатывает глаза с видом «я же говорила, что она будет мешать». Снова на капитана. — Она... — Родс запинается, подбирая слова. Трудно объяснить необъяснимое. Трудно сказать «она экстрасенс» и не выглядеть при этом сумасшедшей. — Она особенная. И доказала это. Она знает то, что не знаем мы — обычные люди. Чувствует то, что... за гранью. То, что нельзя объяснить логически. Я понимаю, как это звучит, Гриффин. Я сама не верила. Но она... она сказала мне то, что не мог знать никто. Вообще никто. Она знает про Ноа. Она сказала, что он жив. И она может его найти. Ты понимаешь? Рот Кларк приоткрывается. Медленно. Она переводит взгляд с капитана на Лексу и обратно. Потом ещё раз. Как будто надеется, что при повторном просмотре картинка изменится и окажется, что это дурацкий розыгрыш. — Вы... вы что?! — наконец вырывается у неё. — Вы мне в напарники предлагаете... гадалку?! — Ещё раз так меня назовёшь, — голос Лексы звучит ровно, скучающе, но с явной угрозой под ленивой интонацией, — я тебя ударю и не посмотрю на то, что ты женщина. Кларк резко разворачивается к ней. — Ещё и хамка. Вы посмотрите на неё! — она всплёскивает руками. Потом тычет пальцем в сторону Лексы. Пытается вразумить начальника. — На ней наручники! Она преступница! Её взяли с поличным на закладках! У неё, наверное, куратор в даркнете, и она сейчас сидит и придумывает, как сбежать при первой возможности! А вы хотите, чтобы я взяла её в напарники?! В КОНСУЛЬТАНТЫ?! — Перестань повышать на меня тон, Гриффин. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Но даже это не позволяет тебе ТАК говорить со мной. — Мисс Родс, я... — На тебе и так пятнадцать пропавших и пять убийств, — отрезает капитан ледяным тоном. — У нас в департаменте завал. И ты отказываешься от напарника. Работаешь в одиночку. Но ты ДОЛЖНА принять сейчас мою помощь, ясно? Я твой начальник. Или ты хочешь, чтобы я сняла тебя с дела Уильямсов и передала его Мастерсу? У него своих висяков двенадцать, и он их не закроет никогда. Да кто ты такая вообще, Гриффин?! Самая умная?! — И поэтому вы предлагаете мне в помощницы ЕЁ?! — Кларк в явном недоумении. Она совсем не знает, как реагировать. Может она спит? — Гениальное решение проблемы! Просто гениальное! Я пообещала шефу уложиться в сроки расследования. Я пообещала семьям, что найду виновных. Я справляюсь одна. Мне не нужно... ЭТО! — ЭТО МОЙ СЫН, ГРИФФИН, — голос капитана разбивает воздух в кабинете на осколки. Такой силы, такой боли, такой ярости Кларк не слышала от неё никогда. — Мой сын пропал. Мой единственный сын. И если есть хотя бы один шанс найти его раньше, чем... чем что-то случится... я уверую даже в бога. Ты меня поняла!? Тишина. Густая. Звенящая. И в этой тишине раздаётся сухой, как выстрел, голос Лексы: — Его нет. Все оборачиваются к ней. Она сидит на диване, смотрит куда-то в стену, и лицо у неё — с насмешкой. Словно она зритель в цирке. — Но ты же есть, — отрезает Родс. — Бога нет, — Лекса переводит взгляд на капитана. — Есть дьявол. Так что молиться бесполезно. Но найти вашего сына я могу. — Она поднимает скованные руки и чуть трясёт ими. — Может, снимете наручники? Кларк переводит взгляд с Лексы на капитана и обратно. В её голове это не укладывается. Вообще. Это сон. 100%. Цирк. Театр! Она детектив отдела по розыску пропавших, она работает с фактами, с уликами, с доказательствами. А не с этим... не с этим цирком. — Эта психованная меня с ума сведёт. Почему вы верите в это? Давайте не будем сходить с ума! Но капитан уже не слушает. Она идёт к двери. На пороге оборачивается — и Кларк видит её лицо. Не маска капитана. Не командир. Просто женщина. Просто мать. Измученная. Отчаявшаяся. Готовая на всё. — Она теперь твоя ответственность, Гриффин. Найди моего сына. Любой ценой. Дверь закрывается. Тишина. Кларк и Лекса смотрят друг на друга. В комнате как будто воздух становится плотнее. Никто не говорит. Никто не двигается. Две женщины, которых жизнь столкнула лбами в четыре часа утра при самых идиотских обстоятельствах. Лекса смотрит на Кларк. На форму. На значок. На усталые глаза. На линию челюсти — Кларк сжимает зубы так, что желваки ходят под кожей. Злится. Не верит. Считает Лексу шарлатанкой. Но где-то глубже, под слоями злости и недоверия — страх. Не за себя. За мальчика. За Ноа. За капитана. Кларк — хороший коп. Она правда хочет помочь. Она правда хочет найти. Просто не умеет просить о помощи. И странно. Лекса чувствует всё это — но не впитывает. Не проваливается. Не захлёбывается чужой жизнью. Впервые за эту ночь. Впервые за долгое время. Рядом с Кларк тихо. Как будто кто-то выключил радио, которое годами орало у неё в голове на максимальной громкости. Как будто Кларк — зона молчания. Пустота в эфире. Лекса хмурится. Не понимает. Потом выбрасывает из головы — слишком устала, чтобы анализировать. Потом Кларк шумно выдыхает и произносит одно слово: — Сука. Лекса усмехается. Чуть заметно. Уголком рта. — Какие мы нежные, детектив. — Заткнись, — Кларк подходит к дивану и достаёт ключи от наручников. — Я сниму это. Но если ты попробуешь сбежать... — Я не сбегу. Я уже сказала. — ...я тебя найду и переломаю все конечности. И будет хуже. Намного хуже. — Я не сомневаюсь, — Лекса отодвигается в угол дивана, подальше от Кларк. — Но без касаний. Ключи давай. Я сама. — Что? — Без касаний, Гриффин. Брось ключи. — А если я коснусь!? — дерзит Гриффин. — Узнаю, как ты утром пыжилась на толчке! Не очень приятное зрелище — я уверена. Ключи, сюда! Кларк застывает. Открывает рот. Закрывает. В глазах — смесь ярости и чего-то ещё. Чего-то, похожего на суеверный страх. Она не верит в экстрасенсов. Она вообще ни во что не верит, кроме фактов. Но эта девка только что назвала имя сына капитана, не зная его. И это факт. Кларк его пока не объяснила. Она бросает ключи на диван. Лекса ловит их скованными руками — неудобно, но ловко. Открывает один браслет. Второй. Растирает запястья. Там, где был металл, теперь красные полосы. Завтра будут синяки. — Знаешь что, гадалочка, — Кларк скрещивает руки на груди, — очень удобно — избегать наказания враньём. Вот только это низко. Очень низко — вешать лапшу на уши отчаявшемуся человеку. У капитана сын пропал. Понимаешь? Она на грани. А ты сидишь тут и... — Иди нахуй. — Докажи мне. — Иди. на. хуй. — Ну вот. Я так и думала, — Кларк разводит руками и криво усмехается. — Шарлатанка. Сейчас ты скажешь, что тебе нужно время, что звёзды не сошлись, что аура грязная, и свалишь в закат при первой возможности. Лекса смотрит на неё. Долго. Тёмные глаза. Бездонные. Уставшие до смерти. Она не обязана ничего доказывать. Не обязана оправдываться перед этой упрямой женщиной с её значком и комплексом спасателя. Но что-то в голосе Кларк — не просто злость. Там разочарование. — Моё дело найти этого пиздюка, — говорит Лекса ровным голосом. — Твоё — следить, чтобы я, блять, не сбежала. Убери эти сраные наручники с глаз долой. Или я вообще ничего не буду делать. И можешь возвращать меня Гуверу. Только тогда ты капитану в глаза не посмотришь. А тебе смотреть. Ты ей не чужая. Я видела. — Ты — никто, чтобы ставить мне условия, — голос Кларк звучит глухо. — Детектив, мать его, Гриффин. Тебе не нужна я, мне не нужна тюрьма. Всего одно дело — и мы обе свободны. Ты можешь и дальше работать в одиночку. Можешь закрывать свои десятки висяков. Можешь строить из себя крутого копа, которому никто не нужен. Но у тебя нет идей по Ноа. У тебя вообще ничего нет. Иначе ты бы сейчас не стояла здесь. И капитан не хваталась бы за соломинку. Так что давай без этого. Кларк открывает рот. Закрывает. Потом говорит: — Это ты типа меня сейчас прочитала? Очень убедительно, молодец. Я почти поверила. — Я просто внимательно слушала твоего начальника. В отличие от некоторых, — фыркает Лекса. Она не читала Гриффин. И не собирается марать руки. Ей хватило дерьма за сегодняшнюю ночь. — И как ты будешь его искать? — Кларк саркастически приподнимает бровь. — Мне купить свечей и карты Таро? Или, может, хрустальный шар? У меня есть знакомая в эзотерической лавке, сделает скидку. Лекса стискивает зубы. Желваки ходят под кожей — точно так же, как у Кларк минуту назад. Как же заёбывают тупые люди. Как же хочется свободы. Как же хочется, чтобы её просто оставили в покое. — Свечей не надо, — произносит она ледяным тоном. — Просто сон. Ей насрать на Кларк. Пусть не верит. Лексе то что! Она хочет просто выполнить свою часть сделки и свалить. Но урок усвоен — наркотики не её. Она встаёт с дивана. Ноги держат плохо — её шатает. Но она стоит. Смотрит на Кларк снизу вверх — Кларк выше на полголовы. Но взгляд у Лексы такой, будто это она здесь главная. Кларк смотрит на неё в ответ. Долго. Очень долго. Взвешивает. Думает. Просчитывает. В её голове — гул голосов. Капитан: «Найди моего сына». Шеф: «Сроки, Гриффин». Жертвы: «Найди его. Найди его. Найди». — Что стоишь. Поехали, — приказывает Лекса. — Куда? — К тебе. Надеюсь, у тебя дома есть раскладушка. А то где ты спать то будешь.