Beautiful Darkness

      Ночь, не чем не примечательная. Но почему именно она, именно эта липкая, душная ночь первой приходит мне на ум, когда я пытаюсь вспомнить начало? Это случилось так давно, что я уже сбился со счета. Не пойми меня превратно. Я не пытаюсь врать или приукрасить. Просто память — штука до боли избирательная. Она выталкивает на поверхность не хронологию, а запахи и ощущения. Запах дешевого кондиционера для белья в чужом подъезде и холод, пробирающий до самых костей.              Хорошо. Я продолжу, раз уж начал.              Ночь. Я уже совершенно обыденно, на автомате, выхожу покурить на улицу из шумного бара. Тяжелая дверь, обитая дерматином, с чавкающим звуком выпускает меня из душного нутра. Внутри людное место. На танцполе нечем дышать от разгоряченных тел и сладковатой вони пролитого пива, смешанной с потом. Коктейли там, честно говоря, отстойные — вода с сиропом за цену хорошего виски. Но мне там нравится. Точнее, нравилась анонимность этой толпы. Оттуда глухо доносится музыка, что-то современное, с надрывным, воющим басом, слов которого мне сейчас уже не разобрать, да и не хочется. Я в этом шуме растворяюсь, как кусок сахара в кипятке.       Таких, как я, здесь много. Одиноких искателей чужого тепла на несколько минут. Мы не знакомимся, не обмениваемся номерами, мы просто существуем рядом, касаясь плечами, но не душами.       Стреляю сигарету у прохожих — пару, что стоит у входа, нервно прижавшись друг к другу, будто боятся, что их разлучит пошлый, пьяный ветер.       — Огоньку не найдется? — спрашиваю, и мой голос звучит хрипло даже для меня самого. Парень в модной, но уже помятой рубашке оборачивается. Глаза у него стеклянные, счастливые. Девушка смеется, запрокинув голову, и в свете фонаря я вижу блеск её зубов и капельку помады на верхней губе.       — Держи, братан, — парень протягивает зажигалку, дешевую, прозрачную, с кусочком фитиля внутри. — Тяжелый вечер?       — Обычный, — пожимаю плечами, прикуриваю, и табачный дым впервые за несколько часов наполняет легкие чем-то, кроме спертого воздуха и чужого пота. — А вы как?       Они, внезапно, начинают рассказывать. Сразу, без паузы, будто только и ждали, что кто-то задаст им этот ничего не значащий вопрос о вечере.       — Мы тут снимаем хату на Юго-Западной, — тараторит девушка, поправляя выбившуюся прядь. — Хозяин — мудак редкостный, трубы текут, а он говорит «сама виновата, закрутила не так». Я ему тогда: «Вы бы, Роман Сергеевич, сначала научились унитаз чинить, а потом учить меня, как краны крутить». Представляешь?       — А у меня на работе… — подхватывает парень, почесывая затылок. — Начальник, старый хрыч, вчера вызвал коврик. Говорит, план не выполнили. А какой план, когда серверы легли на три дня? Где логика? Я говорю ему, а он: «Меня не интересуют оправдания, Данечка». Данечка! Он меня по имени-отчеству только когда уволить собрался. В прошлый раз так и было.       Он замолкает на секунду, хлопает меня по плечу — тяжело, по-свойски, будто мы век знакомы.       — Слушай, братан, — глаза у него становятся вдруг серьезными, даже страдальческими, как у пьяного философа у ларька с шаурмой. — Я тебе что скажу. Ты мужик. Я мужик. Не будь как мой начальник. Не будь тем мужиком. Понял? Жизнь — она простая. Хочешь что-то — бери. Не хочешь — не бери. Но если взял — терпи. А если не терпится — меняй. Но не ной. Никогда не ной. Это главный совет. Запомнил?       Он смотрит на меня с надеждой, будто только что открыл мне истину, сопоставимую с теорией относительности.       — Я тебе по-дружески, — добавляет он. — Ты хороший. Я чувствую. У тебя глаза добрые. Не как у тех… которые…       Они смеются, заливисто и чуть истерично. Я киваю, делаю затяжку и понимаю, что меня это просто не трогает. Мне физически больно их слушать. Будто каждый их звук — песок, который сыплется мне в уши, такой тяжелый и бесполезный.       Хотя, честно, я их об этом не просил. Слова лились рекой, неудержимой и мутной. О прошлом — как они романтично познакомились в поезде, и она забыла свой телефон, а он догонял вагон на конечной. О деньгах — как взяли ипотеку, и теперь полжизни будут выплачивать за двушку с текущими трубами. О сексе — куда же без этой липкой темы. Парень что-то шепнул девушке на ухо, она покраснела даже под слоем тонального крема и шутливо ударила его по плечу.       Забавно было их слушать. Правда. Забавно внимать советам людей, которым ты никогда не последуешь, глядя в их пустые, счастливые пьяные глаза. Время шло вязко, как старая патока. Диалог превратился в тупую болтовню. Я смотрел на их губы, двигающиеся, живущие своей отдельной жизнью, и слышал только шум в своих ушах.       «Как же это все бессмысленно, — подумал я, докуривая сигарету до самого фильтра, обжигая пальцы. — Они рассказывают, а я слушаю. Но никто из нас никого на самом деле не слышит. Просто заполняем пустоту. Правда. Одну лишь Пустоту».              И вдруг мне стало невыносимо скучно. Не так, когда просто неинтересно. А так — почти физически тошно. Горло сжалось, во рту появился металлический привкус, как бывает перед тем, как вырвет. Их смех, который еще минуту назад казался безобидным, теперь просто раздражал.       Я не прощаясь развернулся. Просто сделал шаг в сторону, потом второй, третий. Сигарету — окурок — бросил под ноги, даже не затушив, пусть себе тлеет на потрескавшемся асфальте.       — Эй, бро! — окликнул меня парень. — Ты куда? Мы же не договорили!       — Давай, — бросил я, не оборачиваясь.       — Странный он какой-то, — услышал я голос девушки, полный искреннего недоумения. — Мы ему душу открыли, а он…       Я не услышал, что дальше. И не хотел.              На такси денег не было. Не подумай, я не бедный. Просто спустил всё до последней купюры там, внутри, под мигающий свет стробоскопа. Ноги ступают по асфальту тяжело, будто я и правда сто лет здесь не ходил, будто земля не хочет меня отпускать. Свет из окон квартир льется на тротуар мутными желтыми лужами, и в этих лужах мелькают тени прохожих, которые решили так же, как и я, проветрить головы. Они не давали мне повода подумать, что я совсем один. Но мысли пробивали броню напускного спокойствия, пока я гулял по старым, давно ставшим родными улицам.       Вот футбольное поле. Сейчас — пустырь с вытоптанной травой и единственным ржавым остовом ворот, похожим на скелет доисторического чудовища. Здесь я нашел своих первых друзей. Детская площадка со сломанной перекладиной качелей, которая теперь торчит в небо, словно указывающий в пустоту перст. И, конечно, подъезды. В каждом — своя история. Кто-то здесь целовался в темноте, кто-то прятался от родительского ремня, кто-то впервые попробовал сигарету и кашлял так, что из глаз летели искры. Это темные пасти, пахнущие сырой штукатуркой и кошками.       Проходя мимо облупленной пятиэтажки, я остановился ровно напротив одного подъезда. Ноги сами вросли в тротуарную плитку. Свет над козырьком даже не моргал, он просто не горел. Черный провал двери, приоткрытой на ширину ладони.       «Ничего не изменилось, — пронеслась мысль где-то на периферии сознания, ленивая и теплая. — Хотя баба Нина доделала своих лебедей из шин. Интересно, как она сейчас поживает?»       Мысль была искренней, но легкой, как пух. Я даже улыбнулся в темноту. Только я хотел оттолкнуться ногой и идти дальше, прочь от этого места, как дверь подъезда с мерзким, протяжным скрипом отворилась шире. Наружу, в холодный воздух, шагнул силуэт.       Дедушка. Старый, сгорбленный, в растянутом трикотажном свитере и стоптанных тапках на босу ногу.       — Марик, — голос его прозвучал сухо, как шорох пересыпаемой крупы. — Не узнал тебя. Ты так вымахал.              Я вздрогнул. Я не помню этого лица. Откуда он знает это имя? Меня так звали только в детстве. Во дворе.       — Что-то я тебя так давно не видел, — продолжал он, не мигая глядя куда-то сквозь мое плечо. — Ты так сильно повзрослел. Я помню, как ты малым тут бегал. Все во дворе слышали, как ты сухари свои жуешь. Хрум-хрум. Не молчи, рассказывай.       Его лицо было в глубоких тенях, но я разглядел сетку лопнувших капилляров на носу и странную, застывшую полуулыбку.       — Привет, дед Игнат, — выдавил я, чувствуя, как пересохло в горле. — Прости, не узнал. Да вот... погостить приехал. Думал, может, знакомых увижу. Узнать, как они... Может, слышал что?       Дед Игнат покачал головой. Движение было медленным, как у старой куклы.       — Да много чего произошло, — прошамкал он. — А мальца вроде тебя со мной редко болтают. Так что я вряд ли знаю, что тебе нужно. Вот, например... смотри внимательно.       Он резко, совсем не по-стариковски, выбросил вперед костлявую руку с узловатыми пальцами, указывая куда-то вниз, в темноту у фундамента дома. Я опустил взгляд.       — Видишь? — его голос стал ниже, в нем появилась вязкая, давящая вибрация. — Видишь этот осколок от барьера? Трещина. Её не заделывают. Потому что на бетоне пятно. Странное такое пятно, черное, будто въелось навечно.       Я сглотнул. В воздухе вдруг остро запахло не подъездной плесенью, а чем-то сладковатым и гнилым. Желудок сжался в ледяной ком.       — Тут труп нашли, Марик, — прошептал дед Игнат, и его полуулыбка превратилась в жуткий, беззубый провал рта. — А знаешь, чей?       Пауза повисла такая густая, что в ней можно было утонуть. Свет в окнах домов позади меня вдруг показался невероятно далеким, ненастоящим. Дед Игнат сделал маленький, шаркающий шаг ко мне, и его тапок чавкнул по мокрому асфальту.       — Твой, Марик. Твой.