Леди Бланш и мистер Грей

В подземелье ратуши Вортимера время текло иначе. Здесь не было утра и вечера. Здесь царил вечный полумрак. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом плесени и ржавчины. Гидеон сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он уже давно перестал считать часы. Серая крыса прошмыгнула в углу, но он даже не повернул головы. Он думал о Робин, о Финне, о том, как глупо всё обернулось, и о том, что он, возможно, увидит дневной свет только в день повешения. И тут из-за стены донеслись еле слышные всхлипывания. Гидеон обратился в слух. Звуки исходили из камеры, где держали леди Бланш. Гидеону так и не довелось увидеть ее в человеческом обличье. Но он живо представил, как она сидит несчастная и измученная. И на его глазах тоже выступили слезы, так всегда бывало, когда он представлял себя на месте другого. Он прильнул к стене, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить стражу: — Леди Бланш? Вы здесь? Вы слышите меня? Плач стих. Повисла напряжённая тишина. Потом он услышал её голос, такой несомненно принадлежал красивой молодой особе: — Убирайся. Гидеон замер. Он явно не ожидал подобного ответа. — Я… я просто хотел узнать, всё ли с вами в порядке. — В порядке?! — её шёпот дрожал от гнева. — Ты спрашиваешь, в порядке ли я? Я в тюрьме, на мне цепи, меня будут судить как ведьму и повесят, или ещё что похуже придумают. И ты, с твоей… с твоей девицей… смеешь спрашивать, в порядке ли я? — С моей девицей? Я здесь один, госпожа. — Я вас видела вдвоем. Сначала думала, что ты другой, лучше, чем прочие женихи. А ты... — Я не имел намерения на вас жениться, леди Бланш... — Я уже это поняла. А что ты тогда хотел? Гидеон вздохнул и задумался. Действительно, а что он тогда хотел? Но леди за стеной ждала ответа, и он вопреки своей привычке решил сказать правду: — Мы с моей подругой хотели вас обокрасть... Но позже я... не знаю, что я хотел. — Так и знала. Никому нельзя доверять... — Простите меня, я лишь слабый человек. Бланш не ответила. Долгая тишина, в которой слышно было только, как она тяжело дышит. Наконец, она выдохнула, и голос её стал глуше, будто она прижималась лицом к стене: — Они надели на меня ошейник. Гидеон нахмурился: — Ошейник? — Серебряный, — её голос дрожал, — с выгравированными псалмами. Он… он не даёт мне превратиться. Я чувствую его постоянно. Он жжёт, как огонь, даже когда не двигаюсь. А когда пытаюсь призвать свою вторую природу… — она замолчала, с трудом сглатывая. — Боль такая, будто мне в горло вбили раскалённый гвоздь. Гидеон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Это зверство, — прошептал он с такой холодной яростью, какой она от него не ожидала. — Они звери... Хотя я даже о зверях не могу судить столь строго. — Мне больно, — прошептала Бланш. — Я не могу спать, не могу думать… Я даже плачу от боли, а это так унизительно. Она замолчала, и Гидеон услышал, как она судорожно вздохнула. — Знаешь, — добавила она с горькой усмешкой, — вчера я думала, что ты другой. Что ты… что ты не такой, как все эти охотники за приданым и фанатики. А оказалось, что ты просто очередной проходимец. Только более красноречивый. Гидеон хотел возразить, но понял, что любые слова сейчас прозвучат как оправдания. Он прижался лбом к стене и ответил: — Но я здесь, рядом с вами, в той же тюрьме, и меня тоже повесят, если им вздумается. У меня нет причин лгать сейчас. Она всхлипнула и спросила: — Зачем ты пришёл в ратушу? — Чтобы спасти вас, — ответил он. — Зачем? — Потому что... я не могу оставить в беде кошку или красивую девушку... — Ты меня не видел в человеческом обличье. — Мне и не надо, чтобы понять, что вас надо спасать. В темноте было слышно, как она задержала дыхание. — Опять игры и обман, — прошептала она, но в голосе уже не было прежней злости. — Не находите, что ставки в этой игре высоковаты? Повисла долгая пауза. Гидеон слышал, как она шевелится, наверное, пытается сесть удобнее, и вздыхает от боли, когда ошейник касается кожи. — Мне нужно отвлечься, — наконец сказала она. — Если я буду думать только об этом всём, я сойду с ума. Расскажи что-нибудь.

***

В большом особняке сэра Генри Эшбриджа, что стоял на тихой улице недалеко от Сент-Джеймса, маленький Гидеон впервые почувствовал, что такое сытость и чистая постель. Сэр Генри, строгий, но справедливый джентльмен, взял его в дом как слугу и компаньона для своего единственного сына Эдварда. Мальчики были почти ровесниками, но разница между ними бросалась в глаза с первого взгляда. Гидеон был красивее и умнее, и обладал природной грацией уличной кошки. Он двигался бесшумно, улыбался обезоруживающе и запоминал всё с первого раза. Эдвард же рос тяжеловатым, медлительным и злым от постоянного сравнения. Старый господин души не чаял в новом мальчике. Он лично проверял его успехи в латыни и фехтовании, заказывал для него одежду не хуже, чем для родного сына, и часто сажал Гидеона рядом с собой за ужином. В доме начали шептаться. Слуги переглядывались и говорили, что «молодой мистер Гидеон, похоже, не просто найдёныш». Ходили упорные слухи, что он — внебрачный сын сэра Генри от какой-то лондонской красавицы. Сам Гидеон никогда не осмеливался спросить об этом у своего доброго покровителя. Так прошло почти десять лет. Гидеон вырос в красивого обаятельного юношу, который затмевал наследника во всём. Эдвард ненавидел его всё сильнее. А потом в дом пришла оспа. Она уложила в постель всех, кроме Гидеона, который успел переболеть ей в детстве. И когда зараза ушла, сэр Генри так и остался лежать в постели, откуда его перенесли в могилу. У Эдварда после нее все лицо осталось покрытым шрамами и рытвинами. Он больше не мог терпеть у себя дома этого выскочку-простолюдина. Молодой господин потребовал, чтобы Гидеон немедленно убирался на все четыре стороны. Ему было семнадцать. За спиной ничего, кроме умения нравиться и острого ума. В тот же вечер его позвала вдова покойного — леди Элизабет. Ей было за пятьдесят. Некогда красивая женщина, ныне жеманная старуха в парике и щедро напудренная, чтобы скрыть следы своей неправедной жизни. Она закрыла дверь своей гостиной, налила Гидеону вина, испытующе посмотрела на него: — Ты можешь остаться. — Но как же ваш сын? Она подошла ближе, коснулась пальцами его щеки: — Я была добра к тебе все эти годы. Теперь будь добр ко мне. И я позабочусь, чтобы ты ни в чём не нуждался, и чтобы мой дорогой сын смирился с твоим присутствием. Гидеон долго молчал. За окном шёл холодный лондонский дождь. У него не было ни денег, ни покровителей, ни будущего. Он медленно кивнул: — Как пожелаете, миледи. Он слился с госпожой в своем первом в жизни поцелуе. А буквально несколько мгновений спустя и лишился девственности прямо в этом же кабинете, на шкуре медведя. Это было не так ужасно, как могло показаться. Леди Элизабет будто вновь помолодела и одарила его такой страстью, какую не способна дать иная юная девушка. Так началась его новая жизнь. Поначалу Гидеон думал, что сможет это вынести. Леди Элизабет действительно была щедра: красивые одежды, хорошая еда, денежные подарки. Но очень скоро он понял, что стал её любимой живой игрушкой. Сначала она требовала его только по ночам. Потом стала звать и днём. А спустя несколько месяцев начала приглашать «на чай» своих престарелых подруг — таких же богатых вдов и скучающих аристократок. Старые, напудренные, увешанные драгоценностями вдовы и дамы полусвета собирались в гостиной леди Элизабет на вечерние посиделки. Они пили шоколад, сплетничали и откровенно рассматривали Гидеона, будто он был выставленным на продажу жеребцом. Леди Элизабет гордо представляла его: «Мой протеже, дорогие, такой умный и послушный мальчик». Некоторые из гостей просили леди об услуге, чтобы юноша погостил у них дома. И добрая хозяйка никому не отказывала. Тогда Гидеону приходилось ублажать хозяйку дома, где он был гостем. Впрочем, они дошли до такого бесстыдства, что время от времени развлекались с ним прямо во время посиделок у леди Элизабет. А прочие собирались и смотрели на происходящее, будто театральное представление, и даже хлопали в ладоши. Однажды ночью, когда леди Элизабет особенно усердно развлекалась с ним в присутствии двух своих подруг, юноша не выдержал. На следующее утро он собрал небольшой узелок и попытался уйти через чёрный ход. Но у ворот его перехватили двое лакеев, которые следили за ним. Его привели обратно в комнату, и леди Элизабет, гневная и бледная, сказала ему холодно: — Ты никуда не уйдёшь, мой дорогой. Ты — моё сокровище, и я слишком дорого заплатила, чтобы потерять тебя. Если попытаешься ещё раз, я прикажу запереть тебя в комнате, где ты будешь ждать, когда я соизволю тебя посетить. Он не поверил ей до тех пор, пока на следующий день ему не принесли завтрак в комнату, а дверь заперли снаружи. В комнате была кровать, стол, стул и маленькое окно, выходившее в глухой внутренний двор. Ему не давали свечей, чтобы он не мог сжечь засовы. Только пищу и воду. Так он провёл две недели. Леди Элизабет приходила к нему по ночам, иногда одна, иногда с подругами. Они смеялись, пили вино, и Гидеон должен был развлекать их, иначе его оставляли без еды. Он научился улыбаться, когда внутри всё кипело от ярости, и говорить ласковые слова, когда ему хотелось задушить их всех. Однажды ночью, когда Гидеон лежал без сна, прислушиваясь к звукам старого дома, он услышал странный шум. Тонкий, осторожный скрип. Кто-то двигался по коридору. Потом лёгкое царапанье у его двери, и дверь тихо открылась. Незнакомец проскользнул внутрь, бесшумный, как тень. Гидеон замер, изображая сон. Он слышал, как незваный гость шарит по его вещам. Впрочем, тут таинственного вора ждала неудача, потому что всё ценное леди Элизабет забрала после неудачной попытки побега. Тихий голос, полный разочарования, пробормотал: — Да тут даже медяка нет… Гидеон медленно сел на кровати и сказал в темноту: — Если ищешь золото, ты не туда залез. Сокровищница хозяйки в кабинете, под половицей у камина. Я видел, как она прятала туда шкатулку. Фигура замерла. Блеснул клинок — вор выхватил нож и шагнул к кровати. — Ты кто такой? — прошипел угрожающий шёпот. — Если врёшь, я перережу тебе глотку прежде, чем успеешь пикнуть. — Я пленник в этом доме, и мне нечего терять, кроме собственных цепей, — ответил Гидеон спокойно. — Раз ты смог отпереть мою дверь, я выведу тебя к кабинету и покажу, где лежит шкатулка. Там несколько сотен гиней. Я видел её своими глазами. Вор хрипло усмехнулся: — Хочешь заманить меня в ловушку? — Если бы хотел, просто поднял бы шум. Здесь полно лакеев и несколько псов, тебе будет трудно скрыться. Я испытываю неприязнь к хозяевам, потому искренне хочу помочь тебе. Я знаю дом, как свои пять пальцев. Все ходы, все чёрные лестницы. Я проведу тебя так, что ни одна собака не гавкнет. Если я тебе не нужен, то давай каждый пойдет своей дорогой. Я убегу, поскольку ты любезно отпер мою дверь, а чем займешься ты, уже не моя забота. Повисла тишина. Только слышно было, как за окном шумит ветер. Потом вор, видимо, принял решение: — Веди. Но если попробуешь предать, я тебя прирежу, даже не моргнув. Гидеон поднялся, нащупал в темноте свои башмаки и бесшумно двинулся к двери. Вор последовал за ним. Они прокрались по тёмным коридорам, обходя скрипучие половицы, которые Гидеон выучил наизусть за долгие годы жизни в особняке. В кабинете леди Элизабет он остановился у камина, нащупал рукой шаткую половицу и легко приподнял её. Под ней действительно лежала тяжёлая дубовая шкатулка, обитая железом. Гидеон знал, что она не заперта, леди Элизабет слишком полагалась на свою охрану. — Она здесь, — прошептал он. Вор подскочил, схватил шкатулку, сунул её в мешок и уже хотел бежать, но Гидеон поймал его за руку: — Стой. Две трети твои, одна треть моя. Вор усмехнулся: — Я тебя прирежу и заберу все, как тебе такой дележ? — Тогда тебе не выбраться из дома, – пожал плечами Гидеон. – И вообще ты не похож на убийцу. Последнюю фразу юноша сказал наугад. Он, конечно, умел читать людей, но в случае вора он не видел даже его лица. — Я дам тебе несколько гиней, остальное моё, — ответил незнакомец. — Треть. Мне надо будет на что-то жить после побега, добрый сэр. — Я не добрый... И не... Не важно. Столкуемся, когда выберемся отсюда. Гидеон провел невольного сообщника через весь дом. Они выскользнули через чёрный ход, и никто не заметил их ухода. Только утром леди Элизабет нашла разграбленный кабинет и пустую комнату своего любимого пленника. Она подняла такой крик, что перебудила весь квартал, но кричать было уже поздно. А в это время на задворках Лондона, в сыром переулке, Гидеон и его неожиданный спаситель делили добычу. Он высыпал золото из шкатулки на грязную рогожу и насчитал почти триста гиней. — Не многовато ли тебе? — спросил вор. Гидеон подумал и ответил: — Я вовсе готов отказаться от своей доли. Но при одном условии. — Это при каком? — Ты возьмешь меня с собой и научишь всему. Я учился совершенно бесполезным наукам все эти годы. А те, что могут принести мне прибыль, обошли стороной. Меня восхищает твое умение проникать в чужие дома и брать то, что принадлежит таким, как мы, по праву. Я хочу быть вором! Вор искренне рассмеялся. Так сильно, что шляпа упала с головы, и Гидеон впервые смог увидеть его лицо. Это был совсем юный и симпатичный молодой человек со шрамом на щеке. — Юный барин решил поиграть в разбойника? Гидеон серьезно посмотрел в глаза новому знакомому и ответил: — Весь мир театр, в нем женщины, мужчины — все актеры. Вор вздрогнул от его слов: — Как ты догадался? — О том, что ты женщина? У меня особый кошачий нюх. Чувствую тонкий аромат, подобно тому, как коты чуют спрятанную рыбу. — Ладно, — ответила девушка. – Только без глупостей. Полезешь ко мне, отрежу твои... кошачьи шарики. Гидеон широко улыбнулся и церемонно поклонился девушке: — Меня зовут Гидеон Грей. — Робин... Робин Марш. Так они стали путешествовать вместе. Гидеон схватывал все на лету. Но оказалось, что его преимущество в другом. Он умел входить в доверие к людям, нравился женщинам. Потому после года воровства сообщники изменили тактику. Отныне Гидеон втирался в доверие к вдовам, получал от них богатые подарки и исчезал. Если вдова пускала его в свой дом, то они его еще и обчищали. Так они и жили, пока почтенную вдову Маргарет Хьюз не постиг удар, когда она застала этих двоих, уносящих ее ценности. И пока они не оказались в городе Вортимер.

***

— Захватывающая история, — сказала леди Бланш. — Словно одна испанская книга, что мне довелось читать. Гидеон прижался лбом к холодному камню, стараясь говорить как можно тише, чтобы не привлекать стражу: — И правдивая, леди. Я не солгал вам ни единым словом. Теперь вы знаете обо мне всё. На той стороне послышался шорох. Леди Бланш, видимо, попыталась сменить позу, но ошейник звякнул о цепь, и она тихо зашипела от боли. Помолчав, она спросила: — А где сейчас твоя подруга? Та, с которой ты путешествуешь? Гидеон вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Мы расстались. Поссорились, если точнее. — Из-за чего же? — Из-за вас, леди Бланш. — Он услышал, как она затаила дыхание. — Она сочла моё намерение спасти вас безрассудным и ушла своей дорогой. Мы не сошлись в том, что важнее: осторожность или честь. Бланш тихо, почти грустно рассмеялась: — После стольких лет совместных странствий вы так легко разошлись? Я думала, у таких, как вы, всё крепче. — Мы не раз ссорились, — признался Гидеон. — И даже расставались. Но всякий раз находили друг друга снова. Она — единственный человек, с которым я делю и хлеб, и опасность, и удачу. — Тогда почему же ты до сих пор не взял её в жёны? — спросила Бланш с искренним любопытством. Гидеон усмехнулся в темноту: — Она не желает даже слышать об этом. Мы с ней слишком разные, чтобы быть мужем и женой. Робин ищет лишь покоя и тихой жизни. Если бы я не был столь расточителен, она давно бы накопила денег, открыла бы трактир где-нибудь в глуши и жила бы в довольстве. Но, разумеется, одна. Она из тех женщин, что в гордости своей не терпят мужчину рядом. Я — редкое исключение. И, кажется, это её главная мука. Он помолчал и добавил уже тише, будто говоря с самим собой: — Но если я не выберусь отсюда, ей не придётся больше терпеть меня. Возможно, это к лучшему. За стеной тихо звякнули цепи и послышался тихий вздох. В коридоре раздались шаги. Видимо, пришло время допроса.