Леди Бланш и мистер Грей

Зал суда на втором этаже ратуши был мрачен и строг, как сама пуританская совесть. Тяжёлые дубовые панели, почерневшие от времени и дыма каминов, поглощали свет, и даже полуденное солнце, пробивавшееся сквозь узкие стрельчатые окна, казалось здесь бледным и больным. Длинный стол, покрытый вытертым зелёным сукном, за которым восседал судья Сайлас Виндфорд, походил скорее на алтарь. По правую руку от судьи стоял его сын Тристан. Его красивое лицо было искажено ненавистью. Секретарь суда, тщедушный человечек с очками на кончике носа, сидел на отдельной скамье, готовый стенографировать каждое слово. У стен застыли четверо стражников. В центре зала, на простом деревянном стуле с высокой спинкой, сидела леди Бланш Гринвуд. Руки её были скованы спереди тяжёлой цепью, а на тонкой шее поблескивал серебряный ошейник. Он был тесен — она то и дело чуть поводила плечами, будто пыталась сбросить его, но серебро лишь больнее впивалось в кожу. Бланш молчала, глядя в окно, за которым виднелось серое небо Вортимера. У стены, прикованный к железному кольцу в полу, сидел Гидеон Грей. Камзол его был изорван, на голове не было парика, а на щеке алел свежий кровоподтёк. Юноше тоже не было дела до суда. Он жадно любовался леди Бланш, которую впервые видел в человеческом облике. Она излучала красоту, которая останавливает дыхание и заставляет забыть о цепях, о тюрьме и о самой смерти. Светлые, почти белые волосы струились по её плечам и спине. Казалось, что даже при свете дня они мерцают лунным серебром. Лицо её было бледным, но не болезненно, а скорее фарфоровым, как у статуэтки, которую заботливая рука вынесла из тени на свет. Тонкая шея с изящным изгибом, талия, маленькие руки: всё в ней было выточено с величайшим искусством, словно природа воплотила в ней все свои лучшие замыслы. Гидеона удивляло, что даже в человеческом виде ее лицо сохраняло кошачьи черты: треугольная форма, большие голубые глаза миндалевидной формы и маленький аккуратный носик. Цепи, грубо охватившие её запястья, не портили этого совершенства. Напротив, они лишь подчёркивали её звериную грацию, с которой она сидела на жёстком стуле, чуть склонив голову и глядя в окно, будто там, за серым небом Вортимера, ждало её что-то такое, что никакой судья не мог у неё отнять. Гидеон краем глаза заметил, что и Тристан, несмотря на напускной гнев, тоже невольно любуется подсудимой. — Леди Бланш Гринвуд, — голос Сайласа Виндфорда прозвучал сухо, будто скрип пера по бумаге. — Перед вами законный суд города Вортимера. Вы обвиняетесь в колдовстве, сношении с дьяволом, обмане добрых христиан и наведении порчи. Именем Его Величества короля и Святой Церкви Англии я требую, чтобы вы отвечали на мои вопросы. Ваше молчание будет сочтено за признание вины. Бланш медленно повернула голову и посмотрела на судью. В её глазах не было страха. Усталость и лёгкое презрение, какое бывает у кошки, когда она наблюдает за мышью, которая слишком долго и бессмысленно суетится. Она не произнесла ни слова. Сайлас нахмурился, перевернул несколько листов и продолжил: — Согласно записям прихода Святого Кутберта, вы появились в Вортимере ровно пять лет назад. До этого времени вашего имени нет ни в одной церковной книге, ни в реестрах города, ни в метриках. Никто не знает, где вы родились, кто были ваши родители, и каким образом вы стали наследницей состояния. Извольте объяснить. Бланш отвела взгляд. Она смотрела теперь на свои скованные руки, и под пальцами её чуть подрагивала цепь. Она дышала ровно, но её плечи, её спина, даже то, как она сидела, — всё в ней было настороженным, готовым к прыжку. Тристан не выдержал. Он шагнул вперёд, и голос его зазвенел от возбуждения: — Господин судья, позвольте мне! Я читал труды епископа Хопкинса и трактат «Молот ведьм»! В подобных случаях колдуньи часто отпираются, но их выдаёт тело. Я прошу разрешения… Сайлас резко поднял руку, останавливая его. Его лицо слегка исказилось — то ли от досады, то ли от раздражения. — Тристан, — сказал он ледяным тоном, — «Молот ведьм» — это папистский вздор! В Англии он не может быть руководством для суда. И если ты будешь цитировать католические трактаты в моём зале, я попрошу тебя покинуть его. Тристан вспыхнул. Щёки его залились краской, но он сдержался, опустив глаза: — Прошу прощения, господин судья. Я лишь хотел сказать, что… — Ты хотел сказать, что читал книги, которые не должен был читать, — отрезал Сайлас. — У нас суды руководствуются Актом о колдовстве 1604 года, а не инквизиторскими бреднями. Секретарь начал было записывать, но судья покачал головой. Клерк быстро скомкал лист и достал новый. Сайлас выдержал паузу и снова обратился к Бланш: — Леди Гринвуд, я повторяю вопрос. Кто были ваши родители? Где вы родились? Бланш ничего не ответила. Только чуть склонила голову набок и медленно облизнула губы кончиком языка. Язык был розовым и быстрым, как у кошки, пробующей молоко. Тристан сжал кулаки. Он не мог молчать. — Господин судья, — сказал он дрожащим голосом, стараясь говорить сдержанно, но торжество уже прорывалось наружу. — Вы видите сами. Она не человек. Она… она ведёт себя, как зверь. Обратите внимание на ее движения и мимику, люди двигаются иначе. Я уверен, что мы имеем дело не с женщиной, превращённой в кошку! — А с кем же тогда? — нахмурился Сайлас. — Позвольте показать вам, — смиренно ответил Тристан. Сайлас нахмурился. Однако сын бросил на него такой умоляющий взгляд, что он медленно кивнул. Тристан подошел к Бланш, она оскалила зубы и зашипела. Юноша, не обращая на это внимания, бесцеремонно приподнял волосы леди. Стражники побледнели, секретарь выронил перо, Сайлас сжал зубы. Под волосами, у самого основания черепа, где у человека должны быть обычные уши, виднелись два маленьких остроконечных треугольника, покрытых короткой белой шерстью и с розоватым нутром. Они чуть дрогнули, когда на них упал свет, как у настороженного зверя, улавливающего опасный звук. — Видите?! — воскликнул Тристан, отступая и указывая на неё дрожащей рукой. — Вы все видели! У нее кошачьи уши! Она не рождена женщиной, она создана колдовством! Её не было в церковных книгах, потому что она не человек! Та, что называет себя Бланш Гринвуд, — нечестивая помощница ведьмы, так называемый имп! Сайлас Виндфорд медленно поднялся. Движение его было тяжёлым, будто он нёс на плечах не только годы, но и всю тяжесть своего призвания. Он обошёл стол, и его туфли гулко стучали по дубовым половицам. Каждый шаг отдавался в тишине зала, где теперь никто не смел даже дышать. Секретарь застыл с пером в руке, стражники переглянулись, а Гидеон подался вперёд на своей скамье, забыв о собственных цепях. Сайлас остановился перед Бланш, осторожно потрогал ее кошачьи уши. — Имп, — сказал он тихо. — Никогда такого не видел. Обычно они имеют вид животного… Но как же эта старая ведьма преисполнилась в темных искусствах… Он перевёл дыхание, и в голосе его прорезалась сталь: — Ты была кошкой, — сказал он, обращаясь к Бланш, и голос его звучал, как приговор. — Ты не человек. Ты не имеешь права называть себя леди Гринвуд. Ты — тварь, созданная для служения дьяволу, и тебе не место среди людей. — Я никогда не притворялась человеком, — сказала Бланш. — Это все вокруг бросились за моим богатым приданным. Это вы все очень хотели, чтобы я была человеком, чтобы забрать меня и богатство моей… хозяйки. Гидеон сидел неподвижно, будто пораженный молнией. Он уже успел смириться, что белая кошка — это леди Бланш. Но чтобы наоборот? Он много слышал о разных чудесах, но сейчас видел величайшее из них воочию. — Значит, ты признаёшь, —продолжал Сайлас спокойным, почти ласковым голосом, — что ты не человек. Что ты — имп, фамильяр, созданный руками колдуньи. Это облегчает твою участь, дитя. Если ты расскажешь всё, что знаешь, церковь может проявить милосердие. — Милосердие… — фыркнула Бланщ. — Вы называете это милосердием, господин судья? Когда сажаете в цепи женщину только за то, что она родилась не такой, как вы? Когда травите её, как дикого зверя, и пытаетесь вырвать признание, которого нет? Это не милосердие. Это дешевый фарс уличных актеров. Сайлас нахмурился, но сдержал гнев: — Я задаю вопросы. И ты будешь отвечать. Кто ещё помогал леди Арабелле в её занятиях? Кто из жителей Вортимера посещал ваш дом? Кто приносил ей вещи, чьи имена я должен знать? Отвечай, и я, возможно, буду милостив. Бланш медленно облизнула губы и сказала: — Леди Арабелла никому не причиняла зла. Она лечила больных, принимала роды, помогала бедным. Те, кто приходил к ней, приходили за помощью, а не за порчей. Я не назову имён, потому что они не совершили преступления. — Преступления? — Тристан шагнул вперёд, голос его дрожал от праведного гнева. — Ты смеешь говорить о преступлениях, тварь?! Твоя хозяйка была ведьмой! Она убивала младенцев, травила скот, насылала болезни! И ты помогала ей! Ты была её глазами и ушами в этом городе! Бланш медленно повернула голову к Тристану. Её глаза сузились, и в них на мгновение мелькнуло что-то такое, отчего юноша попятился на полшага. — Если бы я была ее глазами, господин Виндфорд, — сказала она тихо, — я бы рассказала о том, как ты читал трактат о пытках и трогал при этом себя в срамных местах. Сайлас побледнел. Рука его дрогнула, и он схватился за край стола, будто земля уходила у него из-под ног. — Молчать! — его голос сорвался на крик. — Ты смеешь говорить непристойные вещи?! Я прикажу заковать тебя в кандалы и бросить в подвал, где ты будешь гнить до тех пор, пока не заговоришь! — Я уже в кандалах, господин судья, — ответила Бланш спокойно и с лёгкой насмешкой. — Меня осталось только сжечь на костре. — Мы не проклятые паписты, это только они сжигают. Ты будешь повешена! В зале воцарилась напряжённая тишина. Секретарь замер с пером, готовый записывать каждое слово, но Сайлас махнул рукой, и тот послушно опустил перо. — Хорошо, — он поднял голову. — Скажи мне другое. Являлся ли тебе дьявол? Принимал ли он облик человека или зверя? Давал ли тебе какие-либо обещания? Бланш замерла. Впервые за весь допрос она задумалась. Её взгляд стал отстранённым, будто она вспоминала что-то давнее, почти забытое. Потом она медленно покачала головой. — Дьявол никогда не являлся мне, — сказала она тихо. — Но я видела тех, кто ему служил. И они были не в моём доме. Они сидят в церкви на передних скамьях и вершат суд над невинными. Они сейчас передо мной! Сайлас сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Да как ты смеешь?! — спросил он ледяным голосом. — Её надо подвергнуть пытке! — заверещал Тристан. — Мы не можем… — вздохнул Сайлас. — Не можем, если речь шла бы о человеке, а мы уже установили, что перед нами кошка в человеческом обличье! Сайлас задумчиво коснулся подбородка: — Ты прав…

***

В подвал ратуши вели узкие каменные ступени, стёртые до блеска ногами бесчисленных узников. Сырость поднималась снизу, смешанная с запахом плесени, старого железа и чего-то кисловатого, что напоминало о страхе. Единственный факел в железном кольце чадил у входа и бросал прыгающие тени на стены в мокрых подтёках. Внизу Бланш ждала камера, которую в Вортимере называли «испытательной». Здесь не было окон, только голые каменные стены, покрытые вековой копотью. Посредине стоял массивный дубовый стол, прикованный к полу. На стене висели инструменты: клещи, тиски, верёвки, и всё это поблёскивало в свете факелов. Но самым страшным был не стол и не инструменты, а тишина. Звуки с улицы не проникали сюда. Стражники усадили Бланш на деревянный стул и приковали её руки к подлокотникам цепями, достаточно длинными, чтобы она могла двигаться, но недостаточно, чтобы освободиться. Сайлас остановился напротив неё, заложив руки за спину. Тристан стоял у него за плечом, и в его глазах горел холодный огонь предвкушения. — Я спрашиваю в последний раз, — сказал Сайлас, и голос его звучал ровно, почти устало. — Кто, кроме тебя, помогал леди Арабелле? Бланш гордо молчала. Сайлас вздохнул, будто очень сожалел о том, что сейчас произойдёт. Он кивнул стражникам: — Тиски. Стражник надел тиски на правую руку Бланш, зафиксировал их. — Последний раз, — сказал Сайлас. — Назови имена. Бланш молчала, глядя с вызовом в глаза Виндфорда-старшего. Сайлас кивнул. Стражник начал медленно поворачивать винт. Бланш закусила губу так сильно, что выступила кровь. Её спина выгнулась, но она не закричала. Только тихий, шипящий выдох вырвался из груди. — Имена, — повторил Сайлас. Стражник повернул винт ещё на оборот. Раздался едва слышный хруст. Бланш зажмурилась. Её дыхание стало прерывистым, и на лбу выступил пот, но она молчала. Только маленькие кошачьи уши под волосами вздрагивали от боли, прижимаясь к черепу. — Она не заговорит, — прошептал Тристан, шагнув ближе. — Она не человек. Будет выть и потеряет человеческий разум. — Тогда что же делать? — спросил Сайлас. Тристан повернулся к стражникам и махнул рукой: — Развяжите её руки. И принесите мою шляпу. Стражники переглянулись, но приказ выполнили. Сняли тиски, освободили запястья Бланш. Тристан подошёл к ней и сказал: — Привяжите ей руки к спинке стула. За спиной. И ноги привяжите к ножкам. Через несколько мгновений Бланш сидела привязанная, и руки её были вытянуты за спиной, так что грудь подалась вперёд, оголяя живот и рёбра. Тристан взял свою шляпу роскошным страусовым пером, которое ниспадало на левую сторону. Он зажёг ещё один факел и поднёс перо к огню, чтобы оно слегка нагрелось. Мягкие волокна сделались ещё более гибкими и нежными. Потом он медленно провёл пером по обнажённому животу Бланш. Она вздрогнула. Её тело среагировало раньше, чем разум: мышцы живота сократились, она дёрнулась, пытаясь уклониться, но верёвки держали крепко. — Что ты делаешь? — спросил Сайлас с лёгким замешательством. — Кошки не выносят щекотки. Это их слабость, — ответил Тристан. Он снова провёл шляпой по животу Бланш, медленно и дразняще. Она задёргалась, и из горла вырвался тихий сдавленный смешок. Её тело выгибалось, пытаясь ускользнуть от прикосновений, но верёвки держали мёртвой хваткой. — Нет… — прошептала она, и в голосе впервые послышался страх. — Не надо… Бланш теряла контроль. Боль только укрепляла ее в упрямстве, но от этого проклятого перышка её воля таяла, как снег на солнце. — Я… я не скажу! — выкрикнула она между приступами истерического смеха. — Никогда! — Тогда мы продолжим, — ответил Тристан с садистским удовольствием. Он провёл пером по её шее, по ключицам, по подмышкам. Бланш закричала. Она извивалась, пыталась укусить, вырваться, но верёвки держали крепко. В её голове плыли образы. — Стой! — выкрикнула она, задыхаясь. — Я скажу! Это был… камердинер! Старый Роберт! Он приходил за травами! Тристан остановился. На его лице заиграла холодная усмешка. — Роберт умер два года назад, имп. Ты пытаешься меня обмануть. — Он снова провёл пером по её животу. — Назови настоящее имя, или я продолжу до утра. Бланш зашлась в истерическом смехе, в котором слышались рыдания. Она уже не могла думать. Она чувствовала только это проклятое прикосновение, которое ломало её волю на части. — Не могу! — крикнула она, захлёбываясь смехом и слезами. — Пожалуйста… не могу… — Можешь, — прошептал Тристан, приблизившись к её уху. — Одно имя. Всего одно. И я остановлюсь. Бланш уже не контролировала себя. Она хрипло смеялась, а по щекам текли слёзы. Она как будто уже не соображала, где она, и что говорит. В голове осталась одна мысль, одно имя, которое она отчаянно пыталась удержать, но оно вырывалось, как дым между пальцами: — Ариэль! — Там… в доме… дух-дворецкий! В венецианском зеркале! Он служил Арабелле! Он всё знает! Он хранит секреты! Она замерла. Тяжело дышала, обливаясь потом. Её тело всё ещё подрагивало от пережитого унижения. Она медленно подняла голову, и в её глазах была такая пустота, что даже Сайлас на мгновение почувствовал что-то похожее на жалость. — Ты… — прошептала она, глядя на Тристана с ненавистью и с ужасом перед самой собой. — Ты заставил меня предать единственного, кто был мне дорог. Я надеюсь, ты сгоришь в аду за это. Тристан выпрямился, и в его глазах вспыхнул холодный торжествующий огонь: — Господин судья, вы слышали! Дух в зеркале! Мы должны немедленно идти в особняк Гринвудов и изъять это зеркало, пока оно не исчезло! Сайлас медленно покачал головой: — Это слишком опасно, Тристан. Мы не знаем, с чем имеем дело. Если это действительно древний дух… нам нужен священник. И отряд. Мы пойдём завтра, на рассвете. Тристан сжал кулаки. — Завтра будет поздно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Он может сбежать. Или успеть замести все следы! Как тогда при обыске, мы ничего не нашли. — Не смей мне перечить, — грозно рыкнул Сайлас. — Я сказал, завтра! Тристан склонил голову перед родителем, но в его душе бушевало пламя.