Мой хрупкий король

Элиас приглушенно вздохнул, проводя ладонью по запотевшему зеркалу. Пар от горячей воды осел на стекле густым молочным туманом, скрывая его отражение — словно сама вселенная намекала, что ему лучше не смотреть на себя слишком пристально. Но он всё равно вытер зеркало. Перед ним возник худощавый подросток с влажными чёрными волосами, которые, были убраны назад, капли с которых стекали по открытой спине. Телосложение также не вызывало восторгов, худой, с торчащими рёбрами и лопатками, ключицами из которых можно было пить воду, он выглядел хрупко и беззащитно. Не спасала картину даже неплохо развития мускулатура рук. Шрам на лбу, обычно скрытый под чёлкой, сейчас был отчётливо виден. Он больше не казался Элиасу просто странной отметиной — теперь это был знак, связанный с его печалью. Иногда ему чудилось, что шрам слегка покалывает, будто напоминая, в какую, на этот раз, непростую передрягу он попал. И только отчаянно горящие зелёные глаза — те самые, которые, как он теперь знал, были не точной копией глаз матери Гарри, а его собственными. Не зря даже у маглов говорят: «Глаза зеркало души». Элиас нервно усмехнулся, вглядываясь в отражение. Перед взором возник другой человек. Он был взрослее, на вид ему лет 25, но что взять с волшебников? Они в преклонном возрасте могли выглядеть молодо. Мужчина из воспоминаний был красив, той простодушной красотой, что вызывает улыбки и дружеские похлопывания по плечу. Его волосы, пшеничного цвета, падали на лоб с нарочитой небрежностью, слегка завиваясь на концах. Лицо, несмотря на мягкие и плавные черты, притягивало внимание своими пронзительными глазами, которые, лучились дружелюбием и теплом, скрывая в глубине своей зелени острый, оценивающий взгляд. Он был из тех, вокруг кого собирались люди — громкий, обаятельный, с улыбкой, которая заставляла даже самых осторожных расслабиться и потянуться к бокалу. Его смех гремел, как гром, заразительный и раскатистый, а широкие плечи и крепкая фигура словно излучали надёжность — таким хотелось доверять, за таким хотелось идти. Он хлопал друзей по спинам так, что те пошатывались, вскидывал тосты с размахом, шутил так, что столы дрожали от хохота. Казалось, в нем пылал огонь жизни — неугасимый, щедрый, готовый осветить всех вокруг. Мираж рассеялся и перед глазами снова маячило лицо Гарри Поттера, который по всем фронтам проигрывал мужчине из грёз. Да, зеркало исправно показывало, лицо того самого мальчика, который пережил смертельное проклятие, победил василиска и сбежал от дементоров, и, что довольно прозаично, был жалким затворником с Тисовой улицы, которого заставляли чистить кастрюли и прятаться под лестницей. Яростно взмахнул палочкой, Элиас филигранно подстриг непослушные волосы Поттера в классический квифф и уложил, пытаясь хотя бы немного привести свой вид в порядок. Прическа придала лицу более аристократический вид, это не сильно исправило ситуацию. Резко отвернувшись, Элиас оставил зеркало снова запотевать. Воздух в ванной стал тяжёлым, и он потянулся к полотенцу, чтобы наконец вытереться. Вода с его кожи стекала, словно смывая с него не только мыльную пену, но и это неприятное чувство — будто он раздваивается между двумя мирами, двумя эпохами, не принадлежа ни одной из них до конца. Одевшись, Элиас вышел из ванной. Он уже неделю как пребывал у Дурслей, дни текли размеренно, под присмотром «родни» выполнял дела по дому, а оставаясь наедине с собой прокручивал воспоминания Мальчика-Который-Выжил и свои собственные. Иногда сова приносила весточку от Рона и Гермионы, которые ничего толкового не писали, оговариваясь сухими и бесформенными фразами: «Нам не велено писать ничего важного: вдруг письмо попадёт не в те руки… Мы очень заняты, но подробностей сообщить не можем… Довольно много всякого происходит, расскажем при встрече…» Но когда она произойдет, эта встреча? Точной даты никто не называл. Но этому факту Элиас был даже рад, перед ним стояли более важные задачи, чем это «детская» возня Света. Он пытался разобраться и уложить двоякую память, о том, что пережил он сам и Гарри Поттер. Иногда в доме Дурслей такие воспоминания всплывали сами собой и Элиас зависал на месте переживая прошлые эмоции заново. Были и воспоминания, что настолько смешались, что Элиас не мог до конца разобраться кому принадлежит этот опыт. Но первостепенной задачей было наладить контроль над легилименцией, что являлась его Даром в прошлом. Его намёки Элиас ощутил случайно, заметив, что на периферии всегда знает, как относиться к нему человек и был приятно удивлён. Душа даже в магическом мире являлась довольно мистической субстанцией. Конечно, испокон веков её изучали как Великие некроманты Перевеллы, так и другие именитые волшебники. Но на вопрос передаются ли магические способности и Дары ответ был неизвестен. Почему же сам Гарри не развивал? Этот вопрос занимал Элиаса несколько дней пока, он не «вспомнил». Маленькому Гарри только исполнилось 4 года, он сидел на краю дивана в гостиной, стараясь не шевелиться. Его крошечные ноги болтались в воздухе, не доставая до пола. Дядя Вернон, развалившись в кресле, листал газету, время от времени фыркая. Тетя Петунья нервно перебирала салфетки, будто проверяя, достаточно ли они белые. Дадли копошился на ковре, раскидав игрушки. «Опять этот мальчишка сидит и уставился, как ненормальный», — мелькнуло в голове у тети Петуньи, хотя рот её оставался плотно сжат. «Надо бы в выходные завезти его к доктору», — подумал дядя Вернон, переворачивая страницу. «В последнее время ведёт себя слишком тихо. Неестественно.» Гарри замер. Он слышал… но не ушами. Слова возникали в его голове сами собой, будто кто-то шептал их прямо в мозг. Он испуганно оглядел комнату — никто не говорил вслух. «Может, он отсталый?» — пронеслось в мыслях тети Петуньи, пока она поправляла чехол на диване. «Лилия была странной, и он весь в неё…» Маленькое сердце Гарри забилось так сильно, что стало больно. Он не хотел быть странным! Он хотел, чтобы его любили, как любят Дадли. Чтобы на него смотрели без этой смеси страха и брезгливости. — Я… я могу помочь, — дрожащим голосом предложил он, увидев, как тетя Петунья собирает салфетки. В комнате повисла тишина. Все трое Дурслей уставились на него, будто он внезапно заговорил на другом языке. «Почему он всегда говорит невпопад?» — подумал дядя Вернон. Гарри почувствовал, как по щекам текут горячие слезы. Он не понимал, что делает не так. И больше всего на свете он хотел, чтобы эти голоса в голове прекратились. — Простите, — прошептал он, съеживаясь. «Ненормальный ребенок», — единой мыслью пронеслось в головах Дурслей. Гарри закрыл глаза и изо всех сил захотел стать обычным. В сказках, что рассказывали мамы своим детям, говорилось, что, если чего-то сильно пожелать это исполниться. И он пожелал. Чтобы его не боялись. Чтобы не бросали. Когда он снова открыл глаза, комнату наполнял только скрип дядиного кресла и бормотание Дадли. Голоса исчезли. На какое-то время ему стало легче. Только где-то глубоко внутри остался осадок — будто он сам себя предал. Но четырехлетний Гарри не мог этого понять. Он просто радовался, что снова стал невидимым. Вот и получил Гарри, что хотел. Дар уснул, давая о себе знать в моменты опасности. Элиас поднимался по лестнице к себе, когда что-то массивное и тёплое врезалось в него со всего размаха. — Ой, блин! — раздался знакомый бас. Дадли. Элиас, по память Поттера, автоматически напрягся, готовясь к толчку, насмешке или хотя бы злобному взгляду. Но ничего не последовало. Его кузен лишь потёр лоб, на котором уже наливалась красная полоса от столкновения, и неловко переминался с ноги на ногу. — Ты… э… — Дадли покраснел и вдруг пробормотал: — В порядке? Элиас замер. — Что? — Ну, это. Не ушибся? — Дадли потыкал пальцем в воздухе, будто показывая на невидимую травму. Элиас машинально потрогал плечо — именно им он принял основной удар. — Вроде нет. Наступила тягостная пауза. Дадли рассматривал картины на лестнице, избегая встретиться взглядом. — Ты это не хочешь потусоваться с нами? — Только если я приглашён не как боксерская груша или затравка, — ответил Элиас, все ещё не веря этому диалогу. — А… — Дадли вдруг поднял глаза — не злые, не насмешливые, а какие-то растерянные. — Прости за это. Элиас почувствовал странное покалывание в висках — его дар легилименции, уловил что-то неожиданное в мыслях кузена. Не злобу. Не страх. Что-то… почти похожее на сочувствие. — Оставим в прошлом, — осторожно сказал Элиас, подавая руку. Дадли кивнул, и вдруг его рука дернулась вперед — неуклюже, будто он сам не понимал, зачем это делает. На мгновение Гарри подумал, что сейчас получит удар, но вместо этого кузен неловко пожал протянутую руку. — Тогда завтра увидимся. И прежде, чем Элиас успел что-то ответить, Дадли уже топал в гостиную. Это западня? Или мне предложили дружбу? Последняя мысль казалась абсурдной, Элиас фыркнул. Возможно, не все в этом доме было потеряно. На ужин Элиас не спустился, места с людьми довольно часто являются причиной головной боли легилемента, да и с Дадли встречаться было как-то неловко. Сидя на кровати вечером, он прикрыл глаза. В тишине, нарушаемой только звуком телевизора из комнаты Дадли за стеной, он сосредоточился на странном ощущении — и потянулся за ним. Возникло лёгкое покалывание в висках. «Опасается. Боится. Хочет, чтобы я исчез», — эти мысли тёти Петуньи, наиболее податливые, приходили без слов, как запах, который чувствуешь кожей. Она стояла прямо перед его дверью. Через секунду через кошачью дверцу проскользнула тарелка с чем-то жидким и явно холодным. Элиас медленно выдохнул. Виски нещадно болели, а перед глазами плясали «мушки». Он будто вернулся в свои 6, когда только начал осознанно учиться управлять Даром. А желание маленького Гарри не делало этот процесс проще, ведь тот «захлопнул» створки раковины, спрятав такой ценное умение. Теперь же Элиас, напротив, тянулся к нему. Не удержав вздох разочарования, Элиас упал на спину, прикрывая глаза руками, желудок сводило, подавая сигналы о необходимости подкрепиться. Элиас, как и Гарри равнодушно относился к такому чувству, как голод. Полежав до того момента, как в доме не затихли последние звуки, он неспешно встал, зажигая «Люмус». Комната наполнилась мягким светом, что обволакивал несколько стульев и письменный стол, что не разваливался только на чистом упрямстве. На нём, между стопкой учебников и смятыми пергаментами, стояла фотография — чуть потёртая по краям, будто её слишком часто брали в руки. Элиас осторожно прикоснулся к фотографии, проводя по ней пальцами. Лили и Джеймс Поттер смеялись, кружа в танце. Они выглядели такими живыми — Джеймс с беззаботной ухмылкой, Лили с лучистыми глазами, в которых застыло счастье. Элиас сидел на краю кровати, рассматривая фотографию, она казалось такой хрупкой, сожми кулак и эти лучистые улыбки исчезнут. Пальцы его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. Он знал, что ничего не должен чувствовать к этим людям. К Джеймсу, что скорее всего стал тем, кто оборвал его жизнь. И к Лили о которой, собственно, почти ничего и не знал. Но вместо пустоты, в груди тлело что-то другое — жгучее, безымянное, от чего першило в горле и предательски щипало глаза. — Почему… — прошептал он в темноту, но не закончил, смахнув одинокую слезинку с щеки. Вопросов было слишком много. Ответов — ни одного. Фотография молчала. Элиас слегка сжал фото в руке, но в последний момент остановился и поставил на место. Он никогда не мечтал о семье, у него было нечто более близкое и важное, но как же обидно, что и в этот раз у него пыльный кусочек бумаги вместо семьи. Он резко отвернулся и повалился на подушку, спиной к столу. Но даже когда комната погрузилась в тишину, он знал — они всё ещё там. Улыбаются. Молчат.