Мой хрупкий король

Старый дом в Паучьем Тупике стоял, прижавшись к стене заброшенной ткацкой фабрики, словно прячась от посторонних глаз. Его кирпичи, пропитанные копотью и сыростью, давно потеряли цвет, а узкие окна, затянутые паутиной и пылью, не пропускали ни луча дневного света, ночью же тропинку к дому таинственно освещала луна, будто делая явным то, что днем предпочитало скрываться в тени. Этой ночью протяжно завывал ветер, неся за собой ливень и ураган, шумно пригибалась к земле высокая сухая трава, а где-то вдали ухала сова. В этот поздний час, когда день почти закончился, а следующий ещё не вступил в свои права, в этом мрачном месте появился нежданный гость. Темнота у входа в дом стала ещё гуще, будто сама ночь содрогалась от приближения чего-то нежеланного. Дверь отворилась без стука — Тёмный Лорд не нуждался в таких мелочах, как приглашение. Он с ленным любопытством принялся рассматривать обстановку, где проживал его верный шпион и соратник. Гостиная, в которую он неспешно прошёл, была темна и молчалива. Обои, когда-то дорогие, теперь свисали клочьями, обнажая заплесневелые стены. Мебель — разномастная, поношенная, будто собранная по чужим чердакам — стояла в хаотичном порядке. Рассохшиеся шкафы, доверху набитые книгами, скрипели при малейшем движении, словно жалуясь на тяжесть знаний. Лишь в центре комнаты, в островке света от коптящей масляной лампы, царило подобие порядка: колченогий столик, заваленный пергаментами, парой деревянных рамок, что только чудом стояли на месте, и два облезлых кресла, на одном из которых, расположился и сам хозяин. Книги в шкафах были в основном магические — старинные фолианты в потрепанных переплётах, учебники по зельеварению, трактаты о тёмных искусствах. Но кое-где мелькали и магловские — потрепанные романы, научные журналы, оставшиеся, видимо, от родителей Северуса. Снейп сидел в кресле, спиной к камину, когда почувствовал ледяное касание чужого сознания. Он не обернулся. Не дрогнул. Встал, приветствуя гостя. Лишь пальцы незаметно сжали рукав мантии. — Мой лорд, — его голос был ровным, как поверхность чёрного озера. Волан-де-Морт вошёл бесшумно. Бледные пальцы скользнули по спинке кресла, по корешкам книг на полке. — Ты не ждал меня, Северус? — Я всегда готов к визиту своего господина. — Ты следил за мальчишкой? Голос был мягким, почти ласковым, но Снейп ощутил ледяное лезвие легилименции в своём сознании. — Он слаб, мой лорд. Эмоционально неустойчив, особенно после инцидента. Его преследуют кошмары и шепотки, обвиняя в смерти другого чемпиона. — Очень… похож на отца, не находишь? — Волан-де-Морт повернулся, и в красных глазах вспыхнуло что-то, напоминающее голод. Снейп сохранял маску равнодушия, хотя каждый нерв в его теле напрягся: — Да, я бы сказал вылитая копия, он так же упрям и спесив, но недостаточно бесстрашен. — Мне так не показалось, когда он направил палочку на всех Пожирателей разом. Пауза повисла густая, как смог. Снейп едва заметно замер: — В Пророчестве твердили о равных силах… — Пророчество! — Тёмный Лорд внезапно рассмеялся, и этот звук напоминал треск ломающихся костей. — А ведь ты так и не принёс его окончание. На каминной полке внезапно разбилась склянка с зельем — чёрная жидкость растеклась, как кровь. — Ты будешь наблюдать за ним особенно внимательно в этом году, Северус. Сообщай мне о любых ему несвойственных действиях. Снейп склонил голову, скрывая вспышку в глазах: — И что я должен делать, если… — Когда, — поправил Волан-де-Морт, внезапно оказавшись в дюйме от его лица. — Когда мальчик поведёт себя странно, ты приведёшь его ко мне. Живым. В воздухе запахло грозой и медью. — А если Дамблдор… — Старый шарлатан мало что может сделать, — прошипел Тёмный Лорд, глаза его скользили по комнате, выискивая слабость, трещину, намёк на ложь. И остановились на небольшой колдографии в тёмной рамке, стоявшей на столике. На ней был запечатлен мужчина со светлыми волосами. Он счастливо улыбался в камеру, обнимая за плечи чуть смущенного и упирающегося Северуса, на колдографии он был совсем юный и постоянно норовил сбежать за край рамки — таким был Снейп до предательства, до Поттеров, до вечного траура в глазах. Волан-де-Морт протянул руку. — Кто это? Снейп не двинулся. Но в его чёрных глазах что-то дрогнуло — словно тень пролетела по дну бездны. — Никто, мой лорд. Призрак прошлого. — Призраки бывают опасны, — шёпотом произнёс Тёмный Лорд. Он взял колдографию. И в тот же миг изображение на ней погасло, будто кто-то задул крошечную свечу. Теперь в рамке была лишь пустота. Снейп не протестовал. Не умолял. Он стоял, как всегда — непроницаемый, холодный. Нехотя, будто в замедленной съемке, эта сцена постепенно удалялась от взгляда Элиаса пока не стала слишком мала, чтобы что-то рассмотреть. Элиас вскрикнул и резко сел на кровати, простыни запутались в его ногах, как живые щупальца. Комната в доме Дурслей была погружена в предрассветную синеву, но перед глазами ещё стояли красные зрачки, впившиеся в него сквозь сон. «Ты приведешь его ко мне. Живым.» Сердце сжалось от волнения. Элиас судорожно схватился за шрам — он пылал, будто под кожей тлел уголек. — Снейп… — вырвалось шёпотом. Обрывки сна всплывали в памяти: тёмная гостиная, пустая рамка, чёрная жидкость, растекающаяся по каминной полке… И этот голос — ледяной, проникающий прямо в кости. Он дрожащей рукой нащупал очки на тумбочке. Мир обрёл чёткость, но чувство смятения не исчезло. И тут пророчество. О чём же оно? За окном запел первый дрозд. Где-то внизу заскрипела дверь — тетя Петунья начала свой утренний ритуал на кухне. Элиас стиснул зубы, чтобы не рассмеяться истеричным смехом. Это был не просто кошмар. Это был сигнал о том, что в все запутаннее, чем казалось на первый взгляд. Пора бы Барти появиться со сведеньями. Элиас сглотнул ком в горле и потянулся за пером и пергаментом, намечая новые цели и выписывая новые вопросы, на которые только предстоит найти ответы. А пока… пока он будет притворяться Гарри, развивать легилеменцию и бережно хранить почти незыблемые воспоминания о том времени, когда был не одинок. *** Приют Вула был единственным неизменной переменной на улице… Он был открыт ещё в середине 19 века, графом Грегори Вулом, владельцем пары деревень близ Лондона, и в целом просто посредственным человечишкой. В то время было модно заниматься благотворительностью, поэтому Грегори махнув широким жестом своей небольшой души выкупил здание бывшего доходного дома, слегка его подремонтировал и благополучно забыл. Улица жила, менялась, дышала историей — особняки викторианской эпохи с резными карнизами уступали место строгим георгианским фасадам, а те, в свою очередь, рассыпались под натиском кирпичных коробок с большими окнами. Но Приют Вула стоял. Он был как клякса на аккуратно исписанном пергаменте — нелепый, неуместный, словно сама улица пыталась стряхнуть его с себя, но он въелся в землю намертво. Три этажа кривого кирпича, крыша, просевшая набок, как шляпа пьяницы, и узкий дворик, куда даже солнце заглядывало нехотя. Скрип его лестницы был голосом — хриплым, надсадным, будто дом стонал под тяжестью прожитых лет и несправедливостей. Горожане, чьи окна выходили на эту сторону, называли его «Гробницей». Не потому, что там кто-то умирал — хотя умирали, конечно, — а потому, что он казался местом, куда сбрасывали всё, что не хотелось видеть. Дети, игравшие на улице, оббегали его стороной, даже не осознавая почему. Взрослые, спешащие по делам, машинально ускоряли шаг, будто боялись, что серые стены протянут вслед шершавые щупальца. А тех, кто жил за этими стенами, называли «шлаком», материалом, что отжил своё. Том наблюдал за этим годами. Как благочестивые дамы, только что вышедшие из церкви с мягкими улыбками, проходя мимо Приюта, сжимали ридикюли и морщили носы. Как джентльмены в цилиндрах, обычно готовые подать милостыню, тут же отворачивались, будто бедность была заразной. «Грязь», — шептали они. Но Том знал: настоящая грязь была не снаружи. Она липла к пальцам тех, кто, крестясь, оставлял их гнить внутри и побираться. Этот летний июльский день мало чем отличался от предыдущих. Том сидел у окна своей комнаты в надежде поймать ветер, хоть чуточку освежится и безучастно смотрел в окно. Оно, кстати выходило на парадный вход — тот самый, что предназначался для «уважаемых посетителей и высокородных благодетелей». Его вымыли накануне до блеска, словно стараясь стереть с подоконников саму память о нищете, царившей внутри. Но даже свежевыкрашенная дверь и лакированная табличка «Приют Вула. Основан в 1887 г.» не могли скрыть главного: сюда приходили только те, кому было что искупить. По дорожке, выложенной неровной плиткой, стремительно двигалась дородная дама — вся в чёрном, как ворон, вспархивающий на падаль. Её широкие бёдра раскачивались в такт шагам, а тяжёлые каблуки вдавливались в землю с таким напором, будто она не шла, а завоёвывала территорию. В одной руке она сжимала кожаную сумочку с блестящей застёжкой, в другой — тонкую детскую руку. Мальчишка лет четырёх едва поспевал за ней, спотыкаясь на каждом шагу. Его вихрастая макушка, выгоревшая на солнце до бледно-соломенного оттенка, колыхалась, точно одуванчик, готовый рассыпаться от первого же порыва ветра. Он тянул свою ручонку обратно, судорожно сжимая крошечные пальцы, но железная хватка дамы не ослабевала ни на миг. — Не дёргайся! — прошипела она, даже не глядя на него. Её голос звучал, как скрип несмазанных колёс — резко и неприятно. Мальчонка замолчал, но в его широко раскрытых глазах читался немой вопрос: «За что?» На пороге приюта дама наконец остановилась, выпрямила плечи и на мгновение замерла, будто готовясь не просто переступить порог, а сыграть роль — ту самую, что полагалась «добродетельной христианке». Затем решительно потянула за собой ребёнка. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, как пасть чудища, что поглотило еще одну неприкаянную душу. А в окне третьего этажа, за мутным стеклом, на секунду мелькнуло бледное лицо Тома. Он видел это уже сотни раз. *** Когда Том спустился в столовую, его взгляд скользнул по белокурым вихрам, торчащим над спинкой стула, как пучок соломы. «Ожидаемо» — промелькнуло в мыслях Тома. Вблизи мальчишка казался ещё меньше — жалкая, съёжившаяся фигурка, ноги которой беспомощно болтались в воздухе, не доставая до грязного пола. Его руки, сжатые в кулачки, лежали на коленях, а взгляд упорно впивался в трещину между половицами, будто надеясь провалиться сквозь неё. «Обычная история для новеньких», — подумал Том. Он прошел мимо, к своему привычному месту, отбросив мысли о мальчишке-одуванчике. Какое ему дело до этого сопливого комочка страха? Угрозы тот не представлял, да и внешность у него была приятная — круглые щеки, большие глаза, эта самая дурацкая солома на голове. В приюте такие долго не задерживались. Том Реддл считал себя уже взрослым. Его чёрные волосы всегда были аккуратно уложены, молочно-бледная кожа — безупречна, а правильные черты лица и тёмные, слишком серьёзные для семилетнего ребёнка глаза заставляли взрослых говорить: «Какой благородный мальчик!». Его движения были скупы, точны, речь — размеренна и вежлива. Он выглядел как ангел, сошедший со страниц церковного фолианта, если не замечать, что в его взгляде не было ни капли детской теплоты. Именно это и отпугивало приемных родителей. *** Когда не было занятий по «Закону Божьему» и чистописанию, Том сидел в общей гостиной, забившись в угол с книгой. Он любил читать. В книгах не было лживых улыбок, фальшивых обещаний или внезапных ударов. В книгах всё было ясно: знания — сила, а сила — единственное, что имеет значение. Тишина и одиночество тоже были в числе его предпочтений. Поэтому он не сразу заметил, что в его укромном уголке появился ещё один обитатель. Мальчик-одуванчик сидел рядом, не глядя на Тома, съёжившись, будто пытаясь занять как можно меньше места. Его пальцы судорожно сжимали край скамьи, а плечи были подняты до ушей — вся его поза кричала о нервном напряжении. Том вздохнул. «И что с ним делать?» Прогнать? Но он не шумел, не лез с глупыми вопросами, не пытался привлечь внимание. Просто сидел, тихий и незаметный, как тень. Том нахмурился, но ничего не сказал. Пусть сидит. Хотя что-то в этом мальчишке все равно раздражало. Может быть, то, как он дышал — слишком громко для такого маленького существа. Или то, что он вообще существовал в его пространстве. Но Том лишь перевернул страницу и продолжил читать, делая вид, что ничего не изменилось. Это решение стало ошибкой. Теперь, куда бы Том ни пошел, мальчик-одуванчик неизменно садился рядом. Шипение, ледяные взгляды и даже откровенные угрозы не помогали — Элис (так, оказалось, звали этого навязчивого чертенка) теперь ходил за Томом, как тень. Пристраивался за его спиной во время занятий, крался следом в столовую, а вечером, когда Том усаживался с книгой в уголке, тут же пристраивался рядом, свернувшись калачиком, будто маленький бездомный кот. Это навязчивое внимание бесило. Но в нем не было ни издёвки, ни глупого подлизывания, как у других. Элис просто… был рядом. И самое раздражающее — Том не мог поступить с ним так, как поступал обычно с теми, кто лез в его жизнь без спроса. Потому что вреда от него не было. А Том Реддл не тратил силы на то, что не представляло угрозы. В какой-то момент он начал читать вслух. Тихо, сквозь зубы, больше для себя, чем для этого прилипчивого существа. Но мальчик замер, будто заворожённый, и слушал, широко раскрыв глаза. Дошло до того, что мисс Коул, скрепя сердце, поручила Элиса Тому. В приюте катастрофически не хватало мест, а этот белокурый малец слишком часто попадался ей на глаза, болтаясь одиноким привидением по коридорам. Её пальцы, напоминавшие высохшие ветки, дрожали, когда она положила руку на плечо Тома. «Ты… у нас взрослый мальчик,» — произнесла она, стараясь не смотреть в его слишком проницательные глаза, которые всегда казались ей неестественно старыми для ребёнка. «Присмотри за малышом.» Том кивнул с холодной вежливостью, но мисс Коул почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она быстро отдёрнула руку, словно обожглась. Этот мальчик… Она до сих пор не могла забыть, как в прошлом месяце нашла его стоящим посреди разгромленной комнаты, окружённого плачущими детьми, с тем странным, почти довольным выражением на лице. На удивление Тома, соседство не было в тягость. Да и с чего бы? Элиас оказался на редкость удобным существом — тихим, ненавязчивым, с глазами, которые умели слушать. Настоящая редкость в этом шумном приюте, полном крикливых, вечно чего-то требующих детей. Особенно в те дни, когда уроки казались Тому вопиюще примитивными, а мисс Коул с ее сиропообразным голосом вызывала желание разбить чернильницу о стену. Тогда он оставался в их общей комнате и наблюдал, как мальчик аккуратно раскладывает свои жалкие пожитки — потрепанную книжку, камешек с дыркой, найденный во дворе, и ту самую фотографию, которую Том однажды видел у него под подушкой. Она была подтрёпанная, заломанная по краям от частого пересматривания. На пожелтевшем снимке крупный улыбчивый мужчина в тесном сюртуке обнимал худощавую женщину с растрёпанными светлыми волосами — она смеялась, сжимая в руках странный прибор, похожий на часы. На заднем плане угадывались очертания необычных зданий, которые будто бы доставали до самого неба и смутная тень чего-то крылатого. Внизу неуверенным почерком было выведено: «Навсегда. Как бы безумно это ни было». Элиас не часто смотрел в сторону фото, он будто делал вид, что никакой фотографии не существует, но бережно проверял её наличие перед сном. Каждый раз перед тем, как погасить лампу мальчик-одуванчик ложился на бочок, укрывался потрепанным приютским одеялком и проводил рукой ощупывая фото, после этого он широко зевал, сонно моргал как облезлый котёнок, что жил на заднем дворе приюта, и засыпал. Он не плакал по ночам, не лез с глупыми вопросами, не воровал вещи. Просто существовал где-то на периферии. Особенно ценным это молчаливое присутствие становилось после особенно раздражающих дней, когда тупость окружающих буквально звенела в ушах. Том ложился на кровать, сжимая кулаки, пока ногти не впивались в ладони, и чувствовал, как с другого конца комнаты на него смотрит тот самый взгляд — настороженный, но без привычного для других детей страха. Иногда, в моменты, когда ярость становилась особенно густой, Том начинал говорить. Не для того, чтобы его услышали — просто чтобы выплеснуть наружу хоть часть мыслей, кипящих в голове. — Сегодня миссис Коул снова пыталась проверить мой шкаф, — шипел он, глядя в потолок. — Думала, я не замечу. Из угла донесся едва уловимый шорох — мальчик замер, затаив дыхание. Его пальцы сжали край одеяла, но глаза не опустились, большие изумрудные глаза, такого чистого оттенка травы, что встречался только в книгах. — Она всегда моргает три раза, прежде чем соврать, — продолжал Том, уже наблюдая за реакцией. — Как кролик. В углу что-то шевельнулось. Не одобрение, не восторг — просто… понимание. Осторожное, как дикий зверек у кромки леса. Прошли недели, прежде чем Том заметил странную вещь. В те дни, когда он особенно злился, в его тумбочке появлялись мелкие предметы — гладкий камешек, идеально подходящий для того, чтобы метать в стену; перочинный ножик с тупым лезвием (но все же лучше, чем ничего); даже конфета, аккуратно завернутая в обрывок газеты. Никто не видел, как они там оказывались. Однажды, когда Том вернулся после «беседы» с мисс Коул (её лицо было странно бледным, а руки дрожали, когда она подписывала бумаги), он нашёл на своей подушке книгу. Старую, потрепанную, с вырванными страницами, но… «Легенды о Короле Артуре». Он поднял голову. Впервые за все время зелёные глаза встретились с его взглядом напрямую. Не льстиво, не подобострастно — просто смотрели, оценивая реакцию. — Ты похож на них, — прошептал Элиас. Его голос звучал хрипло, будто от долгого молчания. — На тех, кто менял мир. Том замер. Никто — ни воспитатели, ни другие дети — никогда не говорили с ним таким тоном. Том промолчал, но почувствовал нечто странное — желание, чтобы этот момент длился дольше. Потом, конечно, он спохватился. Это было глупо. Сентиментально. Элиас был всего лишь удобным слушателем, не более. Но когда через неделю мисс Коул предложила перевести мальчика в другую комнату (там освободилось место, а Элиас, по её словам, «только мешается Тому»), Том просто посмотрел на неё. Не сказал ни слова. Не сделал ничего. Но на следующее утро мисс Коул с синяками под глазами отменила своё решение. А Элиас остался. И Том, хоть и не признался бы в этом даже самому себе, был доволен. *** Том никак не мог понять, почему этот мальчишка привязался именно к нему. Элиас, с его детскими пухлыми щеками и широкими наивными глазами, в которых, однако, таилось что-то необъяснимо таинственное, вполне мог бы примкнуть к другим детям или даже — кто знает? — быть подобранным одной из тех семей, что изредка наведывались в приют в поисках ребёнка для усыновления. Но нет — он упорно держался возле Тома, будто тот излучал какое-то невидимое тепло, хотя Том прекрасно знал, что от него веяло чем угодно, только не теплом. В этом было что-то необъяснимое, почти противоестественное, и эта загадка раздражала Тома сильнее, чем он готов был признаться даже самому себе. Поэтому вопрос, слетевший с его губ раньше, чем Том осознал, был закономерным. — Почему ты хочешь быть рядом? Вопрос застал Элиаса, когда тот, свернувшись калачиком на подоконнике, смотрел, как дождь стучит по стеклу. Книга в руках Тома затрещала под внезапным напором пальцев. — Я могу причинить тебе боль, когда мне вздумается. Ты же знаешь, все в этом приюте считают меня опасным и не суются, только ты глупец, что лезет на рожон. Элис даже не повернулся. Его глаза были прикованы к рисунку дракона, изрыгающего пламя на странице старого сборника сказок. — Тут тихо, — сказал он наконец, как констатировал бы факт: трава зеленая, небо голубое. Том замер. Потому что это была правда. Когда он был рядом, другие дети не смели подходить. Воспитатели не повышали голос. Даже мисс Коул, обычно такая пронзительная, говорила чуть тише, будто боялась нарушить ту непонятную ауру, что окружала Тома. Элис, этот маленький, вечно дрожащий комочек страха, чувствовал это. И — что было ещё удивительнее — использовал. Том вдруг понял, что мальчик не просто прилип к нему от безысходности. Он выбрал его. Как укрытие. Как крепость. И в этом была какая-то… лесть. Тайна, что пока не появилась на свет. *** Этот промозглый осенний вечер, как и большинство Том предпочитал проводить у окна, за чтением книги. Холод и сырость мало волновали его, как и все мирское. Холодный ветер пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, заставляя пламя единственной керосиновой лампы дрожать, словно испуганный зверёк. Восьмилетий Том Реддл, уже тогда державший спину неестественно прямо даже для чтения, и шестилетий Элиас, свернувшийся калачиком рядом, как преданный щенок. На коленях у Тома лежала потрёпанная книга одна единственная, что принадлежала лично Элиасу, а не была частью Приюта. Иногда Том думал о том, чтобы украсть её, но почему-то не делал этого. Книга была с выцветшим золотым тиснением, из букв которых еле читалась надпись «Легенды о короле Артуре». — «И вот, — читал Том, и его чёткий голосок, ещё детский, но уже несущий странную властность, заполнял тесное пространство, — «когда все рыцари и лорды собрались у камня, ни один не смог вытащить меч. Ни могучий сэр Кэй, ни хитрый сэр Балин. Лишь когда юный Артур, простой приёмный сын, взялся за рукоять…» Элиас затаил дыхание. Его огромные зелёные глаза, казалось, впитывали каждое слово, каждую крупицу волшебства. — Он вытащил его! — прошептал он, хватая Тома за рукав поношенной пижамы. — Просто взял и… — «И меч вышел, — продолжил Том, слегка морщась от прикосновения, но не отстраняясь, — «словно ждал только его. И тогда архидьякон воскликнул: «Вот наш истинный король!» Элиас засмеялся — тихим, восторженным смешком, и воскликнул. — Это же про тебя! Том нахмурился. — Не глупи. — Но это правда! — настаивал Элиас. Его голос звучал с недетской убеждённостью. — Ты тоже особенный. Я знаю! Ты такой умный и сильный. Я чувствую, что ты сможешь повести за собой рыцарей. И когда-нибудь все склонятся перед тобой, вот как перед Артуром! В этот момент лампа вспыхнула чуть ярче, осветив лицо Элиаса. И Том, к своему удивлению, заметил странную вещь: зрачки мальчика на секунду расширились, как у кошки, поймавшей солнечный зайчик. — Ты… — Том прищурился. Но Элиас уже отворачивался, торопливо переворачивая страницу. — Читай дальше! Про Мерлина! Про волшебный меч! Том колебался, изучая своего маленького наперсника. На секунду его взгляд смягчился, и он вдруг спросил: — Когда я стану королём… что будешь делать ты? — хитро прищурившись, спросил Том. Элиас задумался, надув щёки. — Буду твоим рыцарем! — объявил он, размахивая воображаемым мечом. — Буду рубить всех, кто против тебя! Том фыркнул: — Ты? Рыцарь? — Он окинул Элиаса насмешливым взглядом, от края его подтрёпанной одежды до худых, совсем не воинственных рук. — Ты сломаешься от первого же удара. Элиас не смутился. Вместо этого он улыбнулся — той хитрой, лисьей ухмылкой, которая иногда заставляла даже Тома насторожиться. — Тогда я буду твоим Мерлином. — Он наклонился вперёд, и тень от свечи легла на его лицо, превращая улыбку в нечто загадочное и древнее. — Каждому королю нужен советник, который знает, куда стоит ударить, а где — просто… подождать. Том замер. Его пальцы непроизвольно сжали страницы книги, оставляя на пергаменте едва заметные морщинки. — Мерлин предал Артура в конце, — тихо заметил он. — Историю пишут победители, — парировал Элиас. — А мы… мы напишем свою. Они смотрели друг на друга через стол, разделённые пламенем свечи, и где-то в глубине, под слоем насмешек и недоверия, что-то щёлкнуло — как первый камень в фундаменте будущей империи. Том первым отвёл взгляд. — Артур был слаб, он слишком полагался на других. Я буду сильнее, и мне не нужно будет полагаться на других. «Мне никто не нужен», —после некоторой паузы произнёс Том осторожно. — Тогда разреши быть рядом пока я полезен, — серьёзно сказал Элиас, — я буду делать, всё, что скажешь. — Читай дальше, — буркнул он, отодвигая книгу к Элиасу. И пока тот, с победоносным блеском в глазах, начинал следующий абзац, оба уже знали: это не просто история. С той ночи Том начал оставлять на подоконнике книги с яркими картинками — как бы случайно. А Элис, будто не замечая этого жеста, брал их с таким благоговением, словно это были не потрепанные томики из приютской библиотеки, а древние манускрипты. И тишина между ними стала чем-то большим, чем просто отсутствие звуков. Она стала их территорией. Где Том был королем. А Элис — его… Если уж не Мерлином. То ну, хотя бы лисом. И что-то в этом было. Элис постепенно стал… понятнее. Перестал вздрагивать от каждого шороха, начал задавать вопросы о книгах. И Том, к собственному удивлению, иногда продолжал читать ему. Вслух. Объяснял непонятные слова. Отвечал на вопросы, делая вид, что это всё глупости, но где-то глубоко внутри… что-то щемило. Что-то теплое. И опасное. Потому что Короли не нуждаются в лисах. А Том Реддл — не нуждался никогда ни в ком. Но пока что он просто перевернул страницу и продолжил читать. *** Холодный ноябрьский ветер гнал по двору приюта клочья тумана, обвивая ноги играющим детям, словно живые щупальца. Том Реддл стоял в стороне, прислонившись к облупившейся стене, его темные глаза с холодным интересом следили за группой мальчишек, толкавшихся у обледеневшей лужи. Среди них выделялся Билли Степлтон — рослый для своих восьми лет, с лицом, вечно перекошенным в злобной гримасе. Сегодня его мишенью стал крошка Деннис, новенький, только вчера привезенный в приют. — Плакса! — Билли толкнул мальчишку, и тот шлепнулся в грязь. — Здесь твои сопли никому не нужны! Элиас, греющий ладони над жалкой кучкой тлеющих листьев, поднял голову. Его зеленые глаза сразу нашли Тома — тот стоял неестественно прямо, тонкие пальцы медленно сжимались в кулаки. — Том… — Элиас хотел предупредить, но замер. В воздухе запахло грозой, хотя небо было ясным. Ветви старых вязов закачались без ветра. Билли занес руку для нового толчка — и вдруг вскрикнул. Его собственная рука, против воли, развернулась и ударила его по лицу. Раз. Два. Три раза подряд, с нарастающей силой. — Что за… — Билли завыл, пытаясь удержать свою же ладонь, но невидимая сила заставляла его бить себя снова и снова. Кровь выступила у рта. Дети замерли в ужасе. Только Элиас видел — как глаза Тома потемнели, став совсем черными. Как по его бледным щекам пробежала тень чего-то нечеловеческого. — Том, хватит! — Элиас бросился вперед, хватая друга за рукав. — Он же… Том повернул к нему голову. Взгляд был пустым, как у мертвой рыбы. — Он что? — голос звучал мягко, но в нем дрожала сталь. — Достоин жалости? Билли упал на колени, рыдая, его лицо превратилось в кровавое месиво. Элиас почувствовал, как его собственное сердце колотится, как птица в клетке. Он должен был что-то сказать. Остановить это. — Ты… ты же лучше его, — прошептал он. — Ты будущий король. Что-то дрогнуло в темных глазах Тома. Ветер внезапно стих. Билли с грохотом рухнул на землю, его рука наконец-то слушалась. Том развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Тень от кирпичной стены приюта удлинялась, поглощая последние лучи солнца, когда Элиас нашел Тома за старым сараем. Тот сидел на перевернутом ящике, методично разрывал лист бумаги на тонкие полоски, и его лицо в вечерних сумерках казалось вырезанным из бледного мрамора. — Как ты это сделал? — выдохнул Элиас, останавливаясь в шаге от него. Его руки дрожали — не от холода. Том поднял глаза. В них не было ни раскаяния, ни страха — только холодный, расчетливый интерес, будто он изучал реакцию Элиаса, как ученый изучает подопытного. — Ты видел, как он дергал рукой? — спросил Том, отбрасывая клочья бумаги. Его голос был ровным, как лезвие. — Она не слушалась его. Потому что я заставил. Элиас почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Но… как? Том улыбнулся — не той детской улыбкой, которая бывает у детей лет девяти, а чем-то более… острым. — Я просто очень сильно захотел. Он поднял руку, и Элиас увидел, как пальцы Тома слегка дрожат — не от усталости, а от чего-то иного. От напряжения. — Когда он толкнул Денниса, я представил, как его рука поворачивается. Как пальцы сжимаются в кулак. Как он бьет сам себя. — Том говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — И потом… она просто послушалась. Элиас замер. В его голове всплыли его собственные странные умения — то, как он иногда чувствовал, что думают другие, даже если они молчали. — Это… магия? — прошептал он. Том наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул голод — тот самый, что бывает у волков, учуявших кровь. — Да. И поэтому я Особенный. Он встал, отряхнул колени и добавил уже почти небрежно: — Но тебе не стоит бояться. Ты… полезен. И ушел, оставив Элиса одного в наступающих сумерках, с новым знанием и странным ощущением, что что-то необратимо изменилось. *** Этот сентябрьский день выдался настолько теплым, что казалось — само лето, не желая уходить, задержалось в Лондоне на несколько лишних часов. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, превращали двор приюта в волшебное место: пожухлая трава сверкала, как шелк, старые кирпичные стены излучали накопленное за день тепло, а воздух был наполнен ароматом спелых яблок с соседнего сада и едва уловимым запахом печеного хлеба из кухни. Том Реддл, обычно избегавший шумных игр, в тот день неожиданно обнаружил себя под раскидистым дубом на краю двора. Его черные волосы, обычно такие аккуратные, слегка растрепались на теплом ветерке, а в руке он неосознанно вертел гладкий камешек, найденный у корней дерева. Элиас, чьи светлые волосы казались еще светлее на солнце, носился с другими детьми в игре, напоминающей не то догонялки, не то войнушку. Его смех — звонкий, настоящий, без привычной осторожности — разносился по всему двору. Внезапно он остановился как вкопанный, его зеленые глаза расширились, будто он услышал что-то важное, а затем… — Том! — крикнул он, внезапно сорвавшись с места и подбежав так близко, что солнечные зайчики заплясали на лице Реддла от его взъерошенных волос. — Иди с нами! Обычно Том отмахнулся бы, может быть, даже злобно шикнул, но в этот золотой день что-то заставило его медленно подняться. Может быть, это было солнце, согревавшее его обычно холодные пальцы. Или может быть, то, как Элиас смотрел на него — не с привычной осторожностью, а с чем-то вроде… радостного ожидания. — Только недолго, — пробормотал Том, но уже бежал за вихрем светлых волос и смеха, чувствуя, как странное тепло разливается в груди. Они носились по двору, пока у Элиаса не перехватило дыхание от смеха, а Том, к собственному удивлению, не обнаружил, что его губы растянулись в непривычной улыбке. Позже, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая кирпичные стены в розовые и золотые тона, они лежали на траве — Том, необычно расслабленный, и Элиас, все еще фыркающий от смеха после своего неудачного падения в кучу листьев. — Сегодня было… здорово, — произнес Элиас, и в его голосе звучало что-то большее, чем просто удовольствие от игры. Том не ответил. Но когда они вернулись в приют, и Элиас, уже почти засыпая, нечаянно прижался к его плечу, Том не оттолкнул его. В темноте их комнаты, под шум лондонской ночи за окном, он позволил этому дню — такому простому, такому необычному для них обоих — остаться в памяти как один из тех редких моментов, когда мир казался… почти добрым. *** Том давно заметил странности в поведении Элиаса — тот мог внезапно замереть, уставившись в пустоту, будто видел нечто, недоступное другим; вздрагивал от несуществующих звуков; иногда его глаза становились стеклянными и невидящими, словно он слушал далёкий шёпот. Обычно Том презирал всё странное и ненормальное — эти слова вызывали у него приступы ярости, ведь именно так описывали его самого. Но Элиас… Даже когда Том демонстрировал свои пугающие способности, даже когда заставлял других детей страдать, тот не отворачивался. В глубине души он всегда знал, что Элиас не обычный ребёнок — возможно, именно поэтому терпел его присутствие. Полдень в приюте выдался промозглым и беспросветным. Дождь, начавшийся ещё после полудня, теперь барабанил по крыше с удвоенной силой, превращая двор в зыбкое болотце, где лужи дрожали под ударами капель. В гостиной было холодно — сырость пробиралась сквозь щели в рамах, заставляя детей жмуться поближе к камину, но Том, как всегда, сидел в своём углу, где тень была гуще, а свет керосиновой лампы не доставал. Элиас подошёл неслышно, как призрак. С их первой встречи он подрос на ладонь, белокурые вихры были коротко подстрижены, чёлка лежала на правом боку закрывая лоб. Он давно научился ступать так, чтобы не привлекать внимания — годы жизни в приюте научили его быть невидимым. Но сейчас его руки дрожали, а в горле стоял ком. — Том… — прошептал он. Том не оторвался от книги. — Что? — Я должен тебе кое-что сказать. На этот раз Том поднял глаза. В тусклом свете его зрачки казались чёрными, как смоль, и такими же бездонными. — Говори. Элиас вдохнул так глубоко, что у него закололо в груди. — Я… я слышу мысли людей. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Даже дождь за окном будто притих. Том медленно закрыл книгу. — Докажи. Элиас кивнул. Он знал, что Том не поверит просто так. — Мисс Коул… — он прикрыл глаза, прислушиваясь к чужим мыслям, словно к далёкому эху. — Она думает, что ты… что с тобой «что-то не так». Что ты слишком тихий. Что у тебя глаза, как у змеи. Том не шевельнулся, но уголок его рта дёрнулся — будто он только что услышал что-то забавное. — Ещё? — Билли… — Элиас нахмурился. — Он боится темноты. Вчера он украл свечу из кладовой и спрятал её под подушку. — Это можно было угадать, — холодно заметил Том. — А Марта… — Элиас вдруг покраснел. — Она… она думает о мяснике с Хай-стрит. О том, какие у него большие руки. Том рассмеялся — резко, неожиданно. — Вот это уже интересно. И когда это началось? Элиас вздохнул с облегчением. — Я слышу мысли, как себя помню. Сначала я думал, что так и должно быть, но, когда я начал отвечать, люди злились и пугались, поэтому я перестал. Я не знаю, как это работает. И не могу выключить. Шумно. Том задумчиво провёл пальцем по корешку книги, по-новому глядя на своего приятеля. — А мои мысли? — Нет. — Элиас покачал головой. — Твоя голова… тихая. Том посмотрел на него — долгим, пристальным взглядом. — Это хорошо. Ты знаешь, что это значит? Элиас молчал. — Это значит, что ты тоже особенный, как Я. Ты пригодишься.