Мой хрупкий король

Элиас стоял перед рядом одинаковых закопчённых домов, в руке сжимая смятый пергамент. «Штаб-квартира Ордена Феникса находится по адресу: Лондон, площадь Гриммо, 12». Слова не вызывали в нём ни любопытства, ни страха. Лишь пустоту, густую и безразличную, как болотная топь. Он механически прочёл записку ещё раз, и тогда между домами №11 и №13 начал медленно выезжать ещё один — старый, с облупившейся краской и грязными окнами. Элиас наблюдал за этим процессом без интереса, словно смотрел на медленное движение облаков. Когда скрипящая дверь сама распахнулась, он без колебаний переступил порог. Пахло пылью, воском и горем. Элиас остановился в прихожей, и его бледное лицо оставалось бесстрастным, хотя он узнал этот дом. Дом Блэков. Когда-то он бывал здесь желанным гостем, и часто зазывался малышом Регулосом для бесед, пока их старшие Блэки сидели с невозмутимыми лицами, ловя каждое слово. Теперь эти воспоминания казались чужими, как сцены из прочитанной давным-давно книги. — Гарри! — раздался взволнованный голос. Элиас секунду думал о том, как себя вести и решил, что его нынешнее настроение с натяжкой, но впишется и в образ Героя. Из гостиной высыпали Рон, Гермиона и миссис Уизли. Их лица выражали смесь облегчения и тревоги. — Ты в порядке? — спросила Гермиона, протягивая руку. Элиас отстранился. Её прикосновение могло разбить хрупкую скорлупу отстранённости, в которой он укрылся. — Устал, — коротко бросил он. — Но что случилось? На тебя напали? — затараторил Рон. — Мы думали… — Рон, — мягко остановила его миссис Уизли, внимательно глядя на Элиаса. — Давай дадим ему прийти в себя. Гарри перекусишь после дороги? Элиас молча прошёл мимо них, не глядя на знакомые стены, и на портреты предков Блэков, следили за ним. Он поднялся по лестнице, не спрашивая дороги, будто ноги сами помнили путь в спальни на верхних этажах. — Но, мам, — донёсся снизу взволнованный шёпот Рона, — он выглядит так, будто видел мертвеца… — Хуже, — тихо ответила Гермиона. — Он выглядит так, будто сам мертв. Элиас вошёл в первую попавшуюся комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Голоса внизу стали неразборчивым гулом, но он уловил обрывки: «…не реагирует…», «обиделся.», «…что с ним случилось…», «…Дамблдор должен…». Он медленно соскользнул на пол, закрыл глаза и прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить не внешние звуки, а те, что звучали внутри — шипящий голос Волан-де-Морта, его собственный лицемерный и ублажающий. Элиас поднялся, лёг на кровать лицом к стене обнимая колени, накрылся влажным одеялом с головой и погрузился в то самое оцепенение, которое стало его единственным убежищем. Снаружи доносились встревоженные голоса, скрип ступеней, шепот. Но для него всё это было уже просто шумом — фоном к крушению мира, которое он не мог и не хотел остановить. *** Дни в доме №12 на площади Гриммо слиплись воедино, превратившись в бесформенный, склизкий ком времени, где утро невозможно было отличить от вечера, а один приём пищи плавно перетекал в следующий. Элиас существовал в каком-то подвешенном состоянии, механически пережевывая еду, которую заботливо подкладывала ему миссис Уизли, и лишь краем затуманенного сознания улавливая обрывки разговоров. Взрослые члены Ордена — эти самые «светлые волшебники», что когда-то, в его прошлой жизни, считались врагами и «оккупантами», — приходили и уходили, принося с собой запах ночного ветра и тревожные новости. Их разговоры были полны намёков, полунамёков и приглушённых споров. Именно так, сквозь густой туман собственной апатии, Элиас и узнал, что Орден Феникса — это общество сопротивления, созданное ещё во времена первого восхождения Волан-де-Морта. Странно было сидеть с ними за одним столом, наблюдать, как они строят планы против человека, чьи амбиции он когда-то делил. Но сейчас это не вызывало в нём ничего, кроме глухой, всепоглощающей усталости. Не было смысла ни в их борьбе, ни в его собственном существовании. Интересно было и то, что они говорили о каком-то «оружие», что стремиться получить Волан-де-Морт и намекали, что они лежит в Министерстве. Он наблюдал, как они пытались привести в порядок мрачный, дышащий вековой пылью и злобой особняк Блэков. Молли Уизли сражалась с грязью и паутиной с таким же ожесточением, с каким её муж и его соратники сражались с Пожирателями. Но дом сопротивлялся, словно живое, злобное существо: двери захлопывались перед самым носом, по ночам слышался чей-то злобный смех, а в углах, несмотря на все заклинания, вновь и вновь нарастала пыль. Их попытки казались Элиасу такими же тщетными, как и его собственные — найти хоть какую-то точку опоры в рушащемся мире. Но самое тягостное было — это их взгляды. Полные беспокойства, жалости и немого вопроса. Гермиона смотрела на него так, будто он был сложной головоломкой, которую она отчаянно пыталась решить. Рон — с растерянностью и беспомощностью. А миссис Уизли — с такой материнской тревогой, что от неё буквально физически тошнило. Их забота была обременительной, она давила сильнее, чем мрак, витавший в стенах этого проклятого места. Единственным, кто не пытался его «спасти» или «разговорить», был Сириус. Он появлялся внезапно, как призрак, блуждающий по собственному дому-тюрьме, и его молчаливое присутствие было куда комфортнее любых слов. Он мог часами сидеть с ним в одной комнате, не произнося ни слова, и в этой тишине не было ни осуждения, ни давления. Как-то вечером Сириус опустился в потрёпанное кресло напротив Элиаса, смотревшего в запылённое окно. — Ты похож на человека, который ждёт поезда, но забыл, на какой платформе он стоит, — произнёс Сириус, его голос был хриплым от долгого молчания или, возможно, от виски. Элиас не ответил, но его плечи чуть заметно напряглись. — Они все шепчутся, — продолжал Сириус, не глядя на него. — Думают, что ты в шоке от того, что видел на Кубке. От смерти Диггори. Внутри у Элиаса что-то холодное и цепкое сжалось. Седрик. Да, был ещё и Седрик. Невинная жертва в игре, правила которой он когда-то понимал слишком хорошо. Эта мысль вызвала приступ такой острой тошноты, что он сглотнул. И тут слова сорвались с его губ сами, тихие, но отчётливые, продиктованные внезапным, отчаянным порывом скрыть подлинную, гниющую рану под нейтральной, приемлемой ложью. — Да, — прошептал он, и голос его звучал хрипло и непривычно. — Это… это шокировало меня. Я ничего не смог сделать тогда. Я был беспомощным… Я хочу научиться сражаться. — Он сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Против Волан-де-Морта. Он не посмел сказать «против Тома». Эти два слова сожгли бы ему язык. Сириус внимательно посмотрел на него. Его тёмные глаза, такие же бездонные, как и у его кузена, изучали лицо Элиаса, будто пытаясь прочесть между строк. — Чтобы защищаться? — уточнил он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка сомнения. — Чтобы выжить, — ответил Элиас, и в этом не было ни капли лжи. Мгновение Сириус молчал, а затем кивнул, коротко и резко. — Хорошо. Начнём завтра. Предупреждаю, я строгий учитель. Когда Сириус вышел, Элиас закрыл глаза руками, чувствуя, как ломается плотина внутри него и по его щекам катятся предательские слёзы. Он солгал. Он прикрыл свою личную, сокрушительную боль общепринятым, понятным всем горем. Это было трусливо. Но это давало ему цель. Пусть фальшивую, пусть построенную на обмане, но хоть какую-то. Возможность снова взять в руки палочку не как беспомощная жертва, а как тот, кто может дать отпор. Даже если тот, против кого он готовился сражаться, был единственным человеком, который когда-то дал ему почувствовать, что он не один в этом мире. Это было единственным ярким событием, оставившим след в памяти Элиаса, остальные дни сливались с серую массу, где уборка и занятия магическим боем с Сириусом сменяли друг друга в монотонном ритме. До начала учебного года в Хогвартсе оставалось всё меньше времени, и Элиас испытывал странное, двоякое чувство. С одной стороны, он почти физически ощущал, как сковывающая забота миссис Уизли и встревоженные взгляды обитателей дома сводят ему зубы. Мысль о возвращении в Хогвартс, где он снова станет просто учеником, а не объектом всеобщего заботы, приносила облегчение. С другой — школа означала клетку. Красивую, знакомую, но клетку. Там было куда меньше возможностей что-то предпринять, исследовать ту страшную тайну, что глодала его изнутри. Сириус оказался суровым, но справедливым учителем. Их тренировки в заброшенной столовой были лишены словесных баталий — только отточенные движения, щиты, атаки и лаконичные замечания. «Быстрее, Поттер!», «Не оставляй спину открытой!», «Представляй, что перед тобой не тренировочный манекен, а тот, кто забрал у тебя Диггори!». Элиас сжимал зубы, вспоминал и тренировал потерянные со временем и физическим телом и старался, находя в физическом истощении временное забвение от душевной боли. Миссис Уизли и в последующие дни находила для них массу работы. На очистку одной гостиной ушло целых три дня. Под конец из нежелательных вещей там остались только гобелен с родословным деревом Блэков, который никакими усилиями нельзя было снять со стены, и подрагивающий письменный стол. Именно во время этой уборки, разбирая хлам на одной из полок, Элиас и наткнулся на него. Его пальцы, отодвигая пачку пожелтевших писем, вдруг коснулись чего-то холодного и до боли знакомого. Сердце пропустило удар. Он отодвинул груду бумаг и увидел его. Маленький, изящный медальон на тонкой цепочке. Единственная вещь, оставшееся от матери Тома. Она выглядела неуместно в этом заброшенном доме. А еще от неё исходил знакомы едва заметный шлейф магии, что отдавал пеплом и могильным тленом. То же зловещее, ледяное эхо тёмной магии, тот же едва уловимый шёпот на грани слуха. Этой вещи не должно было быть здесь. Он знал её. Когда-то ему уже доводилось держать её в руках. Его пальцы задрожали, немедля ни секунды он незаметно положил медальон в карман. Он оглянулся проверить заметил ли кто — миссис Уизли возилась с портретом миссис Блэк, Рон и Джинни пытались оттереть пятно на ковре, а близнецы что-то шептались в углу. А Гермиона клала еще одну «реликвию» в мешок. Голова закружилась, мысли понеслись вихрем. «Это крестраж. Здесь. Почему? Как?» — Гарри, ты в порядке? — раздался голос раздался встревоженный голос мисисс Уизли. — Ты побледнел. — Шрам… — выдавил он, хватаясь за лоб. — Болит. Мне нужно… в ванную. Он почти бегом выскочил из гостиной, краем глаза заметив, что Гермиона последовала за ним. Она подловила его в коридоре, прижав к стене не физически, но силой своего взгляда. — Что ты взял? — спросила она тихо, но твёрдо. — Я видела. Ты что-то спрятал. — Отстань, Гермиона, — прошипел он, чувствуя, как медальон жжёт его бедро сквозь ткань. — Нет. Ты не в порядке уже неделями, а теперь тайком прячешь какие-то вещи в этом доме? Я не отстану, Гарри. Скажи мне. — она умоляюще взглянула на его, — мы ведь друзья… Он видел в её глазах не просто любопытство, а искренний, неподдельный страх за него. И это сломило его сопротивление. Но он не мог рисковать. — Хорошо, — тихо сказал он. — Но сначала ты дашь мне Непреложный Обет. Гермиона отшатнулась, как от удара. — Непреложный… Гарри, это серьёзно! Это магия на всю жизнь! — Иначе ни слова, — его голос не допускал возражений. — Я должен быть уверен, что никто не узнает об этом, это слишком опасно. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, в которых боролись страх, преданность и жажда знаний. Наконец она кивнула, обречённо. — Хорошо. Не говоря ни слова Элиас взял её за руку и потянул наверх, обычно днём там никого не было. Они зашли в одну из комнат и закрыли за собой дверь. — Ты уверенна, что действительно хочешь этого? — спросил Элиас, впиваясь взглядом в Гермиону и читая её поверхностные мысли, его окутал такой жар, будто лихорадка. — Да, я хочу помочь! — Тогда дай руку. Гермиона, всё ещё бледная, неуверенно протянула правую руку. Её пальцы слегка дрожали. Элиас схватил её за запястье — его хватка была твёрдой, почти болезненной — и так же взял её левую руку, соединив их ладонь к ладони. Их руки образовали своеобразный мост между ними. — Ты произносишь клятву после каждого моего условия, — прошептал он, доставая палочку. — И не вздумай врать. Магия это почувствует. Он прикоснулся кончиком палочки к их сцепленным рукам. — Свяжу я вас словами, что крепче стали… — его голос приобрёл звенящий, безличный оттенок. — Гермиона Джейн Грейнджер, клянёшься ли ты хранить в тайне то, что увидела сегодня, и не открывать её ни единой живой душе, если я не разрешу обратного? Гермиона сглотнула. Глаза её были полны смятения. — К… клянусь, — выдохнула она. Тонкая струйка огненного света вырвалась из палочки Элиаса и обвила их руки, как раскалённая проволока, оставив лёгкое ощущение тепла. — Клянёшься ли ты всеми силами помогать мне в деле, связанном с этой находкой, и не чинить мне в том препятствий? — Клянусь, — на этот раз её голос прозвучал чуть твёрже. Вторая полоса света, на этот раз золотистая, присоединилась к первой, сплетаясь с ней в плотный шнур. Магия сжала их руки туже. — И клянёшься ли ты, — Элиас сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым, — что в час опасности, когда я сочту нужным, ты будешь подчиняться моим приказам безоговорочно и без вопросов? Гермиона замерла. Её глаза расширились от ужаса. — Без… без вопросов? Гарри, это же… Она попыталась вырвать руку, но светящиеся нити сжались, будто стальные тиски. Она не могла пошевелить ни одним пальцем. Магия Обета уже держала её в своих сетях, не позволяя отступить. — Ты должна поклясться, — его голос не дрогнул. — Иначе всё, что было до этого, не имеет смысла. Она зажмурилась, словно от боли, и прошептала, почти беззвучно: — Клянусь… Третий, ослепительно-белый поток света обжёг их кожу и вплёлся в общий жгут. На мгновение комната озарилась яркой вспышкой, а затем свет погас, оставив на их запястьях едва заметное серебристое сияние, которое тут же исчезло. Хватка ослабла. Гермиона отпрянула, потирая запястья. На её лице застыла смесь шока и гнева. — Гарри! Ты… ты не имел права требовать такого! Безоговорочное подчинение? Это… это рабство! — Это необходимость, — холодно парировал Элиас, опуская палочку. — Ты сама настояла на правде. Вот её цена. Он видел, как в её глазах борются обида, страх и понимание. Она была в ярости на него, на его условия, на всю эту ситуацию. Но магия Обета была нерушимой. — Я думаю… я почти уверен, что Волан-де-Морт создал крестражи. Осколки души, что и держат его здесь, — после паузы начал Элиас, глядя в пол. Гермиона ахнула, прикрыв рот ладонью. — Я находила легенды о подобном, но это же миф! Считается, что это самая тёмная магия! И как ты… — На Турнире, — перебил он её. — Я прочёл о них, когда готовился к Турниру. А после кладбище… Обряд. Волан-де-Морт был младенцем, маленьким существом, он сам говорил, что еле выживает в этом теле, поэтому и нужен был я… Моя кровь нужна была для того, чтобы возродить его. Это напомнило мне строчку из темнейших искусств: »…Ибо как Феникс восстаёт из пепла, так и душа, раздробленная волею тёмного искусства, может вновь обрести плоть. Но если птица небесная рождается в огне очищающем, то душа, что была расторгнута на части, воскресает во тьме, ибо каждый осколок её, сокрытый в сосуд неприкосновенный, хранит память о цельности и жаждет её вернуть. И да не обманет тебя хрупкость сосуда сего — пока осколок души пребывает в мире сем, не иссякнет надежда для творца сего чудовищного деяния вернуться из царства теней, даже если тело его обратилось в прах. Ибо душа, даже растерзанная, помнит дорогу домой…» Элиас посмотрел на побелевшую Гермиону. Гнетущая тишина повисла в пыльном воздухе комнаты, будто сама тьма из прочитанных строк просочилась в комнату и задушила все звуки. Даже их дыхание казалось неестественно громким в этой внезапной, тяжёлой тишине. Слова о «возвращении из царства теней» и «осколках души» висели между ними почти осязаемо, холодные и безжалостные. Гермиона первая нарушила молчание. Её голос прозвучал приглушённо, но в нём слышалась сталь, закалённая только что данным обетом. — И этот предмет… что ты спрятал… — она сделала паузу, подбирая слова, избегая прямого названия. — Он один из таких… «сосудов»? Элиас медленно кивнул, его взгляд был прикован к стене за её спиной, будто он видел там не облупившиеся обои, а нечто иное, более страшное. — Да, — его голос был хриплым шёпотом. — Я чувствую это. Та же… пустота. Та же холодная магия. Тот же шёпот. Он наконец посмотрел на неё, и в его зелёных глазах читалась не детская растерянность, а тяжесть знания, которое не должно было быть ему знакомо. — Если то, что написано в этой книге, правда… то мы держим в руках не просто артефакт. Мы держим ключ к его бессмертию. И, возможно, — он сглотнул, — ключ к его уничтожению. Гермиона побледнела ещё больше, если это было возможно. Она посмотрела на его карман, где лежал медальон, с таким ужасом, будто он мог в любой момент ожить и ужалить. — Но как он оказался… здесь? В доме Блэков? — Не знаю, — откровенно признался Элиас. — Но теперь это наша тайна. Он коснулся пальцами кармана, и его рука слегка дрогнула. — И, если он узнает, что мы его нашли… он придёт за ним. И за нами. — Нужно рассказать об этом членам Ордена! Или хотя бы Дамболдору. Они должны знать! — пылко воскликнула Гермиона, в её взгляде зажегся опасный огонь. — Нельзя, — возразил Элиас. — Это сделает их живыми мешенями. А нас… врядли воспринимают серьезно. И если я прав, то мы нашли один из способов уничтожить его. Но если он узнает, что мы знаем… он убьёт нас всех. Ты понимаешь теперь, почему Обет? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В её глазах читался ужас, но теперь — ужас, смешанный с решимостью. Игра изменилась. Новая переменная было решением всего. Элиас чувствовал, как еле сдерживает улыбку. Он нашёл единственный путь и сделает всё, чтобы пройти по нему до конца.