Мой хрупкий король

Семья. Это понятие всегда казалось семилетнему Тому Реддлу убогой аллегорией, вышитой на потрёпанном гобелене обывательского бытия. Он наблюдал за другими детьми в приюте — как они кучковались в стайки, шептались по ночам, делились крадеными крошками, и видел в этом не силу, а отчаянную, жалкую слабость. Эти люди цеплялись друг за друга в тщетной попытке обрести теплоту в ледяной пустоте мироздания. Они были уязвимы, а значит — слабы. Они зависели друг от друга, жертвовали своим временем, своими мечтами и даже своими жизнями ради призрачных уз, что распадались в мгновение ока, стоило лишь одному из них стать не таким, как все. «Вы вместе, пока вы одинаковы» — эта мысль вызывала у Тома холодную усмешку. Не важно что: одинаково бедны или одинаково глупы. Но как только кому-то преподносился шанс возвыситься, его же собственные так называемые «близкие» первыми тянули его обратно в грязь, в привычное болото посредственности. Его собственная родословная представляла собой не генеалогическое древо, а спираль распада: мать, растратившая последние искры жизни, лишь успев назвать его имя; отец-призрак, которого Том никогда не видел и вряд ли бы признал на улице, пройди он мимо. Нет, семейные узы были не благословением, а ошибкой природы, врожденным дефектом души, которой, к его величайшему удовлетворению, он не обладал. Он был свободен. Совершенен. Целостен. *** Пыльная, залитая косым летним солнцем комната, бывшая всего пару мгновений назад самым защищенным и приятным местом во всём приюте, теперь казалась Элиасу преддверием конца. Воздух гудел от только что произнесенных слов (которые Элиас собственно подслушал), пахнущих магией, драконами и тайнами, которые навсегда закрыты для таких, как он. За тяжелой дверью стоял тот самый высокий, бородатый мужчина, чей пронзительный голубой взгляд, казалось, видел все его самые постыдные страхи. Едва взглянув на Элиаса, как тут же попросили выйти. А Том… Том, сидевший на стуле с неестественно прямой спиной, выглядел так, словно всегда знал, что этот день настанет. Он не удивлялся, не испытывал благоговейного трепета — лишь холодное, уверенное принятие своей особенной судьбы. Когда дверь наконец захлопнулась, унося с собой профессора Дамблдора и оглушительное обещание целого другого мира, в комнате повисла звенящая, давящая тишина. Элиас прошмыгнул назад, прижавшись в самом темном углу, чувствовал, как знакомая, убогая, но единственно надежная почва приюта окончательно уходит у него из-под ног. Том — волшебник. Том уедет в школу чародейства и волшебства. А он, Элиас, останется здесь — бесполезный, ненужный, выброшенный, снова один, как это было до того дня, когда он впервые осмелился прикоснуться к рукаву этого необычного мальчика. Том медленно повернулся. Его лицо, озаренное изнутри ледяным торжеством, было прекрасным и бездушным, как отполированная мраморная маска. — Ты думаешь, я тебя оставлю? — его голос был тихим и острым, как отточенное лезвие бритвы, готовое вскрыть его душу. Элиас не ответил, лишь сглотнул подступивший к горлу горький комок. Он боялся, что любой звук выдаст всю глубину его отчаяния. Том усмехнулся — коротко, беззвучно, одними уголками губ. — Глупость. Ты мне нужен. Да и в Хогвартс берут только с одиннадцати лет, я уточнил. Высока вероятность, что и ты удостоишься этой чести, ведь ты такой же как я особенный. Он почти прошипел последние слова, после чего свистнул, негромко, почти ласково, и звук этот был странно нежным в этой убогой комнате. Из-под его узкой железной кровати, словно живая тень, обретая форму на глазах, плавно выползла маленькая, но уже смертельно опасная змейка — Нагайна, его недавняя находка в той скалистой прибрежной пещере, куда они сбегали. Том протянул руку, и змея без колебаний обвила его запястье плоским мускулистым телом. Его длинные, тонкие пальцы легли на ее плоскую, стреловидную головку с почти что нежностью. — Охраняй его, — прошипел он на парселтанге, и в этих шипящих, змеиных звуках сквозила не просьба, а железная, не терпящая возражений воля. — Пока меня не будет. Он под нашей защитой. Навсегда. Элиас смотрел на змею, на ее вертикальные, бездонные зрачки, пристально уставленные на него, и чувствовал, как ледяной ком страха в его груди начинает медленно таять, сменяясь странным, щемящим теплом. Том Реддл не бросал свое имущество. Он отмечал его, защищал и сохранял для будущего использования. И в тот самый миг, под пристальным взглядом змеи и ее хозяина, Элиас с обжигающей ясностью понял: быть вещью, собственностью, самым первым и верным солдатом Тома Реддла — это величайшая честь, единственный смысл и высшая награда, какую он только мог получить в этой жизни. И он сделает всё, чтобы оставаться рядом. Это была его семья. Единственная, которая имела значение. *** Рождество в Хогвартсе походило на ожившую иллюстрацию из дорогой детской книги — той самой, что пылилась на самой верхней полке в кабинете миссис Коул и которую никогда не разрешали трогать. Гирлянды из омелы и падуба колыхались под древними сводами, отбрасывая причудливые тени на каменные стены. Воздух был густ и сладок от аромата свежесрубленной ели, имбирных пряников и взбитых сливок, плывущих из Большого зала вместе с волнами беззаботного смеха и звоном бокалов с тыквенным соком. Том Реддл, второкурсник Слизерина, один из немногих, оставшихся в замке на каникулы, стоял у высокого готического окна в одном из бесчисленных коридоров. Его темный, неотразимый силуэт резко выделялся на фоне заснеженного пейзажа за стеклом. Он наблюдал, как безмолвные хлопья снега, словно пух с крыльев гигантской птицы, медленно и методично укутывали черные, зловещие воды озера, сглаживая все очертания, погребая под белым саваном внешний мир. Его уединенное размышление внезапно нарушили голоса — торопливые, приглушенные, но оттого еще более зловещие. Два профессора, чьи тени мелькнули в конце коридора, даже не заметили его, замершего в нише. — …прямое попадание, — долетел отрывистый, встревоженный шепот, принадлежавший, как показалось Тому, профессору Кеттлберну. — В восточный район Лондона. Пол-улицы просто… сравняло с землей. Эти магловские бомбы… Просто ужас что творят. Профессора, снова скрылись за углом, но слова, тяжелые и зловещие, как похоронный звон, повисли в морозном, неподвижном воздухе коридора. И Том замер. Не физически — его тело оставалось неподвижным, — но внутри него что-то оборвалось. Лондон. Бомбы. И тут же, холодной, обжигающей волной, пришло осознание: Восточный район. Именно там, почти на окраинах, стоял тот самый уродливый, пропитанный нищетой и отчаянием приют Вула. Грязный, ветхий, кирпичный ящик, который он покинул с таким облегчением. И в котором оставил нечто важное. Перед его мысленным взором, словно проклятое видение, всплыло бледное, вечно испуганное лицо Элиаса. Его тихий, немного хриплый голос, звучавший в тишине их общей комнаты. Трепетные ресницы, опускавшиеся, когда тот засыпал, наконец обретая покой. И тут же его сознание, холодное и логичное, нарисовало другую картину: оглушительный грохот, дождь из кирпичной пыли и осколков стекла, груды обломков, под которыми… тишина. Та самая, абсолютная, всепоглощающая пустота, что была до того, как в его жизни появился этот назойливый, но подающих надежды мальчик с глазами цвета морской волны, видевшими в нем не монстра, а короля. Ледяная, неумолимая рука сжала его сердце, заставив на мгновение забыть о дыхании. Никто не видел, как его длинные, бледные пальцы с такой силой вцепились в резной каменный подоконник, что суставы побелели, а под ногтями выступила крошечная капелька крови. Никто не видел, как его всегда бесстрастное, идеально контролируемое лицо исказила кратковременная, но очень настоящая, дикая гримаса чистой, животной паники. Нет. Элиас не мог умереть. Он не позволял. Это было невозможно. Элиас был его. Его первым и самым важным приобретением, его тенью, его архивариусом, единственным существом, которое принадлежало ему безраздельно с тех самых пор, как он нашел ту змею в пещере. Мысль о том, что какой-то слепой, бессмысленный, магловский снаряд может отнять это у него, вызывала не горе, не печаль, а яростное, всепоглощающее, белое от ярости бешенство. Гнев был направлен не на гибель друга, а на угрозу его собственности, на посягательство хаоса на его стройный, выстраиваемый по кирпичику мир. Том нервно перебирал в уме варианты и способы, добраться до Лондона, но это не представлялось возможным. Но вот раздобыть информацию, что его так волновала он мог. Орион все еще был у него в долгу, Том хотел разыграть эту карту по-другому, но это был единственный способ тихо и без лишних вопросов выяснить информацию. Том встрепенулся с места и помчался в совятну. В ту долгую рождественскую ночь, под мерцание волшебных гирлянд и далекие звуки веселья, Том Реддл с предельной ясностью осознал одну простую и ужасную истину: мир — это хаос, слепой и беспощадный, и он постоянно угрожает отнять то, что по праву принадлежит ему. И этот хаос необходимо взять под контроль. Жесткий, абсолютный и неоспоримый. *** Пыльный воздух заброшенного крыла библиотеки Хогвартса был густ от запаха старого пергамента и скрытых знаний. В свете плавающих свечей, чьи огоньки отбрасывали дрожащие тени на готические своды, Том Реддл с яростью швырнул на стол очередной фолиант. — Бессмыслица! — его голос, обычно такой контролируемый, звенел от раздражения. — Все эти намёки на «вечную жизнь» и «победу над смертью» — не более чем поэтические метафоры. Никакой конкретики, только туманные аллегории для слабых умов. Он провел рукой по волосам, нарушая их безупречную укладку. Недели поисков в самых темных разделах библиотеки не дали ничего, кроме разочарования. Элиас, сидевший в дальнем углу за грудами книг, медленно поднял голову. Он наблюдал за тщетными поисками Тома уже несколько часов. — Возможно, мы ищем не в том направлении, — тихо произнес он, откладывая в сторону тонкий фолиант в потрепанном переплете. — В «Трактате о душевной алхимии» Годрика Гриффиндора… — он сделал паузу, видя, как Том поворачивается к нему с привычным нетерпением, — …есть глава о «неразрушимых следах души». Автор утверждает, что сильное эмоциональное потрясение может закрепить часть сознания в материальном объекте. Том замер, его темные глаза пристально уставились на Элиаса. Что-то дрогнуло в глубине его зрачков — мгновенная, едва уловимая мягкость, которая появлялась только когда он смотрел на Элиаса. Уголок его рта непроизвольно дрогнул в почти невидимой улыбке, которую он тут же подавил. — Продолжай, — наконец произнес Том, и его голос прозвучал неожиданно тихо, почти нежно. — Гриффиндор описывает это как непреднамеренный процесс, — продолжил Элиас, его пальцы нервно перебирали страницы. — Но если бы кто-то смог воспроизвести такие условия осознанно… Теория гласит, что подобный «след» мог бы существовать независимо от тела. Том медленно подошел к столу. Высокий, грациозный, почти уже юноша и в обеденном зале цеплял взгляд. Его движение было плавным, почти бесшумным. Он остановился так близко, что их мантии почти соприкоснулись. Его взгляд скользнул по разложенным Элиасом книгам, затем снова устремился на него самого — на его сосредоточенное лицо, на прядь волос, выбившуюся из привычного порядка. — Ты… — голос Тома дрогнул, и он на мгновение замолчал. Его пальцы непроизвольно потянулись к Элиасу, но он вовремя остановил себя, сжав руку в кулак. — Твое умение выуживать разумные идеи из моря бессмыслицы… — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло не только уважение, но и что-то еще запретное и тщательно скрываемое даже от своего подсознания. — Иногда именно этот твой дар оказывается полезнее всех заклинаний, вместе взятых. Он резко развернулся, словно бежал от стаи дементоров, и направился к полкам с трудами по алхимии. Но прежде, чем скрыться между стеллажами, Том на мгновение задержал взгляд на Элиасе. Взгляд, полный невысказанной теплоты, которую он никогда не позволил бы себе показать кому-либо другому. *** Тайная Комната, или, как они втайне окрестили ее, Комната Надежд, была их подлинным убежищем. Здесь, в самом сердце Хогвартса, под сводами, помнившими самого Салазара Слизерина, царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием призрачных факелов, чье пламя отбрасывало на стены пляшущие зеленоватые тени. В этом мерцающем полумраке Том Реддл сидел, склонившись над древним фолиантом с потрепанным кожаным переплетом. Его длинные, бледные пальцы с почти благоговейной точностью скользили по пожелтевшим страницам, впитывая мудрость веков. — Парселтанг… — его голос, обычно такой ровный и холодный, на этот раз звенел сдержанной, но неоспоримой убежденностью. — Это не просто умение. Это Дар. Наследие самого Салазара. И передается он только по крови. — Он поднял взгляд, и в его темных глазах горел огонь открытия, осеняющего все его существование. — Значит, мои родители… они не могли быть магглами. Никогда. Они должны были быть волшебниками. Из знатного, древнего рода. Или, по крайней мере, один из них… — Его взгляд на мгновение стал отстраненным. — Вряд ли это была моя мать. Иначе она не скончалась бы столь жалко и нелепо, оставив меня в том месте. Нет. Летом я отправлюсь на поиски. Я узнаю правду. Он уставился на Элиаса, окрепшего, с широкими плечами, четко очерченным подбородком, но все ещё взъерошенного, прямо как в детстве, сидевшего напротив в своем потрепанном, некогда ярко-желтом галстуке Пуффендуя, ожидая не одобрения, а подтверждения безупречности своей логики, того молчаливого кивка, который всегда следовал за его умозаключениями. Элиас пожал плечами, его пальцы рассеянно теребили край мантии. — А ты хочешь их найти? — спросил тихо Элиас, едва подня взгляд, и в его голосе сквозило не праздное любопытство, а нечто более глубокое. — Они бросили меня, — ответил Том, и его слова прозвучали остро, как лед. В глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь. — Я должен знать почему. Узнать, кто они и что заставило их… отказаться. — Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, изучающим. — А твои? Ты их помнишь? Элиас отвел глаза, уставившись на ближайший факел. Его пальцы сжали ткань мантии так, что костяшки побелели. — Я точно полукровка, — пробормотал он, и голос его дрогнул. — Мама… — он замолчал, подбирая слова, столь редкие и хрупкие. — У нее были очень мягкие волосы. И нежная улыбка. Такая нежная… Я почти не помню ее лица. Но она показывала мне фокусы. Настоящие. — Он сглотнул, прежде чем продолжить, и следующая фраза вырвалась быстро и резко, будто он хотел поскорее избавиться от горького привкуса во рту. — А отец… он бросил меня. Оба, скорее всего, погибли. Лучше… лучше не вспоминать. Не стоит. Том смотрел на него — на этого мальчика с обрывками памяти о мягких волосах и волшебных фокусах, с болью от бросившего отца. И в его взгляде смешались легкое, почти неуловимое презрение к этой слабости, к этой привязанности к призракам прошлого, и странное, глубинное понимание. Они отличались. Один из них был блистающим алмазом, а другой ловил лишь блики от него. У Элиаса не было великого наследия, лишь смутные, болезненные обрывки былого. А у него, Тома, была кровь Салазара Слизерина. Само звание Парселтанга, открытие Тайной комнаты и возможность повелевать Королём Змей и было печатью, подтверждающей его избранность, его право на силу и величие. Это значило, что его будущее не будет похоже на жалкое, бесцветное существование в приюте. Они оба были сиротами, выброшенными на обочину жизни, но Том уже с растущей уверенностью чувствовал — их судьбы кардинально отличаются. Его ждало величие. А Элиас… Элиас, со своей преданностью и цепкой памятью, будет помогать ему этого величия достичь. Он был первым кирпичиком в фундаменте его будущей империи. И пока Том строил свои замки из древних знаний и амбиций, Элиас должен был оставаться тем прочным, надежным камнем в его основании. *** Лето в Литл-Хэнгтоне в тот год выдалось на редкость знойным и удушающим. Воздух над пыльной проселочной дорогой колыхался от жары, наполненный густым ароматом нагретой хвои и полевых цветов. Две фигуры — одна высокая и напряженная, другая поменьше и словно бы навсегда прилипшая к первой — медленно двигались по этому пыльному пути, ведущему к ухоженным, но поразительно бездушным воротам поместья Реддлов. Ворота бесшумно поддались под легким движением палочки Тома. Они прошли по идеально подстриженной лужайке к массивной дубовой двери, которая отворилась сама собой, впуская их в прохладный, затемненный холл. Из гостиной доносились голоса. Трое людей — Том Реддл-старший и его престарелые родители — сидели за изысканным фарфоровым сервизом. —Просто представьте, какие элементы это привлечет в наш городок, — говорила миссис Реддл, брезгливо морщась. — Калеки, увечные… Пусть правительство строит госпитали где-нибудь в другом месте. —Согласен, матушка, — кивал Реддл-старший. — Нам не нужны такие проблемы в Литл-Хэнгтоне. Том замер в дверном проеме, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он не дышал, все его существо было сосредоточено на этом человеке. Том даже мысленно не хотел звать того отцом — это слово казалось сейчас кощунственным. Это был магл. Богатый, самодовольный, упивающийся своей сытой, спокойной жизнью в роскоши, в то время как его плоть и кровь, его единственный сын, прозябал в грязном, пропахшем бедностью и отчаянием приюте, терзаемый голодом и насмешками. Волна ярости, горячей, слепой и всепоглощающей, подкатила к горлу Тома. Его рука сама потянулась к палочке. —Вы — Том Реддл? — прозвучал холодный голос Тома. Реддл-старший вздрогнул, удивленно оглядывая незваных гостей. " —Да? Это я. Что вам угодно? —Я пришел поговорить о вашей семье. О вашем… наследии. Даже произносить подобное казалось кощунством. По последние искры надежды, все еще теплились в нём, хотя голос в голове твердил «Убить. Одно движение, одно короткое, шепотом произнесенное слово…» —Я пришел поговорить о вашей семье, — Том сделал шаг вперед. — О вашем сыне. Наступила мертвая тишина. Затем старший Реддл фыркнул: —У меня нет сына. А если вы намекаете на ту… девку из деревни, которая пыталась навязать мне своего ублюдка… Тома будто ударили. Его лицо резко потеряло все краски. —Как же её звали? Миранда… Нет, Меропа, — легкомысленно и почти насмешливо произнёс Старший Редл. — Меропа Гонт. Миссис Реддл вскрикнула: —О, эти оборванцы! Вечно что-то вымогают! Томас, я же говорила… —Так вот в чем дело! — старый Реддл покраснел от ярости. — Пришли вымогать деньги? Получается, ты тот самый… —Я ваш сын, — голос Тома звучал смертельно опасно. —Я пришел поговорить о вашем… наследии. В комнате повисла напряженная пауза. Затем Реддл-старший разразился презрительным смехом: —Сын? От этой уродливой болотной ведьмы? Думаешь, я поверю, что ты моя кровь? И даже если так… — его глаза сузились. — Ты получишь от меня ровно столько, сколько получила твоя мать — ничего! Элиас внимательно наблюдавший за ситуация, готовый в любой момент вмешаться, застыл от изумления. «Насколько же слепы бывают люди?» — подумал он. Том младший и старший стояли друг напротив друга в гостиной, залитой летним солнцем, — два Тома Реддла, разделенные годами, но не сущностью. Старший Том, с тем же вороньим отливом в волосах и такими же, словно высеченными из мрамора, высокими скулами, был бы точной копией юноши, будь время к нему благосклоннее. Но годы смягчили его черты вялой сытостью, тогда как в юном лице вся та же гордая резкость была заострена голодом и обидой. И все же, глядя на них, не оставалось сомнений — они были двумя сторонами одной медали, отлитой из амбиций и холодной красоты. Казалось, сама кровь, которую старший так легкомысленно отверг, теперь явилась перед ним в лице сына, не как слабое подобие, а как его более совершенная, более опасная и куда более безжалостная тень. Волна ярости, горячей, слепой и всепоглощающей, подкатила к горлу Тома. Его рука сама потянулась к палочке. Он видел уже не человека — только мишень. — Нет, Том! — Элиас бросился вперед, хватая его за руку. — Они того не стоят! Посмотри на них — жалкие, скользкие, напыщенные… Они уже мертвы внутри. Убийство не изменит прошлого. Том направил палочку на него, но Элиас не отступил, он так и стоял между ним и Реддлами. — Остановись! Оглянись! Они просто… маглы. Самые обычные маглы. Убьешь их — и станешь таким же, как все они, кого ты презираешь. Ты опустишься до его уровня. Ты станешь ничем не лучше. Том с силой, граничащей с жестокостью, отшвырнул его, и Элиас, споткнувшись, едва удержался на ногах. Но та доля секунды, что потребовалась на это, уже сделала свое дело. Пауза, короткая, но критически важная, возникла. И в эту паузу Том снова взглянул на мужчину — на его испуганное, не понимающее ничего лицо, которое видело в них не более чем двух подозрительных оборванцев с большой дороги. И в этот миг Том увидел не врага, достойного его гнева, а нечто иное — ничтожество. Пустое, жалкое место, недостойное даже его мести. Убийство такого… было бы недостойно его. Это осквернило бы его, Тома Реддла, опустило бы его в ту грязь, из которой он с таким трудом выбрался. Его рука, все еще сжимавшая палочку, дрогнула, но не для смертельного заклинания. Вместо этого он резко выхватил ее и, не дав опомниться ни испуганному Реддлу-старшему, ни его родителяме, прошипел сквозь стиснутые зубы: «Забвение!». Он стер их память, заставил их поверить, что их поместье и богатство реквизировано под военный госпиталь. С холодной, расчетливой жестокостью он переместил их в самые грязные трущобы Лондона. Пусть почувствуют. Пусть поживут в том мире, который они так брезгливо отвергал Когда пыль улеглась, Том неподвижно стоял в пустой гостиной. Он не нашел отца. Он уничтожил его мир и подарил ему свою боль. А Элиас, бледный, молчаливый, стоял рядом, единственным свидетелем этого акта возмездия. В тот день узы, связывавшие их, скрепились навеки, Элиас удержал Тома недостойного действия, ошибки, от падения в бездну. Даже умнейшие забываются на мгновения и важен тот, кто сможет воззвать к нему в такие минуты. *** Большой зал Хогвартса пылал в тот вечер, словно гигантская драгоценность. Тысячи парящих свечей заливали золотистым сиянием древние готические стены, и в самом центре этого ослепительного водоворота, неподвижный и величавый, стоял Том Реддл. Его выпускная мантия сидела на нем с королевской элегантностью, но в глазах, обычно холодных и уверенных, сегодня читалась странная усталость. Элиас, все еще носивший школьную форму, почти бежал сквозь пеструю толпу, его взгляд тревожно выискивал единственного человека, имевшего значение. В его потной ладони была зажата маленькая коробочка. — Том! Поздравляю с выпуском, — выдохнул он, останавливаясь перед ним и почти инстинктивно выпрямляя плечи, как солдат перед командиром. — Я… я принес тебе подарок. Надеюсь, он тебе понравится. Том медленно взял коробку. Его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрогнули, когда он открыл крышку. На бархате лежал старый медальон с замысловатой резьбой. — Нашел у Боргина, — поспешно заговорил Элиас, внимательно следя за выражением его лица. — Я знал, что тебе должно что-то достаться от Салазара. Не уверен, что это оригинал, он был в сундуке с безделушками. В следующий раз… Том взял медальон. Прикосновение к металлу вызвало странный ток признания, но на этот раз что-то в нем сопротивлялось. Он смотрел на Элиаса — на этого вечно готового услужить мальчика, чья преданность иногда ощущалась как самые прочные цепи. — Спасибо, — тихо сказал Том, и в его голосе прозвучала необычная мягкость. — Ты всегда… так внимателен. Он сомкнул пальцы вокруг медальона, но его взгляд не отпускал Элиаса. — Когда ты закончишь Хогвартс… — Том сделал паузу, подбирая слова. — Я хочу, чтобы мы уехали. Вместе. Увидели мир. Для поиска знаний, поиска того, что даст нам силу осуществить Цель. Элиас широко улыбнулся, его глаза загорелись привычным рвением. — Конечно! Я уже могу начать готовиться, составить маршрут, изучить… — Нет, — мягко прервал его Том. Он положил руку на его плечо, и на этот раз его прикосновение было не властным, а почти нежным. — В этот раз без планов. Без подготовки. Просто мы. Когда Элиас, с горящими глазами, уже было начал предлагать уехать немедленно, Том покачал головой. Его улыбка была усталой, но теплой. — Пару лет проведем в Лондоне. Я хочу стать преподавателем в Хогвартсе. — Он посмотрел на медальон, затем снова на Элиаса. — Некоторые вещи важнее планов. В его голосе звучала просьба, а не приказ. Но Элиас видел только то, что хотел видеть: своего кумира, нуждающегося в его помощи. И эта слепая преданность была одновременно и самым ценным, и самым тяжелым даром, который Том когда-либо получал. Ведь Элиас стал единственным, кто видел его настоящим — не идеальным образцом для подражания, а живым человеком со слабостями и сомнениями. В мире, где все либо боялись его, либо ожидали совершенства, только Элиас осмеливался говорить «нет», только он мог предложить помощь, когда Том в ней нуждался, а не тогда, когда это было удобно. Именно эта преданность, лишенная лести и расчета, заставляла Тома чувствовать себя по-настоящему живым. В присутствии Элиаса он мог на мгновение забыть о маске безупречного лидера, мог позволить себе усталость и неуверенность. Это была опасная роскошь — показывать свои слабые места, но Том не мог отказаться от этого. Как не мог отказаться от части самого себя. Он смотрел на Элиаса, на его готовность бросить все и последовать за ним куда угодно, и впервые за долгое время почувствовал не тяжесть ответственности, а нечто странно похожее на покой. Возможно, семья — это не кровные узы и не общее прошлое. Возможно, это тот, кто видит тебя настоящим, знаёт о губительности этой связи — и все равно выбирает остаться.