Мой хрупкий король

Барти побледнел ещё больше, если это было возможно. Его губы беззвучно зашевелились. — Крестражи? Ты уверен? Это что-то из Темнейшего искусства… некромантии. Почти невозможно найти описание ни его вида, ни процесса создания. Настолько забытые знания, что даже среди Священный двадцати восьми семей крестражи являются легендой. — Я уверен, — голос Элиаса дрогнул, и в этот момент он сказал чистую, горькую правду, в которой таилась его величайшая вина. —Крестражи, хоть и древнее, но реальное волшебство. Я был тем, кому удалось откапать описание ритуала. Я именно я создал первый крестраж Волан-де-Морта. Он видел, как в глазах Барти борются шок, неверие, ужас и слепая преданность, которую тот питал к своему господину. — Теперь ты понимаешь? — тихо, почти умоляюще, спросил Элиас. — Это и есть наш единственный путь. Мы должны остановить это. Не ради света. Не ради Дамблдора или Ордена. Ради него самого. Пока от того человека, которым он был, ещё что-то осталось. — Ты предлагаешь разрушить крестраж и убить его? — в священном ужасе спросил Барти. — Не совсем —мягко остановил его Элиас — Это может спасти его. Некоторое время Барти молчал, нервно теребя манжету своей мантии, его дыхание было частым и поверхностным, выдавленным из легких грузом того знания, что им предстояло разделить. — Правда, что для создания необходимо убийство? — вдруг спросил Барти, бросая взгляд на Элиаса. — Ты, как и многие до тебя, Барти, увяз в дебрях второстепенного, — начал Элиас, и его голос, тихий и размеренный, тем не менее, резал тишину с остротой отточенного лезвия. — Ты видел лишь инструмент — ужасный, кровавый, но всего лишь инструмент. Убийство… да, оно может послужить катализатором, создать тот самый всплеск невыносимой агонии, что разрывает душу. Но это не цель. Это не суть. Это всего лишь… спичка, зажигающая фитиль. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Барти, как яд. — Крестраж, — продолжил Элиас, и в его голосе зазвучала леденящая душу уверенность знатока, — это не просто сосуд, не консервная банка для кусочка души. Это вместилище для квинтэссенции переживания. Для самого яркого, самого болезненного, самого сильного воспоминания, заряженного такой мощной эмоцией, будь то боль, ярость или отчаяние, что сама душа оставляет на предмете свой неизгладимый след, свою метку. — Его рука непроизвольно потянулась к карману, где лежал холодный контур медальона. — И предмет этот должен быть не случайным. Он должен быть памятным. Связанным неразрывной нитью с тем самым переживанием. Он — якорь, удерживающий этот осколок в мире живых. Правильный крестраж — венец искусства некроманта. Барти смотрел на него, и в его глазах прежний фанатичный блеск начал сменяться медленным, леденящим ужасом понимания. — В момент создания крестража, — голос Элиаса стал почти клиническим, словно он читал лекцию по самой мрачной из наук, — ты совершаешь акт величайшего самообмана. Ты как бы… извлекаешь этот опыт из себя и переносишь его в предмет. Ты помнишь все. Каждую деталь, каждое ощущение. Но ты больше не чувствуешь этого. Боль становится фактом, а не переживанием. Ужас — записью в архиве памяти, а не живой раной. Это иллюзия избавления, Барти. Иллюзия, за которую приходится платить самую высокую цену. Он сделал шаг вперед, и его тень, удлиненная от заходящего солнца, накрыла Барти. — Но душа, Барти… душа не кусок стекла, который можно разбить на осколки, и они останутся просто осколками. Душа — целостный, живой, пульсирующий объект. Даже будучи растерзанной на части, она из последних сил стремится к целостности. Каждый крестраж — это не просто отколотый кусочек. Это рваная, кровоточащая рана на ее ткани. И с каждой новой такой раной… — Элиас покачал головой, и в его глазах читалась не жалость, а холодное, безжалостное знание последствий, — …душа слабеет. Истощается. Ее свет меркнет. Способность мыслить здраво, принимать взвешенные решения, контролировать свои порывы — все это как и опыт, что храниться в крестраже уходит, и остается только то, с чем почти невозможно расстаться. Это может быть Яростью. Страхом. Паранойей. Это не усиление, Барти. Это медленное самоубийство, растянутое на годы. — Тогда, зачем было создавать крестраж, если он сам несёт в себе опасность? — Бессмертие, Барти. Всё дело в вечной жизни. Очень сложно притворить в жизнь план, который идёт в разрез с мнением Сильнейших волшебников и не пасть жертвой чьих-то интриг. Крестраж, в данном случае, относительно «безопасная» страховка. Но при условии, если он один… В широко раскрытых глазах Барти бушевала настоящая буря — крушение идеалов, ужас перед открывшейся бездной. — И да, — Элиас словно прочитал его самую сокровенную, еще не сформированную мысль, и его голос прозвучал как похоронный звон, — если крестраж будет уничтожен… осколок души, в нем заключенный, попытается вернуться обратно. Потому что душа жаждет целостности. Лишь бы осколок души знал путь обратно. Он отвернулся к окну, к бледному лику луны, озарявшему его строгий профиль. — Несколько крестражей вот, что случилось с нашим господином, Барти. О причинах этого мы можем только гадать. Он не обрел бессмертия. Он не стал сильнее. Он стал… хрупким. Уязвимым. Безумным. И каждый новый крестраж, каждая новая рана на его душе делает его еще хрупче, еще безумнее. — Ты тоже возродился из крестража? Элиас издал короткий, сухой звук, что-то среднее между смешком и кашлем. Он повернулся от окна, и последний луч скользнул по его очкам, превратив их на мгновение в два слепых белых зеркала. — Крестраж? Нет, Барти. Нет. В этом не было нужды. Как и моя внезапная кончина, так и последующее возрождение не более чем случайность. Те непредвиденные переменные, что не были предсказаны и учтены. — Он помолчал, давая словам почувствоваться. — Я наткнулся на это в запретных архивах, среди свитков древнего народа ари-кала. Их цивилизация канула в Лету еще до основания Хогвартса, но их мастера проклятий были… непревзойденными виртуозами в вопросах мести. Он неспешно прошелся вдоль каминной полки, проводя пальцами по пыльной древесине. — Они разработали проклятие для своих шпионов — элегантное, смертоносное. Суть его была проста и гениальна: наложив его на себя, в случае насильственной смерти твой убийца получал… наследника. Ровно через девять месяцев в его семье непременно рождался ребенок. Ребенок с твоей душой, твоими воспоминаниями. Идеальный мститель, воспитанный в лоне врага. — Элиас усмехнулся. — Гениально, не правда ли? — Но был изъян, — его голос стал жестче. — Проклятие не было совершенным. Память пробуждалась не сразу. И в годы младенчества, детства… душа, привязанная к новому телу, начинала привязываться и к тем, кто это тело вырастил. К твоим врагам. К тем, кому ты должен отомстить. Психологический парадокс, сводящий на нет всю цель. — Поэтому я… наткнувшись на это проклятие, пытался вычленить составляющую переселения души, к слову безуспешно, усовершенствовал схему, — продолжил он, и в его тоне появились нотки научной гордости. — Я нашел способ отложить пробуждение. Душа вселялась в младенца, но память, личность оставались в латентном состоянии, словно в коконе. До определенного сигнала. Нужен был триггер, что-то… внешнее, мощное, магически заряженное, что могло бы пробить эту броню забвения. — Он остановился и посмотрел прямо на Барти. — Я выбрал Принадлежность к Вальпургиевым Рыцарям. Его появление в непосредственной близости от носителя моего проклятия должно было стать тем ключом, что отопрет сундук с моим прошлым. Честно говоря, я рассматривал это как академический интерес. Крайнюю меру. Я не думал, что мне когда-либо придется…воспользоваться данным методом. Он снова повернулся к окну, к луне, что нерешительно выплывала на горизон. — Ты верный слуга, Барти. Пожалуй, самый верный из всех, кто остался. Но верности чувств и даже клятв на крови бывает недостаточно, когда на кону стоит слишком многое. Слишком много способов вырвать правду из самого стойкого ума. Элиас повернулся от окна. Лунный свет больше не освещал его лицо, он отступал вглубь комнаты, и тени сгущались вокруг него, делая его черты нечитаемыми. Но в его голосе была сталь, которая не требовала видимости. Он медленно поднял руку, и его пальцы сложились в странный, изломанный жест. Воздух в комнате застыл, стал густым и тягучим, как мёд. Звуки с улицы исчезли, словно их поглотила внезапно наступившая тишина. — Я не могу позволить случайностям снова перевернуть все с ног на голову. Ни малейшего шанса на провал. Потому ты дашь мне кое-что большее, чем клятву. Ты дашь мне Непреложный Обет. Барти, бледный как полотно, не дрогнул. В его глазах горел тот же фанатичный огонь, что и всегда. «Я готов, господин. На всё». — Хорошо, — тихо сказал Элиас. — Повторяй за мной. И в гробовой тишине кабинета, под безмолвным взглядом луны, зазвучали слова, пронизанные древней магией. Из запястья Барти вырвалась тонкая струйка золотого света, такая же вышла из жеста Элиаса. Два потока сплелись в призрачный, горящий канат, обвивающий их руки. — Клянусь… что не раскрою ни единым словом, знаком или намёком… сути моего возрождения, природы проклятия ари-кала… и моих истинных планов на крестражи… ни одному живому существу… — Клянусь… что приложу все свои силы, всё своё умение… дабы помочь моему господину, и вместе с Гарри Джеймсом Поттером, в прошлом носившего имя Элиаса Мориса… обнаружить и уничтожить каждый из оставшихся крестражей… Золотой свет сжался, впиваясь в плоть. Барти не моргнул. — И клянусь… — голос Элиаса стал тише, но от этого только весомее, — что в случае крайней необходимости… когда сам наш замысел будет на волоске от провала… я буду повиноваться любой твоей команде… без раздумий и сомнений… как если бы воля моя была твоей волей. Пылающий шнур магии на мгновение ослепительно вспыхнул и впился в запястье Барти, оставив на коже тонкий, словно татуировка, золотой шрам, который тут же потускнел и исчез с виду. Обет был скреплён. Элиас опустил руку. Воздух снова пришёл в движение. Он подошёл к Барти и положил руку на его плечо. Прикосновение было холодным. — Теперь мы связаны прочнее, чем когда-либо, мой друг. Возвращайся. И жди моего знака. Барти молча кивнул, его глаза блестели не только от преданности, но и от торжественности момента. Он поклонился и бесшумно вышел, оставив Элиаса одного в темнеющем кабинете, с новой, несокрушимой печатью на их союзе. Задыхающаяся тишина дома на площади Гриммо обрушилась на Элиаса, едва он переступил порог, сменив живительную прохладу ночи на спёртый, пыльный воздух склепа. Тень в глубине коридора шевельнулась, и он почувствовал, а не увидел, взгляд Сириуса — тяжёлый, пронзительный, полный немого укора и недоверия. — Тебя долго не было. Как прошло? — голос Блэка прозвучал как скрип ржавых ворот. Элиас не остановился, не повернул головы. Каждый мускул его тела напрягся, сдерживая презрительную усмешку. — Уж точно полезнее, чем кудахтанье Ордена, — его собственный голос прозвучал плоским, отточенным лезвием. — Воздух сменить нужно. В этом склепе с ума сойти можно. Он двинулся вверх по лестнице, ощущая спиной жгучий след этого взгляда, но на площадке его поджидала новая засада — Уизли и Грейнджер. Две верные тени Поттера. Их перешёптывания смолкли, когда он приблизился. Он видел, как взгляд Гермионы скользнул по его лицу, выискивая улики, а Рон сжал кулаки с глупой, показной решимостью. — Гарри, мы волновались… — начала она, и в её голосе прозвучала та самая удушающая, слащавая забота, что вызывала в нём сейчас лишь приступ тошноты. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Он чувствовал, как маска «Гарри» трещит по швам, обнажая старую, вечную ярость человека, которого допрашивали, которого осмеливались ограничивать. — Я не ребёнок, чтобы обо мне волновались, — выпалил он, и слова прозвучали отточенно-жестоко, с ледяным высокомерием, которого у Поттера не было и в помине. — Я был наверху, тренировался до изнеможения. Или вам кажется, что Тёмный Лорд сам собой победится? Он не стал ждать их ответа, их ошеломлённых лиц. Резко толкнув дверь, он ввалился в свою комнату и захлопнул её с такой силой, что по стенам пробежала дрожь, а старая штукатурка белыми хлопьями посыпалась на его макушку. Здесь, в гнетущей темноте, пахло пылью и чужим прошлым. Он плюхнулся на кровать, и пружины взвыли под ним, как живые. Закинув руки под голову, он уставился в потолок. Бледный свет луны, пробиваясь сквозь грязное стекло, выхватывал из мрака причудливые узоры трещин, похожие на карту неведомых земель. Пустота. Он снова был в ожидании следующего «подходящего» момента.