Мой хрупкий король

Большой зал Хогвартса в вечер 1 сентября был наполнен не только привычным гулом голосов и мерцанием тысяч свечей под заколдованным потолком. В воздухе витало напряжение, густое и липкое, как сладкий сироп. Прошлый год, увенчанный Турниром Трех Волшебников, оставил после себя горькое послевкусие трагедии и неразрешенных загадок. И в центре всех этих перешёптываний, укратких взглядов и недосказанных вопросов был он — Гарри Поттер. Шёпот, пробегавший по залам, был уже не тем, что раньше. В нём сквозила настороженность, граничащая со страхом. «Он видел, как Диггори умер», «Он сам это рассказывал… что Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся», «Дурмстрангский парень говорит, что Поттер сошёл с ума от страха на том кладбище…». Слово «ненормальный» витало в воздухе, незримое, но ощутимое, как внезапный холодок по спине. Когда студенты потоком вливались в Большой зал, наполняя его гомоном и шелестом мантий, над головой проносились призраки, а в воздухе витал волнующий аромат предстоящего пира, многие взгляды невольно цеплялись за фигуру у стола Гриффиндора. Гарри Поттер, обычно старающийся слиться с толпой, в этот вечер казался иным. Он вытянулся за лето, его некогда худощавая и несколько сутулая фигура обрела собранную, почти атлетическую стройность. Даже его мантия, обычно висящая мешковато и помято, сидела на нём с неожиданной, даже неестественной аккуратностью, словно он наконец-то обрёл контроль над собственной внешностью. Но самое разительное изменение заключалось в его волосах. Вечно взъерошенная чёрная грива, отчаянно сопротивлявшаяся любым попыткам укрощения, была теперь безупречно уложена. Тёмные пряди аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и чёткую линию бровей, отчего его лицо, лишённое привычной рамки из непослушных прядей, казалось чужим, старше и строже. Это новое впечатление лишь усиливала мертвенная бледность его кожи и густые, синеватые тени, залегшие под глазами, — безмолвные свидетельства бессонных ночей и глубокой, невысказанной усталости. Даже его очки, все еще заклеенные скотчем и сидящие криво, теперь казались неестественными и потрепанными, а их идеально круглые стёкла холодно отсвечивали в свете парящих свечей, создавая ощущение ледяной, непроницаемой маски. Он сидел неподвижно, его взгляд был устремлён в пространство, но не на сияющий потолок, повторяющий ночное небо, и не на преподавательский стол. Он казался островком отчуждённого спокойствия в бушующем море студенческого оживления. Шёпот, пробегавший по залу, и бросаемые украдкой взгляды, полные любопытства и лёгкой опаски, ясно давали понять: этим летом с Мальчиком-Который-Выжил произошло нечто, что изменило его не просто внешне, но и внутренне, сделав его фигурой одновременно более значительной и куда более недосягаемой. Элиас сидел, застывши в маске терпения, в то время как вокруг него бушевало море ребяческого восторга и предвкушения. Каждый взрыв смеха, каждый радостный возглас отзывался в его ушах оглушительным грохотом. Он чувствовал, как его собственное, подлинное «я» — холодное, ясное сознание Элиаса Мориса — бьется под тонкой оболочкой Гарри Поттера, словно хищная птица в тесной клетке. Его пальцы, скрытые складками мантии, непроизвольно сжались, впиваясь ногтями в ладони. Его мысли были далеко от этого шумного зала. Они метались по тёмным коридорам Хогвартса, прощупывая каждую щель, каждый камень, хранящий многовековые тайны. Перстень, возможно, Чаша или Диадема... Эти слова стучали в его висках навязчивым, властным ритмом. Этот замок, эта сокровищница магии, была теперь его охотничьими угодьями. Каждая минута, потраченная на эту комедию — на пение Распределяющей Шляпы, на глупые взгляды однокурсников — была непозволительной роскошью, мучительной отсрочкой. Он мысленно уже составлял список мест, которые следовало исследовать в первую очередь: Тайная Комната, Выручай комната, Запретный Лес... Появление Долорес Амбридж вырвало его из грёз о крестражах лишь на мгновение. Его холодный, аналитический ум, привыкший оценивать всё и вся с точки зрения угрозы и потенциальной выгоды, мгновенно сработал, да и взыграло банальное любопытство посмотреть на ту, что стала сторонницей Темного Лорда. Когда Дамблдор объявил о назначении новой преподавательницы Защиты от темных искусств, наступила короткая, полная ожидания пауза. И затем, словно розовый пузырь, из-за преподавательского стола всплыла Долорес Амбридж. Она была до неприличия мала ростом, а её тщательно подобранный наряд — платье цвета леденцовой карамели и тёмно-коричневая бархатная лента в волосах — заставлял глаза слезиться от неестественной яркости. Её лицо, пухлое и бесцветное, напоминало размякшее тесто, искажённое вечной, слащавой улыбкой, не доходившей до маленьких, круглых, как у жабы, глаз. Когда она заговорила, её голосок, тонкий, писклявый и нарочито девичий, прозвучал таким контрастом после баритона Дамблдора, что по залу прокатился волной сдержанного смешка. Но смех быстро замер. Её речь, состоящая из казённых, выхолощенных фраз о «возвращении к основам», «отказе от рискованных практик» и «поддержании учебных стандартов, одобренных Министерством», была произнесена с ледяной, непоколебимой уверенностью. В зале воцарилась гробовая тишина, но на смену весёлому гулу пришло иное — тяжёлое, настороженное молчание, разряжаемое лишь красноречивыми взглядами, которые студенты обменивались между столами. В глазах старшекурсников, помнивших сурового Муди и блестящего Люпина, читалось разочарование и презрение. Первокурсники же, напротив, смотрели на неё с подобострастным страхом. Амбридж стояла, улыбаясь своей недоброй, каменной улыбкой, и её появление было яснее любых слов: веселье в Хогвартсе закончилось. Начиналась эра бюрократии и контроля.  За этой карикатурной внешностью Элиас уловил суть: железную волю, абсолютную уверенность в своей правоте и, что самое главное, прямую связь с Министерством. Инструмент, — холодно заключил он про себя. Грубоватый и очевидный, но инструмент. Министерство пытается зажать Хогвартс в тиски. Хаос и неразбериха могут стать отличной ширмой. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, не имеющей ничего общего с радостью. Пока эта женщина будет сеять страх и недоверие среди преподавателей и учеников, пока все будут следить за ней и друг за другом, никто не обратит внимания на одинокого студента, бесцельно бродящего по замку в неурочные часы. Её абсурдное появление было не просто досадной помехой; оно было возможностью. И Элиас всегда умел превращать помехи в ступени на пути к своей цели. Бесконечно длящийся ужин наконец закончился и студентов отпустили переваривать пищу и шокирующие новости. Студенты разноцветным пятном высыпались из Большого зала, смеясь, перешептываясь и перекрикивая друг друга, стараясь успеть рассказать все новости лета друзьями, похвастаться новыми впечатлениями и высказать своё мнение о последних слухах и сплетнях. Между ними лавировали кучки первокурсников под предводительством новоявленных старост факультетов. Путь в Башню Гриффиндора в тот вечер показался для Элиаса целым шествием. Гермиона, с новеньким серебристым жетоном старосты на груди, шла впереди небольшой группы первокурсников, чьи глаза были круглы от страха и восхищения. Она чётко и терпеливо объясняла им принцип смены паролей и строгие правила, касающиеся Запретного леса. Рон, краснея от непривычной важности, ковылял рядом, время от времени грозно оборачиваясь на особенно шумных новичков, но чаще просто пытаясь не наступить на чью-нибудь мантию. Элиас шёл чуть позади, намеренно держась в тени их авторитета, выполняя роль молчаливого эскорта. Трепещущий свет факелов выхватывал из полумрака коридоров испуганные лица одиннадцатилетних, и в их взглядах, скользивших по его шраму, он читал уже знакомый ему коктейль из любопытства и опаски — ту самую легенду, в которой он теперь был заточён. Наконец они достигли знакомого поворота, и впереди показался портрет Толстой Леди в её розовом шелковом платье. Атмосфера ожидания, витавшая среди первокурсников, стала почти осязаемой. — Пароль? — лениво протянула Толстая Леди, смотря поверх их голов. — «Мимбулус мимблетония», — чётко произнесла Гермиона. Портрет отъехал в сторону, открыв круглый проём, из которого хлынули тёплый свет и ободряющий гул голосов из гостиной. С робкими возгласами и толкаясь, группа первокурсников, подгоняемая Роном, начала просачиваться внутрь. Рон, обернувшись, крикнул что-то неразборчивое Элиасу и, увлечённый своей миссией, скрылся в проёме следом за последним маленьким гриффиндорцем. На мгновение в каменном коридоре остались только двое: Элиас и Гермиона, стоявшая у самого входа, словно привратница. Шум из гостиной был приглушённым, доносился словно из другого измерения. Именно в этой внезапной тишине, когда формальные обязанности были исполнены, тягостное напряжение последних недель, накопленное с того вечера в Гриммо 12, снова сгустилось в воздухе. Элиас почувствовал это как физический барьер. Он наблюдал, как Гермиона поправляет жетон на груди, избегая его взгляда, и холодный, расчётливый ум внутри него дал тихую команду. Эта стена молчания была уязвимостью. Её нужно было устранить. И с этим решением в груди возникло странное, натужное побуждение — не его, а призрака, чью роль он играл. Он сделал шаг ближе, не к проёму, а к ней, и его голос в тишине коридора прозвучал глухо и неловко. — Гермиона... о том вечере. На Гриммо. Она наконец подняла на него глаза, и в её взгляде читалась не обида, а скорее озабоченная готовность к спору. — Я вёл себя отвратительно. Грубил. Это было... глупо и нелепо. Он замолчал, будто слова давались ему с трудом, уставившись куда-то за её плечо. — Я не выдерживаю всё, что происходит — Диггори, возвращение Волан-де-Морта, эти статейки из Ежедневного Пророка... — произнёс он с нужной, тяжёлой серьёзностью, — не отпускает. Иногда кажется, будто я застрял в тех воспоминаниях и не могу... вынырнуть. Эти воспоминания мучают меня каждую ночь. Сложно при всё этом быть не таким отрешённым. И не злым. Прости. Фраза вышла сбивчивой, неуверенной, но в этой самой неуклюжести была щемящая искренность. Это была правда Гарри Поттера, и она нашла свою цель. Жёсткость в позе Гермионы растаяла. Она вздохнула, и её лицо смягчилось. — Мы просто очень волновались, Гарри. Ты был совсем не похож на себя. Но... мы понимаем. Это и правда было ужасно. В этот момент из проёма высунулась рыжая голова Рона. — Эй, вы там замёрзнете! Гермиона, я могу отпускать первокурсников или ты хочешь взять слово? Еще минута и, клянусь, они уснут прямо там где стоят! Напряжение окончательно лопнуло. Гермиона фыркнула, а Элиас позволил себе короткую, сухую усмешку. — Идём, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые, деловые нотки. Они вошли в гостиную. Тепло от камина, смех, гул голосов — всё это обрушилось на них. Гермиона огляделось ищу глазами своих подопечных, и жестом подозвала к себе. Рон, уже успевший скинуть мантию, живо обсуждал с Дином Томасом последние квиддичные новости. Увидев Элиаса, он обернулся. — Ну что, простили нашего затворника? — спросил он, подмигнув Элиасу уже без тени прежней обиды. Гостиная Грифиндора с её алыми и золотыми тонами и уютным беспорядком, вызывала в Элиасе странное, двойственное чувство. Где-то на задворках сознания, запертый под спудом чужих воспоминаний, шевельнулся отклик — смутное ощущение тепла и принадлежности, призрачная тень того мальчика, для которого это когда-то было домом. Но сам Элиас привык наблюдать за этим лишь как сторонний зритель, с холодным любопытством. Эти геральдические цвета, эта нарочитая, почти театральная уютность... это напоминало ему те мимолётные эксперименты с обстановкой, что он позволял себе в, Выручай Комнате, пытаясь воссоздать подобие того, что люди называют «домом». Правда, там всё быстро сменялось холодным камнем и торжествующей тьмой. Здесь же этот фарс продолжался изо дня в день. Он механически перебрасывался парой ничего не значащих фраз с знакомыми грифиндорцами, его голос звучал ровно и вежливо, но в нём не было ни капли настоящего участия. Он был актёром, безупречно исполнявшим свою роль, пока не дошла очередь до Дина Томаса. — Мать долго не могла решиться отпустить меня в этом году, — тихо, но твердо с упеком смотря прямо на Гарри, сказал Дин, аккуратно складывая свитера в комод. — После всего, что говорили в газетах... она очень переживала. Боялась, что в Хогвартсе сейчас небезопасно. Слова повисли в воздухе, наполненным смехом и вознёй других мальчишек. Элиас, поправлявший простыни на своей кровати, замер на мгновение. Внутри всё похолодело и натянулось, как струна. Этот тихий, бытовой страх. Эта маггловская осторожность, граничащая с отторжением всего магического, всего, что выходило за рамки их уютного, ограниченного мирка. Та самая слепота, что когда-то заставила его тётю и дядю ненавидеть весь волшебный мир. Он медленно повернулся к Дину. Его лицо было спокойным, лишь в глазах, скрытых очками, плеснулась зелёная ледяная муть. — Понятно, — произнёс Элиас, и его голос прозвучал тихо, но с такой пронзительной, безразличной резкостью, что даже шумные разговоры вокруг на секунду стихли. — Значит, твоя мать из тех, кто предпочитает тишину и покой любой истине, какой бы горькой она ни была. Надеюсь, её спокойствие того стоит. Тишина, последовавшая за его словами, была громовой. Дин Томас замер с подушкой в руках, его смуглое лицо сначала побелело, а потом налилось густой краской. — Что? — вырвалось у него, голос сорвался на крик. — Ты ещё и… Ты смеешь про мою мать?! После всего, что ты натворил? Ты, который последний год только и делает, что сводит всех с ума своими бреднями про Волан-де-Морта, из-за которых нас всех в газетах поливают грязью! Из-за которых нормальные люди боятся отправлять детей в школу! Может, она и права, моя мама! Может, ты и вправду не в себе, Поттер! Может, «Ежедневный пророк» как раз всё верно пишет! Его голос, громкий и срывающийся, нёсся по гостиной. Все застыли. Невилл от испуга уронил книгу, Симус Финниган прикрыл рот ладонью. Элиас же просто стоял, и эта прямая, ядовитая атака, вместо того чтобы разозлить его, вызывала лишь леденящее, почти научное любопытство. Вот она, маггловская логика во всей красе: страх, превращающийся в агрессию, желание заткнуть того, кто посмел нарушить их спокойное неведение. Но прежде, чем он успел открыть рот, чтобы выпустить новую, отточенную как бритва, фразу, перед ними возникла высокая, рыжая фигура. — ТОМАС! — прогремел голос Рона Уизли, в котором не было ни тени его обычного добродушного балагурства. Он подошёл почти вплотную, и его лицо, покрытое веснушками, пылало не от смущения, а от гнева. На груди у него серебристый жетон старосты блеснул, словно предупреждение. — Успокойся! Дин, ошарашенный, обернулся, но не сдался. — Это он начал! Он про мою мать… — Я ВСЁ СЛЫШАЛ! — перебил его Рон, подходя так близко, что Дину пришлось отступить на шаг. — И я не слышал от Гарри ни слова про твою мать. Он сказал про «тишину и покой». А вот ты, Томас, только что оскорбил гриффиндорца Гарри, назвав его сумасшедшим. Нарушение правил общежития, пункт какой-то там… — Рон на мгновение запнулся, видимо, пытаясь вспомнить зазубренные Гермионой уставы, но тут же махнул рукой. — Да всё равно! Как староста, я приказываю тебе прекратить этот цирк. А как его друг и твой друг… — Рон перевёл взгляд на Элиаса, и в его голубых глазах вспыхнуло что-то жёсткое и непоколебимое, — я говорю тебе, Дин, чтобы верю Гарри, тому, что он говорит о возродении Во… Во… Волан-де-Морта! Гарри пережил в прошлом году такое, что тебе и не снилось. А если Министерство или Пророк говорят иное, то они заблуждаются. Или их речи тебе показались краше, слов Дамболдора? Впредь прошу не поднимать данную тему, тем более прилюдно! Этот удар был точен. В глазах Дина мелькнула растерянность. Быть на стороне министерских чинуш против своих же — в Гриффиндоре это было негласным предательством. — Я… я не на стороне Министерства, — пробормотал он. — Тогда хватит нести чушь, которую они кормят всем через газеты, — отрезал Рон, не отступая. — Извинись. В Гостинной стояла гробовая тишина. Все смотрели на Дина. Тот тяжело дышал, сжимая кулаки, но под твёрдым, неожиданно властным взглядом Рона его сопротивление таяло. Он бросил взгляд на Элиаса, который по-прежнему стоял молча, с холодным, почти отстранённым выражением лица. — Ладно, — сквозь зубы процедил Дин. — Прости. Я погорячился. — Не передо мной, — рявкнул Рон. Дин скривился. — Прости, Гарри. Элиас едва заметно кивнул, не сказав ни слова. Этого было достаточно. Рон, удовлетворённо фыркнув, обвёл взглядом остальных обитателей спальни. — И всем остальным — урок. У нас тут не Слизерин, чтобы друг друга грызть. Понятно? Последовало нестройное бормотание согласия. Накал страстей спал так же быстро, как и возник. Рон шумно плюхнулся в кресло, как будто только что отразил нападение целого легиона Пожирателей. Элиас почувствовал волну признательности к долговязому, немного неуклюжему, но такому надежному другу как Рон. Атмосфера стала почти что прежней. Элиас пристроился у камина, Гермиона уселась рядом с книгой, а Рон завязал с Элиасом шуточный спор, прямо как раньше. В гостиной было тепло, шумно, м полным-полно простых забот. — Кстати, — произнёс он как бы между делом, глядя на пламя. — Если я вдруг... пропаду иногда. Скажем, буду тренироваться где-нибудь подальше от любопытных ушей и глаз Амбридж. Прикроете? Рон фыркнул. — Опять за старое? Ладно. Только если твои «тренировки» не закончатся очередной всешкольной потасовкой с призраками. — Постараюсь, — ровно пообещал Элиас. Вечер тянулся своим чередом. Когда Рон, зевнув во всю пасть, наконец потянулся по спальням, Гермиона задержала Элиаса лёгким жестом. Она отошла с ним в сторону, к одному из высоких окон, за которым клубилась ночная мгла. — Гарри, — начала она тихо, её голос стал серьёзным. — Насчёт того, о чём мы говорили... о крестражах. Внутри у Элиаса всё насторожилось, но лицо сохранило выражение внимательной усталости. — Я думаю, Рону стоит знать, — продолжала она, понизив голос до шёпота. — Он твой лучший друг. Он имеет право. И он мог бы реально помочь в поисках. Сила в единстве, помнишь? вымолвила осторожно Гермиона, отсылая к речи, что Дамблдор произнёс перед ужином. Элиас медленно выдохнул, делая вид, что взвешивает её слова. В его голове молниеносно пронеслись расчёты. Рон Уизли — эмоциональный, простой, надежный друг, очень привязанный к семье. Его слабости лежали на поверхности. Любопытство Министерства, возможные допросы под сывороткой правды, давление на его многочисленных родных... — Я понимаю, Гермиона, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тихо, с искренней, почти болезненной заботой. — Но именно поэтому — нет. Знание этой тайны... смертельно. Не для нас, а для него. Представь, если бы кто-то... из тех, кто уже следит за каждым нашим шагом... решил добраться до него. И ему пришлось бы выбирать — хранить нашу тайну или защитить свою семью. Джорджа, Джинни, Фреда... свою маму. Я очень ценю Рона и нашу дружбу, поэтому и не могу возложить на Рона такой груз. Не могу заставлять его делать такой выбор. Лучше уж ему казаться в неведении. Это... безопаснее для всех них. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его зелёном взгляде, обычно таком отстранённом, теперь читалась вся тяжесть ответственности, которую, как она думала, он нёс в одиночку. Гермиона заколебалась. Логика его слов была безупречна и пронизана той самой жертвенной, самоотверженной заботой, которую она так ценила в Гарри и которая сейчас, казалось, стоила ему огромных душевных сил. Она кивнула, неохотно, но с пониманием. — Ты прав, — прошептала она. — Чёрт возьми, как всегда прав по-своему, даже если это невыносимо. Хорошо. Тайна останется, между нами. Она слегка коснулась его руки — короткий, ободряющий жест — и направилась к лестнице в женское крыло. Элиас ещё мгновение постоял у окна, глядя на своё отражение в тёмном стекле, наложившееся на мрак ночи снаружи. Потом развернулся и медленно пошёл к своей спальне, оставляя в уютной, тёплой гостиной Гриффиндора эхо своего последнего, почти правдивого, предостережения.