Мой хрупкий король

Прошёл месяц. Полный глубиной тишины, установившейся после грозы. Хогвартс, казалось, сделал глубокий вдох и замер. Под присмотром Амбридж, чей розовый бант стал такой же неотъемлемой частью пейзажа, как и горгульи на водостоках, в школе воцарилась хрупкая, вымученная стабильность. Уроки шли по утверждённому министерством расписанию, квиддичные тренировки не отменялись, в библиотеке царил образцовый порядок. Даже Пожиратели Смерти за стенами словно притихли, словно и они соблюдали негласное перемирие. Это была стабильность гробового покоя, но для большинства учеников она была предпочтительнее открытого хаоса. Однако с приближением Хеллоуина, этого древнего, буйного праздника самого замка, в эту искусственную идиллию начало просачиваться нечто иное. Будто чувствуя внутренний разлад, который исходил от Гарри Поттера. Внешне он был тем же: посещал занятия, выполнял домашние задания, даже улыбался шуткам Рона. Но те, кто знал его ближе Гермиона, Рон, начали замечать трещины в этой безупречной маске. Особенно это стало очевидным, когда замок начал свое традиционное, почти радостное преображение к празднику. В вестибюле выросли гигантские резные тыквы, внутри которых пульсировал призрачный свет, отбрасывая на стены странные, пляшущие тени. Призраки стали навязчивее и театральнее, с визгом проносясь сквозь стены. Именно на это Элиас, запертый в теле Гарри, реагировал с необъяснимой напряжённостью. Его взгляд, обычно такой сосредоточенный или нарочито рассеянный, теперь с невольной, острой обреченностью выхватывал эти праздничные атрибуты. Когда Почти Безголовый Ник с помпой пролетел сквозь обеденный зал, декламируя стихи о своей «ужасной участи», Гарри не улыбнулся, как все. Он просто замолчал, и его рука так сильно сжала вилку, что костяшки побелели. Однажды, проходя мимо особенно зловеще ухмыляющейся тыквы, он вдруг резко отшатнулся, будто от удара, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы выровнять дыхание, поймав на себе удивлённый взгляд проходившего мимо Снейпа. По ночам, которые стали длиннее и темнее, он просыпался от глухого, ритмичного звука, похожего на удары сердца огромной тыквы-фонаря. Глухое, нарастающее раздражение против всей этой театральной бутафории, которая казалась ему теперь страшным, насмешливым эхом совсем других, настоящих обрядов и иных, не картонных, теней. Его нервозность, тщательно скрываемая днём, просачивалась наружу мелкими, почти невидимыми каплями: чуть более резким ответом, чуть более долгим взглядом в окно, где бушевало предгрозовое хеллоуинское небо, необъяснимой потребностью постоянно проверять, тут ли его палочка. Он, мастер контроля и мимикрии, вдруг начал чувствовать, как маска Гарри Поттера, уставшего, но стойкого подростка, стала ему тесна, натягиваясь и грозя лопнуть под давлением чего-то древнего и тревожного, что будили в его глубинной памяти эти осенние сумерки, этот запах гниющих листьев и воска, этот наступающий праздник, который для него перестал быть просто забавным карнавалом, а превратился в зловещий камертон, настраивающий струны его души на частоту давно забытого, но узнаваемого ужаса. *** При этом уроки окклюменции шли своим чередом. Кабинет зельевара встретил его привычным полумраком, запахом сушёных трав и чего-то кисловатого, что въелось в стены за многие годы. Снейп, как всегда в чёрном, сидел за столом, и его лицо, освещённое мерцанием свечей, казалось вырезанным из старого, тронутого временем дерева с глубокими морщинами у рта и чёрными, как угли, глазами, которые, казалось, видели насквозь. — Садитесь, Поттер, — голос Снейпа был тихим, но в нём слышалась та же привычная брезгливость, с какой он обращался к Гарри на уроках зельеварения. — Надеюсь, вы хотя бы удосужились прочитать теорию, которую я вам дал? Элиас опустился на неудобный стул напротив. Он уже решил, как будет играть: Гарри-неудачник, который ничего не понимает, злится, хамит и вообще максимально раздражает Снейпа. Это было нетрудно память тела помнила все привычные реакции: нахмуренные брови, взгляд исподлобья, сжатые кулаки. — Читал, — буркнул он, глядя куда-то в сторону. — Ничего не понял. Снейп медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько многолетнего терпения, что Элиас едва не восхитился. — Очистите разум, Поттер. Легилименция — это искусство. Вы должны научиться не думать ни о чём, когда я пытаюсь проникнуть в ваше сознание. Пустота. Тишина. Иначе вы увидите то, что я захочу вам показать, а не то, что есть на самом деле. — Легко сказать, — проворчал Гарри, и Элиас позволил себе добавить в голос нотку детской обиды. — Вы сами-то умеете? Снейп, не ответив, поднял палочку. — Легилименс! Первый удар был грубым, как таран. Элиас, который на самом деле был опытным легилиментом, легко выстроил стену, конечно, не ту, что советовал Снейп, а свою, хитрую, многослойную. Но он тут же, намеренно, позволил ей рухнуть, изобразив панику и растерянность. В его сознание ворвались тщательно отобранные картинки: образы, которые Гарри Поттер мог бы видеть в свои пятнадцать лет. Полёт на метле, лицо Сириуса, улыбающаяся Гермиона, Рон за шахматной доской. Снейп, углубившись в этот театр, не заметил, как тонкий, почти невидимый щуп Элиаса скользнул обратно, пытаясь прощупать защиту зельевара. Но защита Снейпа была странной. Она не была похожа на каменную стену или колючую проволоку она была как вода. Тёплая, текучая, она ускользала от любого прикосновения, перетекая, меняя форму, заставляя пальцы соскальзывать с её поверхности. Элиас, пытаясь ухватить хоть что-то, чувствовал только раздражение. — Отвратительно, Поттер, — голос Снейпа вырвал его из размышлений. — Ноль защиты. Вы даже не пытаетесь. Ещё раз. Это продолжалось уже три недели. На каждом занятии он изображал безнадёжного ученика то злился, то впадал в уныние, то откровенно хамил. Он намеренно оставлял в своём сознании «дыры», в которые Снейп с презрительной усмешкой врывался, выхватывая очередной компрометирующий образ: Гарри, тайком читающий журнал по квиддичу на уроке; Гарри, шепчущий что-то Гермионе; Гарри, который смотрит на Снейпа с ненавистью и страхом. — Вы безнадёжны, Поттер, — говорил Снейп после каждого занятия, и в его голосе звучало уже не просто раздражение, а что-то похожее на личное оскорбление. — Ваш отец, при всех его недостатках, хотя бы умел защищать свой разум. Вы же пустое место. Элиас, с трудом сдерживая улыбку, опускал голову и изображал обиду. А сам продолжал прощупывать защиту Снейпа, ища уязвимое место. Он пробовал разные подходы: сначала грубые, пытаясь пробить «воду» тараном бесполезно. Потом более тонкие, имитируя течение, пытаясь смешаться с потоком, но Снейп, чувствуя чужеродное, тут же отторгал его. Элиас пробовал лесть, попытку подружиться, даже страх ничего не работало. Защита Снейпа была идеальной, потому что она не была статичной. Она дышала, жила, менялась каждую секунду. С каждым разом Снейп выходил из себя всё больше. Он уже не скрывал своего раздражения, его голос становился резче, движения порывистее. Однажды, когда Элиас «случайно» позволил себе увидеть образ матери, Лили Поттер, Снейп побелел так, что его лицо стало одного цвета с рубашкой, и, не сказав ни слова, вышвырнул Гарри из кабинета. — Вон! — прошипел он, и дверь за спиной Элиаса захлопнулась с такой силой, что задребезжали склянки на полках. Элиас, сидя на холодном полу подземелья, чувствовал, как внутри него поднимается не раздражение, а холодный, методичный азарт. «Вода, — думал он, потирая ушибленную спину. — Вода течёт, но она же и впитывается. Что, если…» За несколько дней до Хэллоуина, на очередном занятии, он решился на последнюю попытку. Он снова сел напротив Снейпа, снова изобразил усталого, злого подростка, который не понимает, зачем всё это нужно. Снейп, уже не надеясь на результат, устало поднял палочку. — Легилименс! И в этот момент Элиас сделал то, чего от него не ждали. Он не стал строить стены, не стал защищаться. Он представил своё сознание не как крепость, а как ткань. Мягкую, пористую, жадно впитывающую влагу. Он «позволил» воде Снейпа войти в себя как дождю, падающему на сухую землю. И вода, обманутая этим гостеприимством, хлынула внутрь, не встречая сопротивления. Но в тот же миг, когда Снейп, уверенный в своей победе, углубился в сознание Гарри, Элиас сделал второй, незаметный ход. Часть его сознания, тонкая, как игла, скользнула по каналу связи — «обратно». Не ломая защиту, не пытаясь пробить её, а просто «впитавшись2 в неё, как чернила в промокашку. Он не атаковал. Он просто стал частью потока, и вода, не чувствуя угрозы, понесла его за собой. На долю секунды, прежде чем Снейп опомнился, Элиас увидел. Лето. Школьный двор. Толпа, которая смеётся, окружив кого-то кольцом. Снейп молодой, тощий, с чёрными, сальными волосами, висящими на лицо, лежит на земле. Над ним стоит Джеймс Поттер, красивый, самоуверенный, с палочкой в руке. И кричит что-то, чего Элиас не слышит, но видит реакцию толпы хохот, улюлюканье. А потом движение. Палочка Джеймса взлетает, и Снейп, вскрикнув, взмывает в воздух. Его мантия задирается, и на мгновение, на одно унизительное, вечное мгновение, все видят его подштанники: старые, застиранные, с заплаткой. Хохот становится оглушительным. Снейп, красный как рак, пытается прикрыться, а толпа воет от восторга. А в углу, за спиной у Джеймса, стоит Лили Эванс. Она смотрит на происходящее с отвращением, но не вмешивается. Картинка исчезла так же внезапно, как и появилась. Элиас почувствовал, как его вышвырнули из сознания Снейпа с такой силой, что он едва не упал со стула. Снейп, бледный как смерть, сжимал край стола так, что костяшки его пальцев побелели. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас горели такой ненавистью, что Элиас на мгновение испугался, он облажался его вмешательство заметили. — Что вы сделали, Поттер? — голос Снейпа был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалось что-то, от чего кровь стыла в жилах. — Вы использовали заклинание? Вы посмели… — Я ничего не делал! — Гарри, вернее, Элиас в его теле, отшатнулся назад, изображая испуг. — Вы сами… вы вошли в мою голову, а потом… — Лжёте! — Снейп вскочил, опрокинув стул. Его рука метнулась к столу, схватила первую попавшуюся банку с сущеными тараканами, — и швырнула её в Гарри. Банка, не долетев, разбилась о стену, и по полу рассыпались чёрные, блестящие насекомые, которые тут же бросились врассыпную. — Вон! — заорал Снейп, и его голос эхом отразился от каменных стен. — Вон отсюда! Занятия прекращены! Если вы ещё раз посмеете появиться в моём кабинете, Поттер, я лично прослежу, чтобы вас исключили! ВОН! Элиас, не заставляя себя упрашивать, вылетел в коридор, едва не споткнувшись о порог. Дверь за ним захлопнулась с грохотом, и на несколько секунд в подземелье воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком его собственного сердца. Он прислонился к холодной стене, закрыл глаза и выдохнул. Пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения. Он сделал это. Он проник в сознание Снейпа. Увидел самую глубокую, самую позорную рану. И теперь Снейп, уверенный, что Гарри каким-то образом использовал заклинание, чтобы унизить его, как когда-то Джеймс, больше никогда не позволит ему приблизиться к своему разуму. Элиас открыл глаза. В коридоре было темно и холодно. Где-то вдалеке, за углом, горел одинокий факел, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Он посмотрел на свои руки, руки Гарри, ещё дрожащие, и почувствовал, как внутри него поднимается глухое, тяжёлое разочарование. «Я ничего не узнал,» — подумал он, и эта мысль была острее, чем любое оскорбление Снейпа. — «Только его старую, детскую боль. Ни слова о планах Волан-де-Морта. Ни намёка на то, что происходит в Ордене. Просто… унижение. И теперь он никогда меня не подпустит.» *** В ночь Хеллоуина, за час до того, как часы в башне должны были извергнуть двенадцать призрачных ударов, по лужайкам Хогвартса, сереющим под беспокойным светом почти полной луны, заструилось едва заметное движение воздуха. Под мантией-невидимкой, плотно натянутой на голову, шагал Элиас. Каждый его шаг был отмерен, механичен, лишён юношеской стремительности. Он не скользил взглядом по освещённым окнам гостиной, казавшиеся ему теперь невероятно далёкими и пустыми. Его вела вперёд только одна цель — густая, непроглядная темень Запретного леса, черневшая на горизонте, как прорвавшаяся в мир дыра. Воздух был холодным и острым, пахнущим прелой листвой, мёрзлой землёй и чем-то ещё — металлическим, древним, словно запах самой ночи. У самой кромки леса, где тени от первых исполинских сосен ложились на траву длинными, бездонными колодцами, из мрака материализовалась ещё одна фигура. Барти Крауч-младший, с лицом, искажённым живой, почти животной тревогой, казался частью этого мрака. Его глаза, горящие лихорадочным блеском, выхватили из пустоты движение, Элиас снял капюшон и Барти увидел его бледное лицо — единственный признак невидимого присутствия. Он не знал, что замыслил его Наставник. Знание не требовалось — лишь слепое, дрожащее повиновение. — Всё, как ты велел, — его шёпот был хриплым, порывистым, словно он бежал сюда, обливаясь холодным потом. — Всё… собрано по списку. Но, Наставник… прошу… — в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная мольба, — это ночь… может выбрать другое время… Из его дрожащих рук в невидимые руки Элиаса перешёл небольшой, но удивительно тяжёлый холщовый мешок. При движении внутри него раздался короткий, чистый, леденящий душу звон — хрустальный, почти музыкальный, но с каким-то пугающе пустым после звучием, будто звенело не стекло, а лёд на поверхности чёрной бездны. Помимо звона, из мешка донёсся глухой, словно костяной, стук чего-то твёрдого и сухой, шелестящий шорох, похожий на пересыпание высохших крыльев моли или на шёпот опавших листьев из иного мира. Элиас не ответил. Он лишь кивнул. Он даже не взглянул на своего слугу, его всё существо было уже обращено к лесу, поглощено той задачей, что ждала впереди. Барти замер на секунду, будто ожидая приказа или проклятия, а затем, сдавленно выдохнув, растворился в тенях так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь запах страха и слепой преданности. И Элиас шагнул под сень деревьев. Звуки праздника умерли мгновенно, их сменила гулкая, всепоглощающая тишина леса, нарушаемая лишь скрипом древних суков под ветром, далёким уханьем неведомой птицы и собственным, слишком громким стуком сердца в его ушах. Он шёл долго, будто время в лесу текло иначе. Тропы, знакомые Хагриду или смелым студентам, остались далеко позади. Он продирался сквозь заросли терновника, цеплявшегося за мантию с мягким, зловещим шелестом, перешагивал через покрытые мхом и лишайником валуны, похожие на спящих каменных великанов. Его цель была в самой глубине, в сердце леса, где даже магия Хогвартса ощущалась как далёкое, почти забытое эхо. Наконец он вышел на небольшую поляну, почти идеально круглую, будто выстриженную гигантской, безразличной рукой. В центре её лежал плоский, тёмный камень, отполированный временем и стихиями до зеркальной гладкости, отражавший бледный лик луны. Здесь. Именно здесь. Сбросив мантию-невидимку, Элиас принялся за работу с холодной, отточенной быстротой, хотя пальцы его предательски дрожали — мелкой, частой дрожью, которую он не мог подавить. Из мешка он извлёк предметы: маленькую хрустальную фиалу с пеплом мертвеца (пепел был необычайно лёгким и холодным), сушёный цветок черного паслена, чей запах вызвал лёгкое головокружение, маленькую свинцовую чашу, тускло поглощавшую свет, острый обсидиановый нож с лезвием, казавшимся вырезанным из самого мрака, и несколько гладких, отполированных речных камней, чёрных, как ночное небо без звёзд. Он расставил камни по кругу с математической точностью, налил в свинцовую чашу воды из принесённой с собой фляги, смешал её с пеплом, поместил в центр зловещий цветок. Ритуал был ему знаком до боли в костях, до спазмов в мышцах памяти. Он проводил его не раз в прошлой жизни. Но четырнадцать лет вынужденного перерыва… Четырнадцать лет, в течение которых он не мог даже мысленно обратиться к Ней, не осознавая себя. Это могло быть фатальным. Связь, тончайшая серебряная нить, могла атрофироваться, истончиться и порваться. Или, что было в тысячу раз хуже, Она могла решить, что такой нерадивый, забывший свой долг последователь Ей больше не нужен. И тогда милость сменилась бы гневом, тихим, холодным и абсолютным. И все его цели закончились бы этой тёмной ночью, ведь мертвые не имеют возможности претворять их в жизнь. Элиас был Избранным Смерти. Некромантом. Эта мысль заставила его горько, беззвучно усмехнуться там, в глубине сознания. Какая интересная, чёрная ирония судьбы. Весь волшебный мир преклонялся перед Гарри Поттером как перед «Избранным» — тем самым, о ком говорило пророчество, тому, кто победил Тёмного Лорда в младенчестве. Они и не подозревали, насколько буквальна и многогранна эта избранность. Ибо под этой юной, израненной оболочкой скрывалась ещё одна душа, тоже Избранная. Но не пророчеством, составленным предсказательницей в трансе, а самой Смертью. Быть Избранным Неумолимой было и величайшей привилегией, и проклятием, по сравнению с которым любое ведовское клеймо казалось безобидным ярлыком. Это открывало доступ к силам, лежащим за гранью понимания любого мага, к тихой, непостижимой мудрости небытия, к способности видеть узор там, где другие видели лишь хаотичный клубок нитей. Но это был и вечный, нерушимый договор. Если избранный не знал о своём даре или — неслыханная дерзость! — пытался отвернуться, игнорировать зов, Смерть сама начинала искать встречи. Она стучалась в двери жизней, окружавших избранного. Либо приходилось постоянно балансировать на волоске от гибели в водовороте «невероятных удач», либо Она безмолвно забирала к себе тех, кого ты любил, один за другим, пока ты не останешься в полном, леденящем одиночестве, лицом к лицу с Ней, без права на отсрочку. Именно поэтому Гарри Поттер с пелёнок «везло» на смертельно опасные приключения. Смерть держала его на коротком, невидимом поводке, терпеливо, методично готовя к моменту, когда он осознает своё истинное предназначение. В случае с Элиасом всё было иначе. Он стал Избранным не в колыбели, а в более зрелом возрасте, хотя тоже не по собственному выбору. У него было несколько лет, чтобы прийти к Ней добровольно, вникнуть в правила игры, прежде чем Она сочла бы его беглецом или должником. Теперь же он был и беглецом, и должником. Он опаздывал на свидание с вечностью. И платить по счетам предстояло здесь и сейчас. Стоя голыми ступнями на ледяной, мертвенной земле в центре круга, он поднял обсидиановый нож. Лезвие блеснуло в лунном свете, впитав его, но не отразив, будто поглощало сам свет. Голос, который зазвучал в ледяном, застывшем воздухе, был низким, монотонным, лишённым каких-либо оттенков, присущих Гарри. Это был голос ритуала, голос заклинателя, сотканный из железной воли Элиаса и глухого, всепроникающего эха его страха. — Владычица Тишины, Прядущая Нити, Неумолимая Судия… Я, твой Избранный, чьё имя ты знаешь, чью душу ты метила, являюсь к тебе с опозданием. Я приношу пепел памяти, горький цвет забвения, воду слёз и остриё решения… Я возвращаюсь в круг. Он провёл лезвием по ладони. Чёткая, острая боль, яркая и живая, на миг перебила внутренний холод. Кровь, тёмная и почти чёрная в этом призрачном свете, капнула в свинцовую чашу, смешавшись с пеплом и водой с тихим шипением, будто капля раскалённого металла упала в снег. Воздух на поляне замер окончательно. Даже ветер, до этого шелестивший верхушками сосен, перестал дышать. Тишина стала плотной, вязкой, осязаемой субстанцией, давящей на барабанные перепонки и сжимающей лёгкие. — Прими мою жертву. Признай моё присутствие в этой чуждой плоти. Восстанови связь, что ослабла от времени, небытия и чужой крови… Именно тогда Элиас ощутил её присутствии. Из самой земли, на которой он стоял, хлынул леденящий, абсолютный холод. Он поднялся как волна — мгновенная, всепоглощающая, тотальная. Он впился в его ступни, в лодыжки обжигая холодом. Кровь в венах застыла, мышцы одеревенели, суставы сковало льдом. Элиас вздрогнул всем телом от ощущения вселенского, чистого отсутствия: тепла, жизни, движения, самой возможности движения. Лёд, чёрный и прозрачный, как само пространство между звёздами, пополз по его ногам, покрывая кожу кристаллическим панцирем, сковывая плоть с землёй в единое, неподвижное целое. Он попытался пошевелить пальцами ног — безуспешно. Холод полз выше, к коленям, высасывая остатки тепла из костей, замораживая сам воздух в лёгких. Он задрожал казалось, самой душой трепещущей на краю абсолютного нуля, перед лицом небытия, которое вдруг обрело форму и текло по его жилам. Его дыхание превратилось в редкие, жалкие клубы пара, тут же застывающие в воздухе мельчайшей, колющей ледяной пылью. Он был приморожен к земле, скован ею, превращён в ледяной памятник самому себе, в немую просьбу о прощении посреди поляны. Это было его наказание. За дерзость. За опоздание. За то, что позволил другой жизни, другому телу, миру света и шума отдалить себя от Её вечной, безмолвной истины. Он стоял так, не в силах пошевельнуться, не в силах даже мыслить ясно, чувствуя, как холод проникает всё глубже, угрожая остановить сердце, заморозить последнюю искру сознания в черепе. Время потеряло смысл. Минуты растянулись в вечность мучения, в которой не было боли, лишь нарастающий, всепоглощающий ужас перед полным исчезновением. И тогда, так же внезапно, как и наступил, холод начал отступать, повинуясь воле, его породившей. Лёд не растаял — он просто исчез, испарился в небытие, оставив после лишь пронизывающее до костей, до самой души воспоминание о том холоде и странную, гибкую, почти болезненную слабость в мышцах, будто они долго были скованы цепями. Воздух снова пришёл в движение, зашелестели листья где-то далеко-далеко. Он был прощён. Связь, тонкая, как паутина, но неразрывная, как сама судьба, снова натянулась между ним и бездной. Она была восстановлена. Ценой ледяного ужаса и безмолвного, но абсолютно ясного напоминания о Её власти и милости, которая могла в любой миг смениться на гнев. Элиас сделал шаг, едва не рухнув на колени от слабости и головокружения, которые шли не от мышц, а из самой глубины его потревоженной души. Он собрал свои ритуальные предметы дрожащими, онемевшими, но снова послушными руками, ощущая под пальцами шершавую ткань мешка, холодное стекло фиалы, острый край обсидиана. Мешок, который он взвалил на плечо, казался теперь неподъёмно тяжёлым, будто наполненным не предметами, а свинцовой тяжестью пережитого и свинцовой же ценой прощения. Одевая мантию-невидимку, ткань которой казалась ему сейчас невероятно грубой и шумной, он бросил последний, долгий взгляд на поляну. Камень в центре был чист и безмолвен, будто ничего и не происходило, лишь луна по-прежнему холодно и равнодушно отражалась в его гладкой, тёмной поверхности. Только в его памяти, в самой глубине его существа, навсегда остался тот всепоглощающий холод — и тихое, беззвучное эхо милости, дарованной Неумолимой. Он повернулся и зашагал прочь, пробираясь обратно сквозь спящий лес, который теперь казался менее враждебным, но более чужим после встречи с тем, что стояло за ним. Когда деревья начали редеть, и между стволами вновь показались очертания замка с его праздничными, но далёкими огнями, его взгляд машинально скользнул в сторону. И там, у самой кромки леса, он увидел это — в маленькой сторожке, которая столько недель стояла тёмной и безмолвной, как вытянутый зуб, теперь горел свет. Такой небольшой, но тёплый, желтоватый, живой свет от камина или лампы, дрожащий в маленьком квадрате окна и отбрасывающий на запорошенную землю длинную, колеблющуюся полосу оранжевого света. Это значило лишь одно: Хагрид вернулся. Мысль пронеслась в его сознании отстранённо, как факт, не успевший обрести эмоциональную окраску. Полувеликан вернулся из своей таинственной миссии для Дамблдора. Это меняло расстановку сил у замка, добавляло ещё один непредсказуемый элемент. Но в тот момент Элиас, всё ещё пропитанный ледяным ужасом и благодарностью за само продолжение существования, мог лишь смутно отметить это как точку в знакомом, но чуждом теперь пейзаже. Он зашагал дальше, к замку, к своей двойной жизни, теперь отягощённой не только знанием о врагах и сложной шахматной партии в стенах школы, но и о страшной, вечной Присутствии, с которой он вновь заключил молчаливый договор. А праздничные огни Хогвартса, мерцавшие в высоких окнах, и тот одинокий, тёплый огонёк у леса казались ему теперь жалкими, тщетными и невероятно далёкими искорками — наивными попытками отгородиться светом от той абсолютной, беззвёздной и всевидящей тьмы, чьим избранником он вновь, безвозвратно, стал.