Мой хрупкий король

Утро выдалось морозным и свежим, каким бывает только в середине декабря, когда снег скрипит под ногами, а воздух, кажется, звенит от холода. Элиас, Рон и ещё с полдюжины членов «ДО» собрались у хижины Хагрида. Они собрались поддержать своего «большого» друга, но вот на урок, увы, могли пойти только пятикурстники. Дышать было трудно — не столько от холода, сколько от напряжения, повисшего в воздухе. Они видели Амбридж уже стоявшую у входа в лес. Она была укутана в свой неизменный розовый кардиган, нелепо смотревшийся на фоне суровых, заснеженных сосен. В руке она держала свой дурацкий блокнот, а на лице застыла сладкая, предвкушающая улыбка кота, играющего с мышью. Хагрид вышел из сторожки, тяжело ступая по скрипучему снегу. Его поредевшая борода была кое-как расчёсана, но заплывший глаз всё ещё поблёскивал жёлто-зелёным синяком, а на руках виднелись свежие шрамы. Он старался держаться прямо, но Элиас видел, как напряжены его плечи, как дрожат огромные руки, сжимающие поводок Клыка. Гермиона, стоявшая рядом с ним, то и дело поправляла ему воротник и что-то нашёптывала ободряющее. Перед ними словно живая стена, выстроились остальные члены «ДО», все они раскраснелись от мороза, но с их лиц не сходила теплая улыбка — кто-то подошёл ближе, кто-то замер в почтительном отдалении, но все смотрели на Хагрида с той тёплой, молчаливой поддержкой, которая не требует слов. Невилл, сжав кулаки, кивнул ему, будто говорил: «Мы здесь, мы с тобой». Джинни, поправив на плече сумку, шагнула вперёд, оказавшись почти вровень с Хагридом, и её присутствие рядом было столь же естественным, как и присутствие Гермионы. Даже Ли Джордан, обычно насмешливый и развязный, стоял сейчас тихо и серьёзно, и в его глазах читалась та же непоколебимая решимость — не дать этой розовой жабе раздавить человека, который был дорог им всем. Хагрид замер, глядя на них, его огромный кадык дёрнулся, он сглотнул, и вдруг его здоровый глаз заблестел подозрительно влажно. Он быстро заморгал, засопел, зашмыгал носом, но справиться с нахлынувшими чувствами явно не мог. — Вы… вы все… — начал он, и голос его предательски сел, превратившись в хриплый, басовитый шёпот. — Я… ну… спасибо. Правда… спасибо вам. Он неуклюже взмахнул рукой, чуть не задев Гермиону, которая ловко отпрянула, и, кажется, хотел обнять всех сразу, но передумал — места было мало, да и кто из них устоял бы под таким объятием. Вместо этого он просто растерянно оглядел их лица — Полумну, Невилла, Коллина, остальных, кто стоял чуть поодаль, — и покачал своей лохматой головой, словно не веря, что все они здесь, в такую рань, в такой мороз, ради него. — Ладно… — сказал он, набрав в грудь побольше воздуха и стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Ладно. Пойдёмте, что ли. А то эта… — он не договорил, но все поняли, кого он имел в виду, — заждалась уже, небось. Он сделал шаг вперёд, и Клык, почувствовав перемену в настроении хозяина, радостно гавкнул и рванул в сторону леса, волоча за собой поводок. Остальные члены «ДО», переглянувшись, начали свой путь в сторону замка, чтобы отпаиваться теплым какао, вспоминая этот момент теплоты. А рядом с Хагридом остались четверо: Элиас, Рон, Гермиона и Невилл. Они шли по бокам и чуть позади, образуя нестройный, но надёжный эскорт. Гермиона то и дело поглядывала на Хагрида, готовая в любой момент подхватить, если он споткнётся или начнёт терять уверенность. Рон, сунув руки в карманы, шёл молча, но его присутствие было тяжёлым и надёжным, как каменная стена. Невилл, ступая по скрипучему снегу, держался ближе всех к Хагриду, словно стараясь своей тихой, упрямой решимостью передать ему часть своей собственной, выстраданной за годы смелости. А Гарри — тот, в котором жил Элиас, — просто шёл рядом, зная, что иногда самое главное — это быть здесь, когда ты нужен. — Итак, профессор Хагрид, — проворковала Амбридж, когда все ученики подошли и выстроились полукругом, — сегодня мы, кажется, знакомимся с фестралами? В высшей степени… интересный выбор. Хагрид кивнул, сглотнул и, стараясь говорить как можно увереннее, объявил: — Ну… все за мной. Они у меня тут, недалеко. Он повёл группу вглубь леса, туда, где тени сгущались, а снег лежал нетронутыми, пушистыми сугробами. Амбридж шла следом, деловито записывая что-то в блокнот, её каблуки проваливались в снег, заставляя её то и дело спотыкаться и издавать раздражённые «кхе-кхе». Ученики переглядывались, кто с опаской, кто с любопытством. Шли они минут десять и остановились перед чащей, такой густой, что под деревьями царили вечные сумерки и совсем не было снега. Крякнув, Хагрид свалил тушу, что нес на плече, на землю, отступил назад и повернулся лицом к ребятам. Многие еще плелись, переходя от дерева к дереву, и нервно озирались, словно в любую минуту на них могли напасть. Они оказались на небольшой поляне, окружённой высокими, чёрными соснами. Здесь было сумрачно, даже в этот час, и воздух казался тяжелее, пропитанный запахом хвои и сырой земли. Хагрид жестом велел всем остановиться. —Собирайтесь, собирайтесь, — подбадривал Хагрид. — Их привлечет запах мяса, но я все равно позову— им приятно слышать, что это я пришел. Он повернулся, тряхнул косматой головой, чтобы отбросить волосы с лица, и издал странный пронзительный вопль, огласивший дебри, словно крик какой-то чудовищной птицы. Никто не засмеялся, большинство ребят просто онемели от испуга. Хагрид снова завопил. Ребята робко озирались, заглядывали за деревья, ожидая появления чего-то неведомого. И когда Хагрид третий раз тряхнул головой и набрал воздуху в исполинскую грудь, Элиас толкнул локтем Рона и показал на черноту между корявыми тисами. Он с любопытством обернулся к Рону, но тот по-прежнему вглядывался в чащу, а через несколько секунд прошептал: —Почему он больше не зовет? Сначала Элиас увидел лишь тьму между стволами, а затем — глаза. Белые, светящиеся, словно маленькие луны, они появились из ниоткуда, приближаясь медленно, плавно, беззвучно. За ними проступили очертания — драконья морда, длинная шея, покрытая чёрной, гладкой кожей, и наконец, огромное, скелетообразное тело с кожистыми крыльями, сложенными вдоль спины. Фестралы. Трое. Они вышли на поляну бесшумно, их копыта не оставляли следов на снегу, а глаза горели тем странным, древним светом, который видели лишь избранные Неумолимой. У большинства учеников на лицах было такое же недоуменное и настороженное выражение, как у Рона, и смотрели они куда угодно, только не на лошадь. Лишь еще двое ее увидели: тощий слизеринский парень позади Гойла с отвращением смотрел, как она ест, да Невилл, наблюдавший за взмахами длинного черного хвоста. Лицо Малфлоя удачно прикрывала тень от сосен, видел ли он этих магических существ было немного любопытно. —Да… да, я знал, что ты увидишь Гарри. И ты тоже, Невилл, да? И… —Извините, — злобно сказал Малфой, — но что именно, по-вашему, мы должны увидеть? Вместо ответа Хагрид показал на коровью тушу. Несколько секунд все смотрели на нее, потом кто-то ахнул, а Парвати завизжала. Элиасу не представляла труда догадаться о причинах: для многих куски мяса просто отрывались от костей и растворялись в воздухе — картина действительно необычная. — Отчего это происходит? — Парвати в ужасе отступила за ближайшее дерево. — Кто его ест? — Фестралы, — гордо провозгласил сказал Хагрид. — Они же… Они же… — перебила его испуганная Парвати. — Приносят всякие ужасные несчастья тем, кто их увидел. Профессор Трелони сказала мне однажды… Хагрид усмехнулся: — Нет, нет, нет, это просто суеверие, не приносят они несчастья, они страсть какие умные. — Элиас внутренне усмехнулся, Хагрид был точен одновременно точен и не точен. Фестралы сами по себе были безобидны, но вот держать их уж очень любили некроманты, что сулило беды в темнейшие времена. Даже маглы, которых коснулась Неумолимая могли видеть их и связывали этих животных с бедами и смертями. — И полезные! —, продолжал Хагрид. — Конечно, эта порода не очень-то рабочая, только ваши школьные кареты возят туда-сюда. Да если Дамблдору надо куда-то подальше, а переноситься не хочет… Глядите, вот еще пара… Еще две лошади тихо вышли из чащи, одна прошла совсем близко от Парвати. Та вздрогнула и прижалась к дереву со словами: — Кажется, я что-то почувствовала, кажется, он рядом! — Ты не бойся, он тебя не обидит, — терпеливо сказал Хагрид. — А теперь кто мне скажет, почему одни их видят, а другие— нет? Гермиона подняла руку. — Ну, говори, — обрадовался Хагрид. — Фестралов могут видеть только те, кто видел смерть. — Правильно, молодец, — торжественно произнес Хагрид.— Десять очков Гриффиндору. Фестралы, значит… —Кхе-кхе. —А, здравствуйте профессор! — с улыбкой сказал Хагрид, обернувшись на источник звука. — Вы получили записку, которую я послала утром к вам на дом? — как и в прошлый раз, громко и раздельно произнесла Амбридж, словно обращалась к иностранцу, причем тупому. — С уведомлением, что буду инспектировать ваше занятие? —Да-да, я помню об этом с момента вашего визита— бодро подтвердил Хагрид. — Рад, что вы нашли нас. Вы это… не знаю… вы их видите? Сегодня у нас фестралы. — Простите? — громко сказала Амбридж, приставив к уху ладонь.— Что вы сказали? Хагрид немного смутился, но ободряющий взгляд Гермионы помог ему собраться, он вздохнул и ответил — Вы видите фестралов? Особи, что обитаю в Запретном лесу относяться к фестрической породе крылатых коней. Также к ним относятся и абраксанские, этонские, гранианские породы. Амбридж стушевалась, рот превратился в тонкую линию. Она отвернулась от Хагрида и стала проходиться вдоль учеников. От внимания золотой троицы не скрылось, и они довольно переглянулись между собой. — Он действительно безопасны? — услышал Элиас шепот Малфоя, в котором звучали взволнованные нотки. Элиас обернулся. Малфой стоял чуть в стороне, его лицо отливало серостью, выглядел он не важно. Крэбб и Гойл, как две тени, маячили за его спиной, явно не понимая, куда смотреть. — Ну-ка, поднимите руки, кто их видит! — прогромыхал Хагрил, осматривая своих учеников. Элиас медленно поднял руку. Рядом с ним, после секундного колебания, поднял руку Невилл и тот слизеринец. И больше никто. Даже Гермиона, чья рука обычно взлетала первой на любой вопрос, стояла с опущенными руками, глядя прямо перед собой, на то место, где, по её ощущениям, должны были находиться фестралы, но не видя ничего. — Очень интересно, — протянула Амбридж, обводя взглядом поднятые руки. — И кто же из вас, молодые люди, может объяснить, почему вы видите этих… существ? Элиас и Невилл переглянулись. Элиас чувствовал, как взгляд Амбридж впивается в него, как игла. — Фестралов могут видеть только те, кто видел смерть, — решительно взял слово Элиас. Его голос звучал ровно и уважительно. Только зелень вглубине глаз заледенела. В тишине, повисшей над поляной, можно было услышать, как падает снег с веток. Амбридж что-то быстро застрочила в блокноте. И тут рядом раздался голос Малфоя. Сначала это был лишь сдавленный смешок не громкий, но такой, чтобы услышали только ближайшие гриффиндорцы. — Ну надо же, — протянул Драко, и в его тоне сквозила привычная, отточенная годами насмешка. Он нетвердой походкой подошел ближе, на ходу пытаясь вернуть себе надменную позу, хотя голос всё ещё едва заметно дрожал. — Поттер, значит, видел смерть? И кто же это был? Наверное, очередной тролль, которого ты случайно заколдовал? Или, может быть, профессор Квиррелл снова решил с тобой поздороваться из-под тюрбана? Несколько слизеринцев хихикнули, но как-то неуверенно — напряжение, висевшее в воздухе, было слишком плотным, чтобы обычные школьные насмешки звучали убедительно. Малфой, подстёгнутый этим робким смехом, шагнул вперёд, и его глаза, всё ещё мечущиеся между фестралами и Элиаса, сузились. — А может, это просто очередной фокус? — продолжал он, понижая голос, в котором слышалось его болезненная тревожность. —Все знают, что ты любишь быть особенным. Если бы я сказал, что вижу их, все бы решили, что я… что я… Он запнулся. Не договорил. Потому что Гарри Поттер, который обычно вспыхивал, сжимал кулаки и лез в перепалку сломя голову, сейчас смотрел на него и внимательно слушал. Элиас смотрел на Малфоя спокойно, с той тихой, бездонной усталостью, которая появляется у человека, слишком много раз видевшего то, что не предназначено для детских глаз. Он не злился. Он просто ждал, когда Малфой выговорится, и осознает и останется один на один с тем, что несет в себе молчание. — Ты был свидетелем, Малфой, — сказал он наконец, и голос его был тих, но каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Того, с чем был не готов столкнуться. Может быть, ты видел, как кто-то умирал как Седрик? Видел, как его убивали. Ты всё это видел. Так почему же ты не поднял руку? Малфой замер. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. В его глазах мелькнуло что-то глубокое, личное. То, что он старательно прятал за насмешками все эти месяцы. И то, что Элиас без труда мог увидеть. — Ты видел смерть, — продолжал Элиас, и в его голосе не было осуждения. Было лишь спокойное, почти сочувственное понимание. — Ты её видел, и она тебя напугала. До сих пор пугает. Поэтому ты пытаешься отшутиться. Сделать вид, что все также как и раньше. Что твой мир не пошатнулся. И если ты признаешь, что видишь их, тебе придётся признать, что ты видел то, что видел. И жить с этим. А ты не готов. Тяжелая ноша… Слова повисли в морозном воздухе. Малфой стоял не шевелясь, и в его глазах, широко распахнутых, не было ничего, кроме этого, непривычного, обнажённого ужаса перед правдой, которую ему только что сказали. Не обвинили. Не пристыдили. Просто назвали вещи своими именами. Спокойно. Беззлобно. И это было хуже любой ссоры, любого проклятия. Потому что это была правда. И он, Драко Малфой, не мог её опровергнуть. А тем временем, время не замедлило свой ход, Хагрид рассказывал о фестралах — об их повадках, о том, что они питаются падалью, но никогда не нападают на живых, о том, как они преданны и умны. Элиас слушал вполуха, краем глаза наблюдая за Малфоем. Тот был погружен куда-то внутрь себя и не шевелился. Не проронил больше ни слова. Он стоял, прислонившись к сосне, и смотрел на фестралов — или сквозь них, — и на его лице было выражение, которое он не видел ни как Гарри, ни как Элиас. Была ли это сломленность? Задумчивость? Или, может быть, начало понимания того, что мир, в котором он вырос, где всё делилось на «чистую кровь» и «грязь», на «правильное» и «неправильное», был гораздо сложнее и страшнее, чем он думал. До конца урока Амбридж методично, как сапёр, разминирующий поле, задавала вопросы, заносила ответы в блокнот, делала пометки, от которых лицо Хагрида становилось всё краснее, но его взгляд становился все тверже, а голос увереннее. Но Элиас почти не слушал. Он думал о том, что только что произошло. Малфой, их «многолетний враг», паяц и задира, впервые обнажил свои истинные эмоции. *** После урока они возвращались к замку в молчании. Рон шёл рядом, сунув руки глубоко в карманы, и молчал — его мысли были далеко. Вокруг, в сером сумраке декабрьского дня, замок жил своей привычной жизнью: из окон Большого зала доносился звон посуды, первокурсники, сбившись в кучку, с визгом кидались снежками у входа, профессор Флитвик, кутаясь в огромный шарф, семенил по лужайке, сверяясь с какими-то записями в потрёпанной папке. За столом Гриффиндоа их уже поджидали, их друзьям натерпелось узнать, чем закончился урок Хагрида, они расспрашивали пятикурстников о случившемся, гоготя так, что профессору Макгонагол пришлось прервать трапезу и утихомирить разгоряченных гриффиндорцев, что, перебивая друг друга задавали кучу вопросов и заваливали просьбами показать, как это было. Такой неутихающей толпой они ввалились и после ужина в гостиную. Там было жарко натоплено, и запах корицы, смешанный с дымом из камина, вызывал тёплую, ласковую волну в районе солнечного сплетения. Рон устроился в глубоком кресле у огня, намереваясь, видимо, продремать до ужина. Невилл, пробормотав что-то невнятное, поднялся в спальню, и его шаги по лестнице были медленными, тяжёлыми. Элиас остался у окна, глядя, как снег падает на тёмные ели, как фигурки учеников, последние смельчаки, бегут к замку, подгоняемые холодом, и как где-то там, за лесом, в сторожке, горит свет. Он думал о Драко. О том, как тот стоял у сосны и смотрел на фестралов. Об обрывках его воспоминаний, что Элиас подсмотрел. То, что он увидел в сознании Драко никак не выходило из головы: «Это был обычной июльский вечер. В особняке было тихо. Только шаги самого Драко отзывались эхом. В тот день Драко Малфой, мучась от скуки в летние каникулы перед пятым курсом, спустился в подвалы Малфой-мэнора по глупой, почти детской причине. Ему вдруг вспомнилось, как в раннем детстве они с Теодором Ноттом закопали там какую-то дурацкую «капсулу времени» — пуговицы, галлеоны, флакон с зельем, стащенный из отцовского кабинета. И сейчас, когда Тёмный Лорд возродился, когда дом наполнился шёпотом и тенями, ему отчего-то отчаянно захотелось найти эту коробку. Подвалы встретили его сыростью и холодом, запахом старого камня и чем-то ещё — сладковатым, приторным, отчего у Драко защипало в носу. Он шёл по узким, извилистым коридорам, стараясь не смотреть на тяжёлые, окованные железом двери, за которыми иногда слышались странные звуки. Стоны. Всхлипывания. Иногда — тишина. Он почти нашёл нужную дверь, когда из глубины коридора, откуда-то из-за поворота, донёсся звук. Не стон. Не всхлип. Крик. Короткий, резкий, оборвавшийся так внезапно, будто его перерезали. Драко замер. Сердце заколотилось где-то в горле, но ноги, словно сами по себе, понесли его вперёд. Он не мог объяснить себе зачем. Не мог признаться, что его тянуло туда, как мотылька на свет, с той самой минуты, когда в их дом стали приводить «гостей». Коридор за поворотом был освещён тусклым, зеленоватым светом — таким, какой дают особые светильники, питающиеся не магией, а чем-то другим. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пахло железом и потом. Драко прижался к стене и выглянул из-за угла. Там, в конце коридора, стоял его отец — высокий, стройный, в безупречной чёрной мантии, с палочкой в руке. Рядом с ним, поджавшись, как хищная птица, маячила тётя Беллатриса, её глаза горели лихорадочным блеском. А перед ними, на коленях, лежал человек. Драко не видел его лица — тот был повёрнут спиной, но он видел, как дрожат его плечи, как пальцы скребут по каменному полу, оставляя кровавые следы. Мантия на нём была разорвана, из-под неё виднелись синяки — старые, жёлто-зелёные, и свежие, багровые, которые только наливались цветом. — Ты скажешь нам всё, что знаешь, — голос отца был спокойным, почти ласковым, и от этого спокойствия у Драко свело живот. — Или мы продолжим. Выбор за тобой. Человек что-то прошептал. Драко не разобрал слов, но Беллатриса засмеялась снова, и смех этот был таким же острым, как лезвие. — Он говорит, что не знает! — воскликнула она, и в её голосе было наслаждение. — Люциус, позволь мне… — Нет, — голос отца был по-прежнему спокоен. — Есть вещи, которые нужно делать самому. Он поднял палочку. Человек на полу что-то закричал — но не успел. С губ отца слетело одно слово, короткое, шипящее, моргнула зеленая вспышка и тело человека распласталось на полу. Предсмертный крик, который вырвался из него, был нечеловеческим — высоким, пронзительным, полным такой боли, что у Драко заложило уши. Он хотел закрыть глаза. Не смог. А тело лежало на полу. Отец стоял над ним, глядя сверху вниз, и лицо его было бесстрастным, как у статуи. Драко смотрел на него, смотрел, как грудь перестаёт вздыматься, как глаза, которые он теперь видел, широко раскрываются и смотрят прямо перед собой, в потолок, никуда. В них не было ничего. Совсем ничего. Только пустота, такая огромная, такая страшная, что у Драко перехватило дыхание. Он не помнил, как выбрался из подвалов. Не помнил, как оказался в своей комнате, как запер дверь и сел на пол, обхватив колени руками. Всё, что он помнил — это глаза человека, который смотрел в потолок, и пустоту в них. И тишину, которая наступила после крика.» Элиас мысленно прокручивал сцену снова и снова и привычно разбирал на кусочки информации, что в будущем могли бы пригодиться. Убитый был мужчиной средних лет — потёртая, не по размеру мантия, одетая на мускулистое, несмотря на возраст, тело, отблеск металла на шее, светлые волосы, кое-где тронутые сединой, аккуратно подстриженные усы, руки, лежавшие вдоль безжизненного тела, с широкими, грубыми ладонями, на которых давно уже не осталось места чистой коже: мозоли, шрамы, жёлтые пятна от зелий — руки человека, который работал, возможно, всю жизнь, и работал честно. Не Пожиратель, и вряд ли не шпион — кто-то, кого привели в подвал потому, что что-то знал или, скорее, мог знать, и его молчание стало приговором. Поведение Люциуса также было довольно любопытным. Драко видел в отце хладнокровного убийцу, но Элиас смотрел глубже. В тот миг, когда тело перестало дышать, на лице Люциуса мелькнуло нечто, что не вписывалось в образ безупречного палача — уголки губ дрогнули, сложившись в быструю, почти незаметную складку, похожую на горечь, которую он тут же проглотил, словно осколок стекла. Он задержал взгляд на лице убитого на секунду дольше, чем требовала необходимость, — и в этом взгляде, устремлённом на мертвеца, Элиас прочитал нечто похожее на прощание, на беззвучное «прости», которое никогда не будет произнесено вслух. А затем, прежде чем Беллатриса, чьи глаза горели всё тем же хищным, неутолённым огнём, успела сделать шаг вперёд, Люциус бросил на неё короткий, почти нечитаемый взгляд едва уловимое предупреждение, которым он, не произнося ни слова, ограждал уже мёртвое тело от её присутствия. И в этих микротонах Элиас увидел Люциуса Малфоя таким, каким его не знали ни враги, ни союзники: человеком, который играл роль, слишком тяжёлую для него, который каждым движением, каждым словом отдалял себя от того, чем становился. Это не оправдывало его, но делало человечным: Люциус Малфой убивал не потому, что жаждал крови на своих руках, а потому, что боялся оказаться на месте того, чья кровь ещё не успела застыть на его руках или увидеть своих близких. Но Драко, прятавшийся за углом и видевший всё это своими глазами, не мог различить этих тонких, почти незаметных знаков. Для него, аристократа, наследника своего Рода, чья вера в чистоту крови была так же естественна, как дыхание, чьё воспитание строилось на убеждении, что возрождение Тёмного Лорда — это благо, долгожданное восстановление порядка, которого так не хватало размякшему волшебному миру, — для него случившееся стало разрывом всех шаблонов. Он верил. Он верил в каждое слово, произнесённое за обеденным столом, в каждую проповедь о величии чистой крови, в каждую историю о том, как Тёмный Лорд наведёт порядок и вернёт их семье подобающее место. И вот теперь, глядя на распростёртое тело, на отца с палочкой в руке, на тётю Беллатрису, чей смех всё ещё звенел в ушах, он стоял на руинах собственных убеждений и не понимал, как можно принять увиденное. Может ли он не повторять заученные слова, не насмехаться над грязнокровками и не превозносить Тёмного Лорда? Если это и есть благо, если это и есть тот самый порядок, которого они все ждали — то почему в груди так пусто? К вечеру усталость все же взяла своё. Элиас поднялся в спальню, где уже погасили свет, и лёг, чувствуя, как тело, натруженное бессонницей и напряжением, наконец начинает расслабляться, погружаясь в вязкую, тяжёлую дремоту. Рядом храпел Рон, укрывшись одеялом с головой. Невилл, сидя на своей кровати, что-то долго и сосредоточенно писал в дневнике, и свет от его палочки, притушенный, таинственный, бросал на стену тени, похожие на крылья. Элиас закрыл глаза и попытался представить себе что-нибудь спокойное — снегопад, тихий вечер у камина, лицо Сириуса, каким он запомнил его. Он знал, что сон рано или поздно придет к нему. Он не знал, что принесёт он с собой.