Мой хрупкий король

Элиас стоял посреди коридора. Он казался бесконечным и уходил куда-то вперёд, во тьму. Стены здесь были выстланы полированным чёрным металлом, холодным и гладким, отражавшего призрачный, мертвенный свет, идущий непонятно откуда. Воздух пах сыростью, железом и чем-то ещё — старым, застарелым, как будто здесь, в этом месте, что-то гнило годами, но никто не приходил, чтобы убрать это. Элиас понял, что движется вперёд, хотя не помнил, как начал идти. Тело его было лёгким, почти невесомым, и это было неправильно — слишком лёгким, слишком быстрым, слишком чужим. Он опустил взгляд и увидел лишь скользящее чешуйное тело. Бледные, чёрными чешуйки скользили по мрамору, оставляя едва заметные царапины. Он был не один. Где-то впереди, в конце коридора, горел тусклый свет — жёлтое пятно на чёрной стене. И оттуда доносился звук. Ритмичный, спокойный, живой. Дыхание. Он скользнул вперёд, и пол под ним был холодным, отдающим каждым движением глухой, звенящей дрожью. Он чувствовал запах человека — тёплый, живой, с примесью пота и лёгкой, неуловимой ноткой страха. Человек не знал, что он здесь. Не знал, что его уже нашли. Элиас высунул язык. Это движение было не его — чужим, непроизвольным, но он чувствовал всё: как воздух обтекает раздвоенный кончик, как он вибрирует, улавливая мельчайшие частицы запаха. Человек был жив, но дремал. Сидел перед дверью в конце коридора, устало привалившись к косяку, и его сердце билось ровно, спокойно, размеренно. Элиас поднялся. Тело, гибкое и сильное, взвилось вверх, и он почувствовал, как мышцы напрягаются, как челюсть раскрывается, обнажая клыки, длинные, острые, жаждущие. Вкус воздуха изменился — теперь в нём был страх. Резкий, горький, пахнущий адреналином. Человек проснулся, но было поздно. Он вонзил зубы в тело, и клыки вошли легко, будто в масло. Он чувствовал, как рвётся ткань мантии, как лопается кожа, как хрустят рёбра, уступая чудовищной силе. Тёплая, густая кровь хлынула на язык, обжигая и опьяня, заполняя рот солёным, металлическим вкусом жизни, уходящей из-под самого носа. Человек закричал. Крик был высоким, пронзительным, полным боли и ужаса, но он лишь сильнее сжимал челюсти, чувствуя, как тело под ним дёргается, пытается вырваться, как руки хватаются за гладкие стены, не находя опоры. Он вонзил зубы снова. И снова. Кровь текла по его подбородку, капала на пол, растекаясь тёмной, липкой лужей, предвещающей смерть. Человек замолчал. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Тело обмякло, съехало по стене, оставляя на чёрном металле широкий, кровавый след. Кровь растекалась по полу, медленно, неумолимо, заполняя собой всё пространство, подбираясь к нему, обволакивая его чешую, его тело, его сознание. Он поднял голову. В конце коридора, там, где только что сидел живой человек, теперь была только тьма. Случайно моргнул магический светильник, чуточку света, случайного, выхватил из мрака черты, которые Элиас вмиг опознал. Рыжие волосы, которые еще жили на лысеющей голове, веснушки на бледной, заострившейся щеке, доброе, усталое лицо. Лицо Артура Уизли. Внутри него, там, где змеиное сознание встречалось с человеческим, что-то лопнуло. Осознание, что он чувствовал, как рвутся его рёбра, как затихает сердце на его собственном языке. *** Голос прорвался сквозь пелену, как нож сквозь ткань. Где-то далеко, очень далеко, кто-то звал его, тряс за плечо, вырывая из этой тёмной, липкой глубины. — ГАРРИ, ПРОСНИСЬ! Он открыл глаза. Над ним стоял перепуганный Рон. В ногах кровати маячили еще чьи-то фигуры. Он схватился за голову: боль застилала глаза… Он свесился с кровати, и его вырвало. — Он заболел, — послышался испуганный голос. — Надо кого-то позвать. — Гарри! Гарри! В глазах Рона плескался такой ужас, что Элиас на мгновение забыл, где находится. Потолок спальни, тёплый свет настольной лампы, чьё-то тяжёлое дыхание на соседней кровати — всё это казалось нереальным, чужим после того холодного, металлического коридора. «Надо сказать Рону, во что бы то ни стало сказать…» Хватая ртом воздух, полуослепший от боли, Элиас сел. Он с трудом сдерживал подступающую рвоту. — Твой папа, — пропыхтел Элиас. Его сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а на языке всё ещё чувствовался привкус крови — солёный, металлический, от которого хотелось выплюнуть, вытереть, забыть. Но он не мог. — На него напали… — Что? — не понял Рон. — Твой отец! Его кто-то укусил, это серьезно, повсюду была кровь. — Пойду позову помощь, — раздался тот же испуганный голос, и кто-то выбежал из спальни. — Гарри, друг, — неуверенно сказал Рон, — тебе приснилось. — Нет! — Очень важно было, чтобы Рон его понял. — Это был не сон… не обычный сон. Я был там, я это видел… Я это сделал… Он слышал тихие голоса Симуса и Дина, но не прислушивался к их словам. Боль во лбу понемногу ослабевала, но он все еще потел и его трясло как в лихорадке. Снова подкатила тошнота, и Рон отскочил назад. — Гарри, ты нездоров, — проговорил он дрожащим голосом. — Невилл пошел за помощью. — Я здоров! — Элиас закашлялся и вытер рот пижамой. Его била неудержимая дрожь. — Я в порядке, ты об отце беспокойся, мы должны выяснить, где он. Он истекал кровью… я был… я был огромной змеей… Он попытался встать с кровати, но Рон толкнул его назад. Где-то рядом перешептывались Дин и Симус. Одна минута прошла или десять, Элиас не знал. Он сидел, дрожал, чувствовал, что боль потихоньку уходит из шрама… Потом послышались торопливые шаги на лестнице и голос Невилла: — Сюда, профессор. Профессор Макгонагалл — в халате из шотландки, очки на костистой переносице перекошены — торопливо вошла в спальню. — Что случилось, Поттер? Где болит? Элиас никогда еще так ей не радовался появлению профессоров, а тем более Макгонаголл — сейчас ему нужен был кто-то из Ордена Феникса, а не тот, кто будет хлопотать над ним и потчевать ненужными зельями. — Отец Рона. — Он сел. — На него напала змея, и ему плохо, я видел, как это случилось. — Что значит «видел»? — спросила Макгонагалл, сведя брови. — Не знаю, я спал, а потом очутился там… — Хотите сказать, вам это снилось? — Да нет же! (Неужели никто из них не поймет?) Это было на самом деле, не в моем воображении. Мистер Уизли спал на полу, на него напала гигантская змея, он истекал кровью, он упал, надо выяснить, где он… Профессор Макгонагалл смотрела на него сквозь перекошенные очки так, словно увидела нечто ужасное. — Я не вру, и я не сумасшедший. — Голос Элиаса взвился до крика, непроизвольно «прочитав» эмоции профессора. — Говорю вам, я видел, как это случилось! — Я верю вам, Поттер. Надевайте халат — мы идем к директору. Элиас, всё ещё дрожа, натянул халат поверх пижамы. Сомнений в реальности снившегося ему он не сомневался, как и призрачном вкусе оставшегося на губах. От радости, что профессор Макгонагалл восприняла его всерьёз, Гарри, а точнее, Элиас, затаившийся под маской мальчика, мигом спрыгнул с постели, натянул халат и нацепил очки. Движения его были резковаты, как у подростка, но внутри, за этой внешней порывистостью, всё застыло в ледяной, напряжённой тишине. Он только что видел кровь Артура Уизли, чувствовал её вкус на языке, и теперь каждое движение давалось ему через силу. — Уизли, вам тоже надо пойти, — сказала профессор Макгонагалл. Мимо безмолвных Невилла, Дина и Симуса они вышли за ней из спальни, спустились по винтовой лестнице в гостиную, откуда через портретную дверь вышли в освещённый луной коридор Полной Дамы. Элиас шёл, стараясь дышать ровно, но каждый шаг давался ему с трудом, ноги не слушались, а внутри царил полный хаос. Он боялся, что паника в любую секунду может прорваться наружу. Неужели он действительно это сделал? А если да, то как? Мистер Уизли истекает кровью, а они степенно шагают по коридору. Что, если эти зубы ядовиты? Они прошли мимо Миссис Норрис, которая обратила на них свои глаза-лампы и тихо зашипела, но профессор Макгонагалл сказала: «Брысь!» — и кошка шмыгнула в темноту. Элиас не обернулся ему было не до кошек. Через несколько минут они остановились перед каменной горгульей, сторожившей вход в кабинет Дамблдора. — Летучая шипучка, — сказала профессор Макгонагалл. Горгулья ожила и отскочила в сторону, стена позади неё разошлась, открыв каменную лестницу, непрерывно бегущую вверх наподобие спирального эскалатора. Они стали на движущиеся ступени, стена за ними закрылась с глухим стуком, и лестница понесла их наверх тугими кругами. И вот блестящая дубовая дверь с латунным молотком в виде грифона уже перед ними. Хотя было уже за полночь, за дверью слышался многоголосый гомон. Как будто Дамблдор принимал не меньше дюжины гостей. Элиас напряг слух, но не мог различить слов только голоса, слишком живые для такого часа. Профессор Макгонагалл трижды стукнула молотком-грифоном, и голоса разом оборвались. Дверь сама собой открылась, и следом за Макгонагалл Элиас и Рон вошли в кабинет. В комнате царил полумрак; серебряные приборы не жужжали и не пыхали дымом, как обычно, а стояли неподвижно и безмолвно; портреты прежних директоров и директрис дремали в своих рамах. Спрятав голову под крыло, спала на своём шестке за дверью чудесная красно-золотая птица, большая, как лебедь. Элиас бросил быстрый взгляд на портреты — слишком быстрый, чтобы его можно было заметить, и отметил про себя, что не все эти старики спят так крепко, как хотят казаться. Один или двое, кажется, следили за ними из-под полуопущенных век. — А, это вы, профессор Макгонагалл, и… — Дамблдор сидел за письменным столом в кресле с высокой спинкой; он наклонился вперёд, и на него упал свет свечей, освещавших разложенные на столе документы. На нём был великолепно расшитый пурпурно-золотой халат, надетый поверх белоснежной ночной рубашки, но выглядел Дамблдор нисколько не сонным. Пронзительный взгляд голубых глаз остановился на профессоре Макгонагалл. Элиас, оказавшись в поле зрения директора, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Дамблдор ещё не взглянул на него, но его присутствие, сама его поза такая расслабленная, но небрежно-властная давили на Элиаса, заставляя внутренне подобраться. «Он опасен», — подумал Элиас, и эта мысль привела его немного в себя. — «Если он заподозрит…» — Профессор Дамблдор, — сказала Макгонагалл, — у Поттера был… был кошмар. Он говорит… — Это не кошмар, — перебил Элиас. Голос его прозвучал резче, чем следовало бы, и он тут же мысленно одёрнул себя. «Спокойнее.» Профессор Макгонагалл обернулась к нему и слегка нахмурилась. — Хорошо, Поттер, сами расскажите директору. — Я… я правда спал, — сказал Элиас, и опустил взгляд на кромку стола, в его голосе теперь звучала та самая детская растерянность, которую он привык выстраивать с тщательностью ювелира. Он позволил себе судорожно вздохнуть не слишком глубоко, не слишком театрально, но так, чтобы это заметили. — Это был не обычный сон… это ощущалось как на самом деле… я видел, как это произошло… — Он глубоко вздохнул, и этот вздох был уже настоящим от напряжения, которое он с трудом сдерживал. — На отца Рона, мистера Уизли, напала гигантская змея. Произнесённые слова как будто ещё отдавались в комнате и звучали немного нелепо, даже смешно. Элиас заметил, как двое портретов на стене переглянулись, но промолчали. Рон, стоявший рядом, был бледен как полотно, и его взгляд метался между Элиасом и Дамблдором. Наступила пауза; Дамблдор откинулся в кресле и задумчиво смотрел в потолок. И только тогда, в этой тишине, он наконец обратил свой взгляд на Элиаса мимоходом, словно проверяя, стоит ли вообще воспринимать его слова всерьёз. Элиас почувствовал этот взгляд на своём лице лёгкий, скользящий, но от него невозможно было спрятаться. Акульи глаза директора считывали любое движение, любую слабость и были готовы вцепиться в этот изъян. Он заставил себя посмотреть и не отводить глаза, не смотреть в сторону, не проявлять ни малейшего признака той внутренней борьбы, что кипела в нём. Его лицо оставалось открытым, испуганным и таким мальчишеским. Он даже позволил себе чуть приоткрыть рот, будто собираясь что-то добавить, но не находя слов. — Как вы это увидели? — спокойно спросил Дамблдор, по-прежнему не глядя на юношу перед ним или делая вид, что не глядит. — Не знаю… — сердито ответил он (не всё ли равно?). — Ну, мысленно, что ли… — Вы меня не поняли, — всё так же спокойно сказал Дамблдор. — Я спрашиваю, помните ли вы, откуда наблюдали за этим нападением. Стояли рядом с жертвой или видели сцену сверху? Вопрос был неожиданным, Элиас изумлённо уставился на директора и внутренне похолодел. «Соврать или сказать правду? Он проверяет. Хочет понять, как много он знает?» эта мысль промелькнула и исчезла, задавленная паникой, которую он не мог себе позволить. Он заставил себя ответить, и голос его прозвучал ровно настолько, насколько это было возможно для напуганного подростка: — Я был змеей. Я видел её глазами… В наступившей тишине Дамблдор медленно перевёл взгляд с Гарри на побелевшего Рона. Его лицо оставалось непроницаемым ни одна морщинка не дрогнула, ни одна складка на пурпурном халате не шелохнулась. Но Элиас, наблюдавший за ним с той особой, почти болезненной остротой, какая появляется у человека, стоящего на краю пропасти, уловил едва заметное напряжение в том, как директор подался вперёд на волосок, на едва различимую долю дюйма. Он ждал. И когда Элиас, стараясь, чтобы голос звучал как у напуганного подростка, выдохнул подтверждение, в голубых глазах Дамблдора на мгновение вспыхнуло нечто острое и жадное удовлетворение хирурга, нашедшего нужную вену, или шахматиста, увидевшего на доске давно просчитанную комбинацию. Словно кусочек мозаики, который он искал, наконец встал на своё место, и картина заиграла новыми, пугающими красками. Но длилась эта вспышка не дольше удара сердца. Удовольствие от правильно решённой задачи погасло, сменившись тем мягким, почти отеческим выражением, которое Дамблдор надевал, как удобный халат, когда хотел, чтобы ему верили. Он снова стал заботливым директором, старым волшебником, которому можно доверить любую тайну. Директор резко поднялся, и Элиас, не успевший приготовиться вздрогнул, мелкая, почти незаметная судорога, которую он тут же подавил, но которая не укрылась от пристального взгляда из-под полуопущенных век. — Эдвард! — голос Дамблдора, обращённый к портрету под самым потолком, прозвучал властно, не терпя возражений. — И вы, Дайлис! Портреты, которые до этого казались погружёнными в глубокий сон волшебник с землистым лицом и короткой чёрной чёлкой, его соседка с длинными серебряными локонами, ожили без всякого перехода. Будто они лишь ждали, когда их позовут. Дамблдор коротко, почти скупо объяснил: ранен человек, рыжеволосый, в очках, его нужно отыскать и поднять тревогу. Портреты кивнули синхронно, как заведённые, и бесшумно исчезли, нырнув куда-то за пределы своих рам, оставив на стенах лишь пустые, зияющие прямоугольники. — Эдвард и Дайлис были самыми прославленными директорами Хогвартса, — пояснил Дамблдор, направляясь к золотистому фениксу, дремавшему на своём шестке. В его голосе звучала лекторская неторопливость, словно они обсуждали вчерашнее домашнее задание, а не чью-то истекающую кровью плоть. — Их портреты висят во многих важных местах волшебного мира. Они сообщат нам, что происходит. — Но мистер Уизли мог быть где угодно! — возразил Элиас, и в его голосе он позволил себе ту нотку запальчивости, которая так часто срывалась с губ Гарри Поттера. Директор, не отвечая, жестом пригласил всех сесть. Профессор Макгонагалл, до сих пор стоявшая молчаливым изваянием у двери, взмахнула палочкой, и из воздуха, с тихим, почти музыкальным звоном, возникли три деревянных стула с прямыми, неудобными спинками. Элиас опустился на один из них, чувствуя, как холодное дерево впивается в лопатки через тонкую ткань пижамы. Он чуть ссутулился, положил руки на колени, ладонями вниз, что позволяло немного успокоиться и обдумать ситуацию. Рядом с ним Рон сел на свой стул с такой осторожностью, будто боялся, что тот развалится под ним. Его лицо под рыжими вихрами было не просто бледным, оно было серым, как пепел, а пальцы, вцепившиеся в край сиденья, побелели до синевы. Дамблдор тем временем гладил феникса по золотой голове, и птица, прикрыв глаза, издала низкую, вибрирующую трель, от которой у Элиаса заныло где-то в груди. «Нам будет нужно предупреждение», — сказал Дамблдор, и в следующее мгновение Фоукс исчез в беззвучной вспышке белого пламени, оставив после себя лишь слабый запах корицы и пепла. Затем директор подошёл к одному из серебряных приборов, что стояли на полках вдоль стены, — тонконогому, нелепому, с вращающимися колёсиками и мерцающими рубиновыми капельками внутри. Он перенёс его на стол, сел и легонько постучал по корпусу кончиком волшебной палочки. Прибор откликнулся ритмичным, чуть тоскливым позвякиванием, и из серебряной трубочки на его верхушке потянулась тонкая струйка бледно-зелёного дыма. Дым сворачивался в тугие спирали, сгущался, и через несколько секунд в воздухе уже висела маленькая змеиная голова с разинутой пастью и Элиас мог покляться, что это была точная копия той, что он видел в своём сне. Элиас следил за дымным силуэтом из-под ресниц и ждал. Ждал, что Дамблдор поднимет глаза, что в них мелькнёт хоть что-то. Но директор даже не повернул головы. Он вглядывался в дым с видом человека, проверяющего школьное сочинение на наличие орфографических ошибок. — Конечно, конечно, — бормотал он, и в этом бормотании не было ни малейшей озабоченности, только холодное, методичное удовлетворение. — Но сущности разделены? Дымная змея дрогнула, заколебалась и на глазах распалась на две они извивались в воздухе, сталкивались, расходились, будто искали друг друга в темноте. Дамблдор, наблюдая за этим танцем, слегка кивнул. Затем он постучал по прибору ещё раз, позвякивание замедлилось, дымные змеи побледнели, расплылись в воздухе и исчезли, оставив после себя лишь слабый, едва уловимый запах озона. Элиас повторил про себя услышанное, и от этого повтора в груди разлился холод. Он позволил себе лишь чуть прикусить нижнюю губу от волнения и сжал руки в кулак. Дамблдор, отодвинув прибор на место, повернулся к профессору Макгонагалл, которая всё это время стояла у двери, и коротко распорядился разбудить остальных детей Уизли. Макгонагалл кивнула и вышла, и её шаги в коридоре затихли так же быстро, как и возникли. Когда речь зашла о часах миссис Уизли, о тех самых, что показывали не время, а состояние каждого члена семьи, Элиас почувствовал, как его захлёстывает ледяная, тошнотворная волна. Он представил себе эту добрую, хлопотливую женщину, которая всегда встречала его с распростёртыми объятиями и кормила домашними пирожками, и ему захотелось стать незаметным. Но он не позволил себе этого. Вместо этого он опустил глаза, уставившись на выцветший узор ковра, и заставил себя дышать ровно. Тем временем Дамблдор извлёк из буфета закопчённый старый чайник, наложил на него заклинание портала, и тот засветился тусклым голубым светом. Затем директор подошёл к другому портрету. На нем был изображен волшебник с умным лицом и остроконечной бородкой, облачённому в слизеринские цвета, который до этого момента изображал глубокий сон с таким мастерством, что ему мог бы позавидовать любой актёр. — Финеас, — позвал Дамблдор, и в его голосе прозвучало спокойное, но не терпящее возражений терпение. Портрет не отозвался. Дамблдор повторил имя, и тогда остальные портреты, до того притворявшиеся спящими, зашевелились, зашептались, а затем и закричали, требуя, чтобы Финеас оставил свои игры и подчинился. Наконец, волшебник нарочито вздрогнул, широко раскрыл глаза и, зевнув с преувеличенной томностью, скрипучим голосом произнёс: — Ну, нет, Дамблдор, я сегодня ужасно устал. Элиас, услышав этот надменный, скрипучий голос, сразу узнал его — тот самый портрет, что висел на площади Гриммо в тёмной прихожей и вечно ворчал на Сириуса, называя его позором рода. «Финеас Найджелус. Прапрадед Сириуса.» И сейчас он смотрел прямо на Элиаса и смотрел слишком пристально, слишком долго. Элиас выдержал этот взгляд, не отводя глаз, как смотрят на незнакомца в переполненном автобусе, когда нет ни сил, ни желания начинать спор. Слова Финеаса вызвали бурю негодования у других портретов. Дородный красноносый волшебник потрясал кулаком, крича о нарушении субординации. Дряхлый Армандо Диппет, предшественник Дамблдора, стыдил его на чем свет стоит. А остроглазая ведьма в углу уже подняла необыкновенно толстую волшебную палочку, смахивавшую на дубину, и многозначительно поигрывала ею. Финеас, покосившись на эту палочку с некоторой опаской, наконец сдался. — Ну, хорошо, — процедил он. — Хотя вполне возможно, что он уже ликвидировал мой портрет так же, как разделался с большинством предков… — Сириус знает, что не должен уничтожать ваш портрет, — оборвал его Дамблдор. — Вы передадите ему, что Артур Уизли тяжело ранен и что его жена, дети и Гарри Поттер скоро прибудут к нему в дом. Вы поняли? — Артур Уизли ранен, жена, дети и Гарри Поттер остановятся у него, — скучающим голосом повторил Финеас. — Да, да… хорошо. Он нырнул за раму и скрылся из виду, и в ту же секунду дверь кабинета отворилась. Профессор Макгонагалл ввела Фреда, Джорджа и Джинни — взлохмаченных, заспанных, накинувших халаты поверх пижам. Джинни, чьи рыжие волосы торчали во все стороны, как у только что вылупившегося птенца, первой бросилась к Гарри. — Гарри, что происходит? — в её голосе звенел испуг, который она пыталась скрыть за напускной храбростью. — Профессор Макгонагалл говорит, ты видел, как ранили папу… Дамблдор, не дав Элиасу ответить, кратко и сухо объяснил ситуацию. Он говорил ровно, без лишних эмоций, но Фред, слушавший его, вдруг побледнел так, что веснушки на его лице стали похожи на кляксы грязной охры. Джордж, стоявший рядом, машинально сжал кулак, и костяшки его пальцев побелели. Джинни, напротив, слушала с каменным лицом, но Элиас заметил, как её рука, незаметно, украдкой, потянулась к руке Рона и сжала её так сильно, что тот поморщился. Дамблдор объявил, что отправляет их в дом Сириуса и указал на закопчённый чайник. Фред, с трудом веря своим ушам, спросил про летучий порох, но Дамблдор отрезал: «Нет, сейчас это небезопасно, за Сетью ведётся слежка». И тут в кабинете, прямо в воздухе, бесшумно вспыхнуло золотое пламя — и из него выпало маленькое золотое перо, медленно, плавно опускаясь на пол. Дамблдор поймал его на лету. — Это предупреждение Фоукса, — сказал он. — Профессор Амбридж знает, что вас нет в спальнях. Минерва, идите и отвлеките её — придумайте что угодно, чтобы задержать её. Макгонагалл, полы её халата развевались, как крылья, устремилась к двери и исчезла. А Финеас, вернувшийся в свою раму, сообщил, что Сириус «будет рад» — с таким выражением, будто речь шла о визите инспектора санитарной службы. — Тогда подойдите сюда, — скомандовал Дамблдор, указывая на чайник. — Быстро, пока не появились провожатые. Они сгрудились вокруг стола Элиас, Рон, Джинни, Фред и Джордж. Пальцы каждого легли на холодный, покрытый копотью металл. Элиас чувствовал, как его собственная рука едва заметно вибрирует — не от страха, а от того напряжения, которое он сдерживал всю эту долгую, бесконечную ночь. Он знал, чувствовал спиной, затылком, каждой клеткой своего существа, что Дамблдор смотрит на него. — Хорошо. На счёт три: раз… два… И в то самое мгновение, когда Дамблдор должен был произнести «три», шрам на лбу Гарри полыхнул такой острой, нестерпимой болью, будто кто-то раскалённой иглой провёл по старой, давно затянувшейся ране. Следом, без всякого перехода, без предупреждения, пришла ненависть, которую он не мог бы назвать своей. Она была глубокая, первобытная, не имеющая ничего общего с рассудком. Она поднялась из самых недр его существа, горячая и липкая, как кровь, и на краткий миг, прежде чем пространство вокруг него свернулось в тугой, выворачивающий наизнанку узел, Элиас почувствовал, как тело бросается в сторону директора, с всепоглощающим чувством причинить вред, разорвать. Но успел лишь увидеть глаза Дамблдора. Голубые, ясные, пронзительные они смотрели прямо на него, на Элиаса, но сквозь него, будто что-то видели там, внутри, за его зрачками. А затем была тьма, и кружение, и свист ветра в ушах, и каменный пол площади Гриммо, двенадцать.