Мой хрупкий король

Темнота портального кружения отпустила их так же внезапно, как и схватила. Элиас почувствовал под ногами холодный каменный пол, и в тот же миг чей-то скрипучий, полный ненависти голос прорезал тишину кухни: — Прочь отсюда, отродье, предавшее свою кровь. Это правда, что ваш отец умирает? — ВОН! — рявкнул другой голос, и Элиас увидел Кикимера — домовик метнулся к двери в прихожую, на мгновение задержался, чтобы окинуть их злобным взглядом из-под набедренной повязки, и исчез в темноте коридора. Кухня на площади Гриммо, двенадцать, встретила их запахом старого дерева, каминной золы и недоеденного ужина. Свечи на столе оплыли почти до конца, отбрасывая длинные, дрожащие тени на лица Уизли — бледные, осунувшиеся, с красными от бессонницы глазами. Элиас, всё ещё стоя на месте, машинально отметил, что они приземлились не все одновременно: Джинни упала на пол, но уже поднималась, отряхивая пижаму, Фред и Джордж, держась друг за друга, выглядели так, будто их вывернули наизнанку, а Рон, сидевший на корточках, медленно выпрямился, и его лицо было белее мела. Из темноты прихожей вынырнул Сириус — небритый, в мятой дневной одежде, от него пахло огневиски и беспокойством. Он помог Джинни встать, но взгляд его был устремлён на Элиаса. — Что случилось? — спросил он, и в его голосе звучала та же требовательная нотка, что и у Дамблдора. — Финеас Найджелус сказал, что Артур Уизли тяжело ранен. — Спроси у Гарри, — отрывисто бросил Фред. — Да, и я хочу услышать, — добавил Джордж, и все трое — близнецы и Джинни — повернулись к нему. Даже Рон, до этого стоявший чуть поодаль, медленно перевёл на него взгляд, но ничего не сказал. Только сжал губы в тонкую, почти невидимую линию. Элиас, чувствуя на себе пять пар глаз заставил себя заговорить. Рассказывать оказалось ещё труднее, чем Дамблдору и Макгонагалл. Он говорил о длинном коридоре, о металлических стенах, о темноте и о том, как змея — огромная, чёрная — набросилась на человека. Но он изменил рассказ — тщательно, почти механически, убирая себя из змеиного тела, превращая себя в невидимого свидетеля,. Когда он замолчал, в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Фред, Джордж и Джинни смотрели на него, и Элиас, всмотревшись в их лица, понял, что ему не мерещится — в их глазах мелькнуло осуждение. Рон же, стоявший у стены, отвернулся. Он не сказал ни слова, но его плечи, напряжённые, почти сведённые судорогой, говорили громче любых обвинений. Элиас почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Липкая, горькая тяжесть, которую он не мог вытолкнуть. — Нам надо сейчас же в больницу святого Мунго, — голос Джинни прозвучал резко, ломаясь на полуслове. Она обернулась к близнецам, всё ещё в пижамах, и добавила: — Сириус, одолжишь нам плащи или что-нибудь? — Подождите, — сказал Сириус, и в его тоне зазвучало то самое, отчего Фред и Джордж мгновенно напряглись. — Нельзя вам мчаться в больницу. Как вы объясните, откуда узнали, если больница даже жене ещё не сообщила? — Какая разница? — вскинулся Джордж, и в его глазах загорелся огонь. — Такая! — Сириус шагнул к нему, и его голос стал жёстче. — Мы не хотим привлекать внимание к тому, что у Гарри видения и он видит вещи, которые происходят за сотни километров. Вы представляете, какие выводы сделает из этого Министерство? — Плевать нам на ваш дурацкий Орден! — выкрикнул Фред, и его кулаки сжались. — Наш отец умирает — о чём мы тут говорим! — заорал Джордж, и эхо его крика заметалось по каменным стенам. Сириус, побледнев ещё больше, сжал челюсти. Когда он заговорил, голос его был спокоен — той пугающей спокойствием, которое предшествует взрыву. — Ваш отец знал, на что идёт, и он не поблагодарит вас, если вы навредите Ордену. Вот почему вы не в Ордене — вы не понимаете, что есть дело, ради которого стоит умереть. Фред и Джордж, казалось, готовы были броситься на него, но Джинни, всё это время стоявшая молча, вдруг шагнула вперёд и встала между ними. Её лицо было бледным, но глаза горели. — Хватит, — сказала она тихо, но так, что оба брата замерли. — Сириус прав. Мы будем ждать. Она опустилась в ближайшее кресло, поджав под себя ноги, и уставилась на огонь. Фред и Джордж, переглянувшись, с трудом, но уступили и сели по бокам от неё, их лица были каменными, но в глазах всё ещё тлела ярость. Рон, не произнося ни слова, опустился на стул напротив Элиаса, но не взглянул на него. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, и его профиль, освещённый каминным пламенем, казался вырезанным из воска. Сириус, вздохнув, взмахнул палочкой, призывая из кладовки полдюжины бутылок сливочного пива. Они заскользили по столу, раздвигая грязные тарелки, и остановились перед каждым. Пили молча. Только потрескивали поленья да изредка стукала по столу поставленная бутылка. Джинни, чьи веки тяжелели, время от времени встряхивалась, но упрямо отказывалась идти спать. Фред смотрел на огонь невидящим взглядом. Джордж, обхватив голову руками, казалось, боролся со сном. Рон держал бутылку, но не пил, а просто сжимал её пальцами, и костяшки его рук побелели. Элиас сидел, чувствуя, как каждая минута растягивается в час. Он смотрел на Рона, на его отстранённость, на то, как тот избегал его взгляда, и внутри него росло тяжёлое, липкое и такое иррациональное чувство вины, которое не смыть ни словами, ни слезами. В какой-то момент Сириус предложил всем лечь спать, но его слова потонули в молчании. Тогда он вздохнул и сел во главе стола, тоже ожидая. А затем, без всякого предупреждения, в воздухе вспыхнуло золотое пламя, яркое, на миг ослепившее их всех. На стол шлёпнулся пергаментный свиток, а следом, медленно кружась, опустилось золотое перо из хвоста феникса. Сириус схватил свиток, развернул его и, пробежав глазами, передал Джорджу. — От вашей матери, — сказал он, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с осторожностью. Джордж прочитал вслух, и его голос, обычно такой насмешливый, сейчас был тихим и хриплым: — «Отец ещё жив. Я отправляюсь в больницу. Оставайтесь на месте. Как только смогу, извещу вас. Мама». Слова повисли в воздухе, и никто не проронил ни звука. «Ещё жив» — это означало, что он мог и умереть. Джинни закрыла лицо руками. Фред выхватил пергамент у Джорджа, перечитал сам и, откинувшись на спинку стула, уставился в потолок. Рон, наконец, поднял глаза и посмотрел на Элиаса. В его взгляде была усталость. И что-то ещё, что Элиас не мог разобрать: может быть, страх, может быть, надежда, а может быть, то самое молчаливое осуждение, которое тяжелее любых слов. Дальше тянулась бесконечная ночь. Они сидели, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому дуновению ветра за окном. Элиас не сомкнул глаз. Он сидел, вцепившись в край стола, и смотрел, как фитиль свечи медленно опускается в лужицу расплавленного воска, как первые, ещё робкие лучи рассвета пробиваются сквозь грязные окна, как тени на стенах бледнеют и исчезают. В десять минут шестого дверь распахнулась, и в кухню вошла миссис Уизли. Она была бледна, под глазами залегли тени, но когда все повернулись к ней, она слабо улыбнулась так устало и искренне. — Он поправится, — сказала она, и её голос звучал глухо, но твёрдо. — Попозже пойдём навестить его. Сейчас с ним сидит Билл, утром он не пойдёт на работу. Фред с вздохом облегчения упал в кресло и закрыл лицо руками. Джордж и Джинни бросились к матери, обнимая её, и Элиас увидел, как Джинни, наконец, позволила себе заплакать тихо, беззвучно, уткнувшись в плечо матери. Рон, услышав эти слова, выпрямился, и его лицо, всё ещё бледное, чуть порозовело. Миссис Уизли, отпустив детей, подошла прямо к Элиасу. Она просто обняла его, плечи её дрожали. — Не представляю, что было бы, если бы не ты, Гарри, — прошептала она. — Не знаю, через сколько часов его нашли бы — и было бы уже поздно. Он жив благодаря тебе. Элиас не мог вымолвить ни слова. Он стоял, чувствуя, как её благодарность обжигает его, как раскалённое железо. Миссис Уизли, осмотрев всех, приняла командование на себя. — А теперь все спать, — сказала она, и в её голосе, несмотря на усталость, прозвучала привычная материнская властность. — Вы и так не спали всю ночь. Сириус, ты не против, если они останутся здесь? Нам нужно быть ближе к больнице. — Конечно, — ответил Сириус, и его лицо, наконец, потеряло напряжённое выражение. — Чем больше нас, тем веселее. Уизли, не споря, потянулись наверх в свои старые комнаты. Замешкавшийся Рон, бросив последний взгляд на Гарри, тоже направился к выходу, но остановился на пороге. — Ты идёшь? — спросил он. — Иду, — ответил Элиас. — Минут через пять. Рон кивнул и ушёл. Элиас остался на кухне один если не считать Сириуса, который, постояв ещё немного, тоже поднялся наверх, бросив на ходу: «Выспись, Гарри. Всё будет хорошо». Элиас слышал, как хлопнула дверь в спальне на втором этаже, как затихли шаги. Он подождал ещё несколько минут, прислушиваясь к тишине. Затем, убедившись, что все успокоились, он бесшумно поднялся по лестнице, миновал комнату, где, судя по-тихому посапыванию, спал Рон, и прошёл дальше в конец коридора, где за неприметной дверью скрывалась лестница, ведущая в подвал. Здесь, в одной из тренировочных комнат, самой дальней, где они с Сириусом проводили столько часов прошлым летом, пахло пылью, старыми манекенами и едва уловимым запахом заклинаний, въевшимся в стены. Элиас закрыл за собой дверь, наложил заглушающее заклинание и прислонился к холодному камню, закрыв свои глаза. Он слышал, как бьётся его собственное сердце ровно, тяжело, как колокол, отбивающий похоронный звон. Дверь тренировочной комнаты закрылась за ним с глухим, удовлетворённым стуком, отрезав запахи старой кухни, каминной золы и чужого, тяжёлого дыхания спящих. Элиас прислонился спиной к холодному камню, и только тогда, в этой темноте, среди безмолвных манекенов и застывших теней, он позволил себе выдохнуть. Он не заметил, когда его кулаки разжались, когда пальцы перестали впиваться в ладони, оставляя на коже полумесяцы ногтей. Только сейчас, в тишине, он почувствовал, как ноет всё тело: мышцы, которые он неосознанно держал в напряжении всю эту бесконечную ночь, теперь отзывались тупой, тянущей болью. Особенно сильно ныли виски, боль была глухая, пульсирующая, как будто кто-то изнутри давил на череп, проверяя его на прочность. Шрам на лбу, затихший после вспышки в кабинете Дамблдора, теперь лишь слегка покалывал. Элиас закрыл глаза и сполз по стене на пол, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань пижамы. Он сидел, поджав колени к груди, и в голове его, как заевшая пластинка, крутился один и тот же вопрос: «Почему? Почему он это видел?» Слова Дамблдора —«сущности разделены» — всё ещё звенели в ушах, как камертон, задающий тон всей этой жуткой симфонии. Элиас, чей ум был закалён годами изучения некромантии и техник ментального проникновения, перебирал в памяти всё, что знал о подобных феноменах. Он знал о легилименции — умении проникать в чужой разум, читать мысли, видеть сны. Но это было не то. Он не вторгался в сознание Волан-де-Морта сознательно, не выбирал, что увидеть. Это было глубже, примитивнее, похоже на связь, которую невозможно разорвать по собственному желанию. Он знал о ментальных атаках, о том, как тёмные маги могут навязывать свои видения жертвам, заставляя их сходить с ума. Но это было не то: видение не было навязанным, оно было его, но при этом не его. Он знал об астральной проекции: о выходе души из тела, о путешествиях в тонких мирах. Но это тоже было не то: в астральной проекции он бы сохранил свою телесную форму, свои ощущения, а не стал бы змеёй, не чувствовал бы её чешую, её клыки, её жадную, первобытную ярость. «Похоже, но не то», — думал он, и от этого «похоже, но не то» у него начинала кружиться голова. В каждой известной ему технике было что-то знакомое, но ни одна не давала полного объяснения. И вдруг, среди этого хаоса обрывков знаний, одна мысль пробилась сквозь шум, чёткая и холодная, как лезвие. Он натыкался на неё в старых, пыльных фолиантах, которые читал ещё в своей прошлой жизни, в те времена, когда изучал природу души и границы возможного. Существовала теория, почти забытая, запрещённая уже в расцвет темных искусств, о том, что одна и та же душа может одновременно получать новый опыт, находясь в разных телах. Не разделяться, как при создании крестража, а именно расширяться, оставаясь целой. Теория была красивой, стройной, но абсолютно недоказанной. Потому что для её проверки нужен был доброволец, который согласился бы поселить часть своей души в способное ощутить и, главное сказать о своих ощущениях. В живого человека. И не нашлось ни одного психа, готового на такое безумие. Элиас замер. Его пальцы, лежавшие на коленях, перестали дрожать. Он смотрел в темноту перед собой, но видел не старые манекены и не запылённые стены, он видел, как в его голове, словно кусочки калейдоскопа, складывалась чудовищная картина. Он вспомнил другую теорию, ту, что касалась крестражей и была начертана на скалах Албании. Это было предостережение. Оно гласило: при сильном повреждении души, при многократном насилии над ней, разрыв может произойти сам собой, без ритуала, без заклинаний, просто от перегрузки. Как ткань, которая рвётся не только по шву, но и посередине, если её слишком сильно натянуть. И если судить по тому, в какого монстра превратился его Король, если судить по его безумию, по его одержимости бессмертием, по той цене, которую он платил за каждую новую часть своей души — этот вариант был не просто вероятен. Он был неизбежен. «А значит, — мысль пришла как удар, от которого перехватило дыхание, — единственный вариант, при котором я мог видеть это, видеть его глазами, чувствовать его зубами, его яростью, его… его ненавистью, то, что я и есть крестраж. Живой, мать его, крестраж. Часть его души, застрявшая во мне, в моём теле, в моём разуме, в той самой трещине, которую он оставил в ту ночь». Элиас вскочил на ноги. Он не помнил, как это произошло просто в одно мгновение он уже стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Его дыхание стало рваным, прерывистым, и из горла вырвался звук не крик, нет, скорее рык, низкий, гортанный, полный такого бешенства, которого он не чувствовал в себе уже много лет. — Чёртов псих! — заорал он в темноту, и его голос, обычно такой сдержанный, такой контролируемый, сорвался на хрип. — Вонучие мерлинновы кальсоны! Ты, гребанный ублюдок! Он ударил кулаком по стене раз, другой, третий, не чувствуя боли, только глухую, давящую ярость, которая клокотала где-то в груди, как раскалённая лава. Кожа на костяшках лопнула, оставляя на камне тёмные, влажные пятна, но он продолжал бить, пока стена не ответила ему глухим, обиженным гулом. — Ты поселил часть своей проклятой души в ребёнка! — прошипел он, и в его голосе теперь звучало не только бешенство, но и тревога. — В младенца! В меня! Ты осквернил моё тело, мой разум, моё «я»! Он отступил от стены, тяжело дыша, и провёл дрожащей рукой по лицу. Пальцы были липкими от крови, но он не замечал этого. Он чувствовал только тошноту ледяную, подкатывающую к горлу, от которой хотелось согнуться пополам и выплюнуть всё, что внутри. Руки стремились к шраму, вскрыть этот след, разорвать, добраться до плоти, где должен пульсировать крестраж и вырвать из черепа, даже если с остатками собственного мозга. След, что некогда был подтверждением их связи, действительно им и оказался. Он замер, прижавшись лбом к холодной стене. В голове шумело, но сквозь этот шум пробивалась другая мысль ещё более страшная: «Если я крестраж, если часть его души живёт во мне, то я мог действительно погибнуть. Если не в пылу той битвы, то от соседства с крестражем, с его безумием, с его жаждой разрушения — оно могло сломить меня. Я бы сошёл с ума. Стал бы таким же, как он. Или хуже.» Элиас медленно сполз по стене, опускаясь на корточки. Его плечи дрожали от напряжения, которое, наконец, нашло выход. Он смотрел на свои разбитые костяшки, на кровь, смешанную с пылью, и чувствовал, как внутри него что-то меняется, перестраивается, складывается в новую, неожиданную форму. Он подумал о Томе Реддле. О том мальчике, которого когда-то знал. О Короле, которым восхищался, которому служил. О том, как тот медленно, год за годом, превращался в чудовище. И Элиас, сидя на холодном полу в подвале дома на площади Гриммо, вдруг понял, что больше не хочет иметь с ним ничего общего. Этот путь ведёт в никуда. Он уже прошёл его один раз. Положил свою жизнь на алтарь «благой цели», на алтарь Короля. И погиб. Ради чего? Ради того ужаса, который развел Тёмный Лорд после того, как его не стало? Ради этого пепелища, в которое скоро Том Редл превратит мир? Сейчас, получив второй шанс чужое тело, чужую жизнь, чужую судьбу он не готов снова жертвовать собой, пытаясь спасти Тома Реддла, снова пытаться вернуть его к чему-то человеческому. Монстра, что сам свёл себя на этот путь. «Я больше не буду пытаться помочь ему», — решил Элиас, и это решение было тихим, как последний вздох перед тем, как ныряешь в холодную воду. — «Я не буду его спасать. Не буду его останавливать. Не буду его убивать. Я просто… буду жить. Как Гарри. Как мальчик, у которого есть друзья, крестный, школа, в которой он учится, и враги, с которыми он сражается. Я отрекаюсь от своей прошлой жизни. От всех своих связей. От всех своих долгов. Я — Гарри Поттер. И я хочу просто жить.» Он поднял голову и посмотрел на своё отражение в тёмном, запылённом зеркале, висевшем на стене. Из темноты на него смотрело лицо мальчишеское, бледное, с разбитыми костяшками и мокрыми от невыплаканных слёз глазами. Но в этих глазах, в этих зелёных, ярких глазах, которые принадлежали Лили Поттер, а не ему, он вдруг почувствовал что-то похожее на надежду. Он встал, пошатываясь, и подошёл к манекену. Кровь с его пальцев капала на деревянную поверхность, оставляя тёмные, ржавые пятна. Он поднял руку и провёл по гладкой, прохладной щеке манекена безликого, безмолвного, терпеливого. — Я буду жить, — сказал он тихо. — Я не позволю ему сломать меня. Не позволю своей прошлой жизни тянуть меня назад. Я — Гарри Поттер. И я хочу… я хочу просто быть счастливым. Хотя бы немного. Он развернулся и направился к двери. В коридоре было тихо, только где-то наверху скрипнула половица может быть, Сириус встал, может быть, Кикимер прошел. Элиас бесшумно поднялся по лестнице, прошёл мимо комнаты, где спали Уизли, и вернулся в ту, где на кровати, отвернувшись к стене, лежал Рон. Он лёг на свою постель, не раздеваясь, и закрыл глаза. Тело болело, виски ныли, шрам слегка покалывал, но внутри, где-то очень глубоко, впервые за долгое время, наступила тишина. Он не знал, что принесёт ему завтрашний день. Не знал, сможет ли он и дальше притворяться, что он — Гарри, а не Элиас. Не знал, выдержит ли его разум соседство с частью души Тома Реддла, или однажды эта часть проснётся и поглотит его. Но сейчас, в эту минуту, он решил не думать об этом. Он решил просто быть. Просто дышать. Просто жить. И, может быть, этого было достаточно.