Мой хрупкий король

Рождество в доме двенадцать на площади Гриммо выдалось тихим, почти домашним — таким, каким это место не было, наверное, много лет. В воздухе пахло хвоей, имбирными пряниками и чем-то ещё, неуловимо тёплым, что Элиас не сразу смог определить. А потом понял: это пахло покоем. Тем самым, который не купишь в лавке, не наколдуешь заклинанием, не выпросишь у судьбы. Он просто приходил сам, когда люди переставали бояться и начинали жить. Артура Уизли выписали из больницы святого Мунго в канун Рождества — бледного, чуть похудевшего, с повязкой на боку, которую миссис Уизли меняла каждые четыре часа, но живого, улыбающегося и такого родного, что Джинни, увидев его на пороге, бросилась на шею с рыданиями, а близнецы, обычно язвительные и насмешливые, просто стояли рядом и молча хлопали отца по плечам, боясь сделать лишнее движение. Рон, чьё лицо наконец-то обрело нормальный цвет, суетливо тащил отцовскую сумку, спотыкаясь о половицы, и Сириус, смеясь, перехватил её на лету. Элиас стоял в стороне, у камина, и смотрел на эту картину. В другое время он бы уже анализировал, стремясь по привычке выкопать кусочки полезной информации. Но сейчас, в это Рождество, он вдруг почувствовал, что не хочет анализировать. Ему нравилось быть просто Гарри. Мальчиком, который радуется, что отец его лучшего друга выжил. Мальчиком, которому позволено смеяться над шутками близнецов и чувствовать тепло в груди, когда миссис Уизли гладит его по голове. И он позволил себе это. Когда все расселись за длинным кухонным столом во главе восседал Сириус, Артур напротив, дети по бокам, Элиас оказался между Роном и Джинни. Миссис Уизли, раскрасневшаяся от беготни у плиты, поставила перед ними огромную миску с картофельным пюре, тарелку с жареной индейкой и ещё три соусника с подливкой. — Передайте хлеб, — сказал Фред, и Джордж, не глядя, швырнул буханку через весь стол. Фред поймал её одной рукой, разломил пополам и бросил половину обратно, угодив в тарелку с брюссельской капустой. — Фред! — прикрикнула миссис Уизли, но в её голосе не было привычной строгости, только усталая, тёплая снисходительность. — Прости, мам, — Фред виновато улыбнулся, а Джордж, выудив буханку из капусты, громко провозгласил: — Рождественское чудо: хлеб, пропитанный добродетелью! Все засмеялись. Даже Артур, который до этого сидел, прижимая руку к боку, улыбнулся широко и светло. Элиас, глядя на них, вдруг почувствовал, как уголки его губ сами собой поднимаются. Рядом с ним Рон, перестав жевать, толкнул его локтем. — Ты чего уставился? Ешь, а то остынет. — Да так, — ответил Элиас. — Думаю, как это всё… здорово. Рон, удивлённо подняв бровь, посмотрел на него секунду, потом хмыкнул и снова уткнулся в тарелку. — Ну, здорово, — буркнул он, но в его тоне не было прежней отстранённости. Было что-то другое, может быть, облегчение. После ужина Сириус, который всё это время был на удивление спокойным и даже добродушным, предложил сыграть в волшебные шахматы. Фред и Джордж тут же вызвались быть комментаторами, и вскоре кухня наполнилась криками, хохотом и грохотом фигур, которые сражались с тем же ожесточением, что и настоящие армии. Элиас, сидя на полу у камина, прислонившись спиной к ножке стола, наблюдал за игрой. Джинни, устроившаяся рядом на подушке, комментировала каждый ход Рона, который, покраснев от напряжения, пытался провести ферзя в тыл противника Сириуса, сидевшего напротив с загадочной улыбкой. — Он тебя сделает, — сказала Джинни, и Рон, не оборачиваясь, огрызнулся: — Заткнись, ты мешаешь! — Не мешаю, — парировала Джинни, но замолчала, только хитро прищурилась. Элиас почувствовал, как чья-то рука опустилась ему на плечо такая тяжёлая, уверенная, с едва уловимым запахом огневиски и старой кожи. Сириус, на секунду отвлёкшись от шахмат, наклонился к нему и тихо сказал: — Я рад, что ты здесь, Гарри. Это были простые слова. Ничего особенного. Но в них было столько тепла, что Элиас почувствовал, как его горло сжалось. Он не ответил только кивнул, боясь, что голос дрогнет. Сириус, поняв, похлопал его по плечу и вернулся к игре. И это похлопывание вдруг показалось Элиасу самым ценным жестом в его жизни. Позже, когда часы пробили одиннадцать, миссис Уизли объявила, что пора открывать подарки всем вместе, у камина. Сириус, как заботливый хозяин, раздал каждому свёрток. Фред получил от Джорджа набор «Съедобных квиддичных свистков» и, недолго думая, попытался засунуть один в рот, но свисток взвизгнул и вылетел в окно. Джордж, получив в ответ «Бомбочки-невидимки» (которые взрывались с громким хлопком и оставляли после себя только запах озона и пустую коробку), заявил, что это «лучший подарок в жизни». Джинни, развернув длинный, тонкий свёрток, обнаружила внутри новую метлу не «Молнию», но очень приличную, с серебряными буквами на ручке. Её глаза расширились, она посмотрела на родителей, потом на Сириуса, потом снова на метлу и, не сказав ни слова, просто обняла её, прижав к груди. Рон, который давно уже намекал на новые мантии, получил от матери тёмно-бордовый плащ с золотой оторочкой точь-в-точь как у тех игроков «Пушки Педл», которыми он восхищался. Рон, надев его прямо поверх пижамы, повернулся к Гарри. — Ну как? — спросил он, и в его голосе звучала такая искренняя, почти детская надежда, что Элиас не смог сдержать улыбки. — Отлично, — сказал он. — Прямо как у них. Рон, услышав это, расплылся в улыбке и, забыв о своей обычной стеснительности, начал кружиться перед зеркалом, которое тут же услужливо пододвинул Фред. Элиас, глядя на эту суету, вдруг почувствовал, что ему тоже хочется сделать что-то простое, человеческое — не стратегическое, не просчитанное. Он потянулся к своему свёртку — самому большому, перевязанному синей лентой. Внутри оказался свитер. Тёмно-зелёный, с вывязанной золотой буквой «П» на груди и красивым снитчем на спине. Он знал, что это дело рук миссис Уизли, которая даже после всего, что случилось, не забыла о нём. Он надел свитер поверх рубашки, и шерсть, мягкая и тёплая, приятно облегала плечи. — Спасибо, — сказал он, глядя на миссис Уизли. — Мне очень нравится. Она, услышав это, улыбнулась той светлой улыбкой, что делала её похожей на ту женщину, что кормила его пирожками на площади Гриммо прошлым летом, а не уставшую от тревоги. — Тебе идёт, Гарри, — сказала она просто. И эти простые слова «тебе идёт» вдруг показались Элиасу важнее любых похвал, любых наград, любых признаний. Потому что они были не за подвиги. Не за магию. Не за то, что он «Избранный». А за то, что он просто был. Был здесь, с ними, в этом доме, в этот вечер. К полуночи все немного устали, но никто не хотел расходиться. Сириус, достав из буфета старую, потрёпанную пластинку, поставил её на магловский граммофон и из динамиков полилась тягучая, немного грустная мелодия, которую, как объяснил Артур, «играли ещё в его молодости». Фред и Джордж, изображая аристократов прошлого века, пригласили Джинни и миссис Уизли на танец, и те, смеясь, приняли приглашение. Элиас сидел на полу, прислонившись к креслу, где полулежал уставший Артур, и смотрел на этих людей рыжих, шумных, суетливых и чувствовал, как внутри него ощущается нечто новое. Простое и так похожее на человеческую благодарность за то, что он здесь. Что он жив. Что он может чувствовать тепло чужого плеча, слышать чужой смех и знать, что он жив. Рядом с ним, на полу, сидел Рон в пижаме, с кружкой какао в руках. Он смотрел на танцующих, и его лицо, освещённое каминным огнём, было спокойным и добрым. — Гарри, — сказал он вдруг, не поворачивая головы. — Мм? — Ты знаешь… я тогда, в ту ночь… — Рон запнулся, помолчал, потом выдохнул. — Я не винил тебя. Правда. Просто… испугался. И не знал, что сказать. Элиас посмотрел на него. На его профиль, на его веснушки, на его уши, которые всегда немного оттопыривались, когда он волновался. И вдруг понял, что это тоже подарок. Чувствовать радость от признания друга, от того, что с ним добровольно поделились, за то что, это было важно. — Я знаю, — сказал он, и в его голосе не было ни притворства, ни игры. — Я тоже. Они помолчали. А потом Рон, не глядя, протянул ему свою кружку. — Хочешь глоток? У меня с корицей. Элиас взял кружку. Сделал глоток. Какао было горячим, сладким, с горьковатым привкусом корицы. И в этом вкусе, в этом тепле, которое разлилось по телу, было что-то такое, что он не мог описать словами. Он вернул кружку Рону, и они снова уставились на танцующих. А в голове у Элиаса, наконец, стало тихо. *** Рождественские каникулы тянулись неторопливо, как патока в холодный день. В доме на площади Гриммо поселилась странная, непривычная размеренность: утром запах жареного бекона и миссис Уизли, хлопочущая у плиты, днём шахматные партии с Роном и Сириусом, вечером бесконечные вопросы Артура о магловских изобретениях, от которых Джинни закатывала глаза, а близнецы делали ставки, сколько времени пройдёт, пока отец не перейдёт на «электрических каменщиков» (они ошиблись всего на четыре минуты). Элиас, вживаясь в роль Гарри с таким тщанием, которое само постепенно переставало быть ролью, ловил себя на том, что смеётся над шутками Фреда не потому, что так надо, а потому что смешно. Что похлопывание Сириуса по плечу, когда тот проходил мимо, отзывалось в груди не холодным анализом жеста, а просто теплом. Что игра в «взрывные карты» с Джинни, закончившаяся тем, что её рыжие волосы покрылись сажей, а не он, и это было самое странное, искренне хохотал, утирая слёзы. Собрания Ордена Феникса проходили в столовой на первом этаже через день, иногда чаще. Элиас, сидя на кухне с кружкой чая, слышал приглушённые голоса, тяжелые шаги по лестнице, запах дыма и чего-то ещё, что приносили с собой люди, бывавшие здесь по ночам. Он видел мельком Тонкс её волосы были пепельно-серыми, а под глазами залегли тени, видел Флетчера, который кивнул ему из коридора, но не остановился, и однажды — даже Люпина, который, заметив Гарри, лишь устало улыбнулся и поднялся наверх, не сказав ни слова. Но Дамблдора среди них не было. Ни разу. Его отсутствие ощущалось как сквозняк в натопленной комнате вроде бы тепло, а всё равно где-то дует. В канун Нового года пришла сова. Обычная, бурая, с коротким, сложенным втрое листком пергамента. Сириус, прочитав, помрачнел и передал записку Гарри. Почерк Дамблдора был ровным, спокойным таким же, как его голос на уроках. «Уроки окклюменции снова начнуться как только вернешься с каникул. Ждите дальнейших указаний. Всего наилучшего в новом году, Альбус Дамблдор». Ни объяснений, ни сожалений, ни намёка на то, что случилось в ту ночь в кабинете. Элиас сжал пергамент так, что он хрустнул, и почувствовал, как внутри него поднимается глухое раздражение. «Ждите. Готовьтесь. Ни слова о том, что я — крестраж. Ни слова о том, что видел. Ни слова о том, почему хотел броситься на него.» Он хотел разорвать письмо, но вместо этого аккуратно сложил его и убрал в карман. Рядом Рон, заглянувший через плечо, только присвистнул. — И всё? — спросил он. — И всё, — ответил Элиас, и в этом «всё» было столько всего, что он не мог выговорить. Вопреки ожиданиям, время в доме Сириуса закончились слишком быстро. Элиас проснулся в последнее утро с чувством, что время, которое они провели на площади Гриммо было самым спокойным за всю его жизнь. Часы на каминной полке упрямо отсчитывали последние часы перед отъездом, и миссис Уизли, с утра хлопотавшая у чемоданов, то и дело посматривала на них с той особой, торопливой грустью, с какой матери провожают детей в школу. — Носки не забудь, Гарри! — крикнула она снизу, когда он спускался по лестнице с рюкзаком, набитым учебниками. — И шарф! На улице холодно! Сириус, стоявший у камина с чашкой кофе, усмехнулся, но ничего не сказал. Только кивнул Гарри коротко, по-свойски, будто говоря «Возвращайся». Элиас ответил тем же, чувствуя, как внутри поднимается тёплая, щемящая волна благодарности. Портал в Хогвартс был устроен в той же кухне старый, закопчённый чайник, который Дамблдор предусмотрительно оставил у Сириуса. Они собрались вшестером: Гарри, Рон, Джинни, Фред, Джордж и, к общему удивлению, Невилл, которого миссис Уизли «подобрала» по пути от бабушки. Чайник привычно задрожал, и в следующее мгновение мир свернулся в тугую спираль, выбросив их на каменный пол Хогвартса прямо в коридор у входа в Большой зал, где уже звенели голоса и громыхали тарелки. Хогвартс встретил их привычным шумом и суетой.Рон, шедший рядом, толкнул его плечом. — Ты чего задумался? Опять видения? — Нет, — ответил Элиас, и это была правда. — Просто… хорошо вернуться. Рон, не поверив, но и не спрашивая больше, только хмыкнул и ускорил шаг, догоняя Джинни, которая уже скрылась за дверью Большого зала. Элиас последовал за ними, ожидая встречи с Гермионой, что на каникулах была дома. *** Гермиона ждала их у входа в Большой зал растрёпанная, с книгой под мышкой и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Она увидела Гарри ещё издалека и, не дожидаясь, пока он подойдёт, стремительно зашагала навстречу, и её кудри, выбившиеся из пучка, подпрыгивали в такт шагам. — Ты в порядке? — спросила она, вплотную приблизившись к нему и заглядывая в глаза с той особой, почти медицинской внимательностью, которая умела видеть то, что другие пропускали. —Сириус написал мне сову, что вы все переехали к нему, но он не вдавался в подробности. А я читала «Пророк» — там ничего не было про нападение. И ты не отвечал на совиные письма, я послала три штуки! Элиас, чувствуя на себе её испытующий взгляд, внутренне собрался и не решился смотреть ей в глаза. — Я в порядке, Гермиона, — сказал он, и в его голосе не было привычной отстранённости. Он прозвучал мягко, почти устало, но искренне. — Правда. Всё хорошо. Мистер Уизли выписали, он уже дома. Мы просто… отдыхали. Гермиона, не отводя взгляда, продолжала сканировать его лицо, будто искала следы проклятия или ментального воздействия. Её брови сдвинулись к переносице, губы сжались. — Ты странно выглядишь, — сказала она наконец. — Не как обычно. — А как я обычно выгляжу? — усмехнулся Гарри. — Ну… — Гермиона замялась, подбирая слова. — Обычно ты выглядишь так, будто готовишься к битве. А сейчас… ты выглядишь спокойным. Это странно. Рон, стоявший рядом, хмыкнул. — Может, он просто выспался? — предположил он, но Гермиона, не обратив на него внимания, продолжала сверлить Гарри взглядом. — Я действительно спокойный, — сказал Элиас, и это была почти правда. — Просто… каникулы пошли на пользу. Он улыбнулся ей такой тёплой улыбкой, что Гермиона на секунду растерялась. Потом, видимо, решив, что допрос можно отложить, кивнула и сказала: — Ладно. Но если что ты всегда можешь поговорить со мной. — Я не сомневаюсь, — ответил Элиас, и они вошли в Большой зал. *** Урок прорицания выдался таким же скучным, как и всегда. Профессор Трелони, кутаясь в свои бесчисленные шали, вещала о расположении планет и о том, что «небесные знамения предвещают тяжёлые времена». Рон, как обычно, рисовал на полях «Оракула снов» крошечных снитчей и драконов. Элиас смотрел в окно, где серое зимнее небо сливалось с заснеженными вершинами Запретного леса, и думал о своём. О Снейпе. О крестраже. О том, как странно чувствовать себя живым. Но он не позволял этим мыслям завладеть собой. Он учился отпускать их, как учился отпускать воду из сжатого кулака. И это получалось. Не всегда, не идеально, но получалось. — Гарри Поттер! — голос Трелони вырвал его из задумчивости. — Я вижу, что относительно вас планеты выстроились в довольно тревожное знамение… Вам предстоит принять непростое решение в будущем, от которого будет зависит ваша жизнь. Вам следует быть осторожным в полнолуния. — Возможно, — ответил Гарри вежливо, и Трелони, польщённая таким вниманием, удовлетворённо кивнула. *** Урок защиты от тёмных искусств под руководством Амбридж был, как всегда, издевательством над здравым смыслом. Класс, застыв в напряжении, читал учебник министерства главу двадцать третью, «О пользе пассивной обороны». Амбридж, сидя за своим столом и улыбаясь жабьей улыбкой, то и дело прерывала тишину своим приторным «кхе-кхе». Гарри сидел, сжимая книгу так, что пальцы побелели, но он не спорил. Он просто сидел и читал, внутренне пытаясь найти более полезный способ времяпрепровождения. Рядом с ним Рон тихо скрипел зубами. Гермиона, чья рука уже несколько раз дёргалась в желании подняться, смотрела в учебник с таким видом, будто хотела испепелить его взглядом. — Мисс Грейнджер, — вдруг обратилась к ней Амбридж, — вы, кажется, чем-то недовольны? — Нет, профессор, — ответила Гермиона ровным голосом, но её щёки заалели. — Я просто внимательно читаю. — Очень хорошо, — пропела Амбридж. — Продолжайте в том же духе. Гарри, не поднимая глаз, почувствовал, как его нога под столом легонько коснулась ноги Гермионы короткое, ободряющее прикосновение. Гермиона, вздрогнув, бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала. Только чуть заметно кивнула. И Элиас твердо решил, что пару простых шуток над Амбридж не повредят. *** Урок зельеварения был последним в этот день, и Элиас, входя в знакомое подземелье, чувствовал, как внутри него поднимается привычное, липкое раздражение. Запах сушёных трав, кисловатый дух котлов, чёрная мантия Снейпа, развевающаяся при каждом резком движении, всё это было таким знакомым, почти родным, но сейчас, после рождественского перерыва, почему-то особенно тягостным. — Садитесь, — процедил Снейп, не глядя на класс. — Сегодня вы будете варить Укрепляющий раствор. Рецепт на доске. Надеюсь, после каникул ваши мозги не окончательно превратились в кашу. Гарри сел за свой стол рядом с Роном, и они принялись за дело. Элиас, стараясь быть максимально незаметным, молча нарезал корни мандрагоры, стараясь не думать о том, что пару месяцеы назад он стоял в этом же подземелье, а Снейп швырял в него банку с тараканами. — Смотрите-ка, — раздался с соседнего ряда знакомый, тягучий голос. —О, чудо! Поттер вернулся. И, кажется, даже не взорвал свой котёл. Чудеса. Малфой, сидевший с Крэббом и Гойлом, ухмылялся. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени, но насмешка была прежней отточенной, ядовитой. — Отстань, Малфой, — буркнул Рон, не поднимая головы. — Я не к тебе обращался, Уизли, — парировал Драко. — К Поттеру. Интересно, он опять будет прятаться за твою спину или на этот раз сам ответит? Элиас почувствовал, как внутри него поднимается знакомая, горячая волна. Его рука, державшая нож, дрогнула. В голове зашумело. — Заткнись, Малфой, — сказал Гарри, и его голос прозвучал глухо, с металлическими нотками, которых он сам не ожидал — Что, больно.? — Драко, почувствовав слабину, наклонился вперёд. — Как твой дружок Уизли? Папочка чуть не умер, да? Жаль, что не умер — хоть бы одним рыжим меньше стало. Гарри вскочил. Стул с грохотом отлетел назад, и в тишине класса этот звук прозвучал как выстрел. Его кулаки сжались сами собой, и он уже сделал шаг в сторону Малфоя, когда чья-то рука вцепилась ему в плечо. — Не надо, — прошипел Рон, и его лицо было белым от гнева, но глаза умоляли. — Не надо, Гарри. Он того не стоит. — Десять очков с Гриффиндора, Поттер, — раздался над ухом ледяной голос Снейпа, который, казалось, материализовался из воздуха. — За недостойное поведение на уроке. Ещё одно такое движение и вы отправитесь к директору. Гарри, тяжело дыша, смотрел на Малфоя. Тот, бледный, но с победной усмешкой на губах, откинулся на спинку стула. — Садитесь, Поттер, — приказал Снейп, и в его голосе слышалось такое же ледяное удовольствие, как и всегда. Гарри сел. Его руки дрожали, в висках стучала кровь. Он не смотрел на Рона, не смотрел на Гермиону, которая, закусив губу, напряжённо следила за ним. Он смотрел на свой котёл, на мутную жидкость, которая начинала закипать, и чувствовал, внутри закипает злость. На Малфоя, который, быть может, после нападения змеи Артура Уизли, сидел в компании Пожирателей и обсуждал самые смешные моменты; на Снейпа, что прислуживал Волан-де-Морту, что служил чудовищу. Он закрыл глаза на пару секунду, сделал глубокий вдох и выдох. Когда он открыл их, его лицо было спокойным. Не холодным, не каменным, а именно спокойным — как у человека, который только что проиграл маленькую битву, но не собирается проигрывать войну. Рядом с ним Рон, закончив нарезать корни, тихо сказал: — Ты как? — Нормально, — ответил Гарри, и в этом «нормально» было столько всего, что Рон не стал уточнять. В конце урока Снейп, раздавая оценки, сказал: — Мистер Поттер, ваш раствор — отвратителен. Неудовлетворительно. Надеюсь, вы понимаете, что неспособность контролировать свои эмоции напрямую влияет на качество зелья. Гарри, взяв свою склянку, молча кивнул. Ни слова возражения. Ни привычного вызова. Только короткий кивок и взгляд, устремлённый куда-то в сторону. Гермиона, собиравшая свои вещи, наклонилась к нему и прошептала: — Ты правда в порядке? — Правда, — ответил Гарри, и в этот раз он почти не соврал. — Просто… сложно держать себя в руках. Она, не поверив до конца, но не желая давить, только вздохнула и положила руку ему на плечо. — Я рядом.