Мой хрупкий король

Весна вступала в свои права неспеша, с той осторожной робостью, какая свойственна марту в Шотландии. Февральские снега ещё лежали плотными, серыми сугробами у стен замка, но в воздухе уже появилось нечто неуловимо новое влажное, обещающее, пахнущее талой водой и первой, ещё не пробившейся, но уже дышащей землёй. Солнце, когда ему удавалось пробиться сквозь низкие облака, отбрасывало на каменные стены Хогвартса длинные, золотистые лучи, в которых танцевали миллионы пылинок, и эти лучи, казалось, заглядывали в самые тёмные углы коридоров, будто искали что-то, потерянное за долгую зиму. В замке, однако, царила совсем иная лихорадка тревожная. Четвёртый курс, до которого Гарри, Рон и Гермиона добрались без особых потрясений, вдруг обернулся для них неожиданной стороной: нужно было выбирать будущую профессию. Эта тема висела в воздухе, как запах жареного лука из кухни — её невозможно было не заметить, не вдохнуть, не задуматься о ней. — Вы должны определиться, — вещала профессор Макгонагалл на уроке трансфигурации, и её голос, обычно резкий и отрывистый, сейчас звучал почти мягко, что само по себе было тревожным знаком. Она раздавала потрёпанные брошюры с перечнем карьер — тонкие, с выцветшими чернилами, которые, тем не менее, держала в руках так, будто это были древние свитки с сокровенными знаниями. — Конечно, окончательное решение за вами, но я настоятельно рекомендую уже сейчас подумать о том, какие предметы вам понадобятся для СОВ, а затем и для ЖАБА. В апреле мы с вами встретимся, с каждым отдельно, и поговорим о вашем будущем. Попробуйте определиться с этим. Гермиона, получив брошюру, тут же уткнулась в неё с таким видом, будто от этой тоненькой, пахнущей типографской краской книжечки зависела судьба мира. Её палец, чуть испачканный чернилами, скользил по строчкам, губы беззвучно шевелились, а на лбу залегла глубокая, сосредоточенная морщина — та самая, которая появлялась у неё только перед экзаменами или когда она натыкалась в библиотеке на особенно интересный фолиант. Рон, напротив, повертел листок в руках с таким видом, будто тот был написан на неизвестном языке, и с лёгкой брезгливостью отложил в сторону. — Ну и зачем мне всё это? — спросил он у Гарри вполголоса, косясь на брошюру, которая, казалось, смотрела на него с укором. — Я и так знаю, что хочу быть аврором. Или игроком в квиддич. Или, может, как папа, работать в Отделе неправильного использования магловских артефактов. В общем, что-нибудь связанное с магией. — Рон, всё, что мы делаем, связано с магией, — вздохнула Гермиона, не отрываясь от чтения, и в её голосе послышалась та особая, усталая нотка, которая появлялась всякий раз, когда она пыталась втолковать Рону что-то, что ей казалось очевидным. — Это не аргумент. В коридорах только и разговоров было что о будущем. Четверокурсники со всех факультетов, сбиваясь в тревожные кучки у окон и на лестницах, советовались со старшими, которые, в свою очередь, вспоминали свои ошибки и давали советы, от которых у самих сводило зубы. Кто-то мечтал о карьере в Министерстве, кто-то о мантии аврора, кто-то о тихой жизни в какой-нибудь отдалённой деревушке, где не нужно ни с кем сражаться и ни перед кем отчитываться. Элиас, слушая эти разговоры, чувствовал странную отстранённость. Для него, помнившего другую жизнь, где его карьера была предопределена, где каждый шаг был расписан на годы вперёд, эти подростковые метания, эти горящие глаза и взволнованные голоса казались и забавными, и трогательными одновременно. Они были живыми в отличие от той, прошлой жизни, где всё было вымерено и взвешено, как ингредиенты для зелья. — А ты, Гарри? — спросила как-то Джинни, сидя с ним в гостиной Гриффиндора. Был поздний вечер, камин догорал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, и в гостиной почти никого не осталось только пара третьекурсниц, уснувших на диване с учебниками на лицах, да Невилл с Томасов, которые что-то шептали в углу, подозрительно поглядывая на дверь. Джинни сидела в кресле напротив, поджав под себя ноги, и в её руках тоже была брошюра, но она не читала её, а просто держала, как держат веер или какую-то не слишком нужную, но приятную безделушку. Её рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались из резинки, и несколько прядей упали на лицо, оттеняя веснушки, которые казались особенно яркими в свете угасающего огня. Глаза её, серьёзные и внимательные, смотрели на него с любопытством — не с тем назойливым, которое требует немедленного ответа, а с тем тихим, которое готово ждать сколько угодно. — Кем ты хочешь стать? — повторила она, когда он не ответил сразу. Он посмотрел на неё: на её веснушки, на её волосы, на её серьёзные глаза и вдруг понял, что не знает ответа. Не того, который можно было бы написать в анкете или сказать на профориентационной встрече с Макгонагалл, а настоящего, глубокого, который имеет значение не для других, а для него самого. Ведь та занятость, которой он посвятил себя в прошлой жизни больше не прельщала. — Не знаю, — ответил он честно. — Может, пойду вместе с Роном аврором. Может, стану профессиональным ловцом. Или буду просто плыть по течению. — Просто плыть по течению? — удивилась Джинни, и её брови, тонкие и рыжие, чуть приподнялись. — Это не профессия. — Это самая сложная профессия, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то такое — тихое, почти неслышное, но весомое, что Джинни не стала уточнять. Она только кивнула, будто поняла что-то, что не нужно объяснять словами, и снова уставилась на огонь. Позже, когда гостиная опустела окончательно и только угли в камине дышали последним теплом, Элиас написал Сириусу. Письмо получилось длинным, сбивчивым — о школе, о тренировках, о том, что он не знает, кем хочет быть, и что все вокруг, кажется, уже всё решили, а он стоит на месте, как тот самый дурацкий манекен в Выручай-комнате, который не может сделать ни шагу без чужой помощи. Он писал о том, что чувствует себя чужим в этом мире не потому, что он Гарри Поттер, а потому, что внутри него слишком много всего, что не влезает в рамки обычной жизни. Он писал, а потом перечитывал и зачёркивал, потому что слова казались слишком громкими или слишком пустыми. В конце концов, он отправил короткое, почти сухое: «Сириус, как ты выбирал, кем хочешь быть? Я запутался». Ответ пришёл через три дня. Сова, худая и взъерошенная, с перьями, топорщившимися в разные стороны, как у птенца, который только что выучился летать, шлёпнулась на подоконник гриффиндорской башни с такой усталостью, что Гарри поспешил отвязать послание и накормить её кусочком бекона, который предусмотрительно припрятал с завтрака. Сова, клюнув его, уставилась на Гарри одним глазом, будто спрашивая, стоило ли вообще лететь через всю страну ради такого. «Гарри, — писал Сириус, и его почерк, торопливый и неровный, прыгал по строчкам, как кролик по снегу. — Ты спрашиваешь меня о будущем. Это правильно. Но знаешь, в чём главная ошибка всех этих разговоров о профессиях? Они заставляют тебя думать, что ты должен решить всё сейчас. А ты не должен. Я в твоём возрасте хотел быть всем и никем одновременно. Я хотел быть аврором и музыкантом, путешественником и домоседом, героем и человеком, которого никто не знает. И это нормально. Ты найдёшь своё место. Может, не сразу. Может, не так, как ты ожидаешь. Но найдёшь. Главное не слушай тех, кто говорит, что ты обязан знать. Они просто боятся сами. Обнимаю, Сириус». Элиас перечитал письмо три раза. В этих словах, написанных торопливым, неровным почерком, который, казалось, передавал не только мысли, но и дыхание, и даже запах дыма, огневиски и чего-то ещё, неуловимо сириусовского, было больше мудрости, чем во всех брошюрах Макгонагалл, вместе взятых. Он аккуратно сложил пергамент, так, чтобы не помять уголки, и убрал его в карман, ближе к сердцу, туда, где хранились самые важные вещи — которые не имели цены в галлеонах, но стоили дороже любой магии. *** В середине марта утро выдалось серым и промозглым, каким бывает только в Шотландии, когда весна ещё только обещает тепло, но зиму никак не может собрать вещи. За высокими окнами Большого зала небо висело низкое, свинцовое, набрякшее непролитым дождём, и закопчённые стёкла едва пропускали унылый, болотный свет. Свечи, парящие над столами, плавили этот сумрак в маслянисто-золотое марево, и в нём, как в мутной реке, плыли запахи жареного бекона, свежего хлеба и крепкого чая. Обычная утренняя суета наполняла зал звон ложек, стук кружек, приглушённые споры о домашних заданиях и вчерашних тренировках. Где-то в конце стола Гриффиндора Симус Финниган демонстрировал Дину Томасу новый способ поджаривать тосты с помощью заклинания, которое, судя по лёгкому запаху гари, работало не безупречно. Лаванда Браун, сидевшая через несколько мест от Гарри, что-то оживлённо щебетала Парвати Патил, размахивая руками так, что её браслеты издавали мелодичный, чуть раздражающий звон. За столом Пуффендуя Захария Смит, как всегда, громко рассуждал о тактике квиддича, а за Когтевраном кто-то из старшекурсников читал вслух отрывок из «Пророка» — что-то о последних указах Министерства. В этот утренний час всё казалось почти мирным насколько вообще мирным может быть Хогвартс в год, когда в его коридорах разгуливает розовая жаба с блокнотом и на стенах то и дело появляются новые декреты. А потом в высокие, закопчённые окна влетели совы. Их было много, больше обычного, и они ворвались в зал с шумом крыльев, похожим на раскаты далёкого грома. Перья, выпавшие из-под лап, кружились в воздухе, как серый снег. Совы пикировали к своим адресатам, роняя на столы свежие номера «Ежедневного пророка», и вскоре над каждым факультетским столом зашуршала разворачиваемая бумага. Гермиона, как всегда, первой схватила газету. Её пальцы, ещё тёплые от кружки с чаем, сжали пергамент с той жадностью, которая появлялась у неё всякий раз, когда она чувствовала, что новости могут быть важнее учебников. Она развернула «Пророк», пробежала глазами первую полосу и её лицо, ещё секунду назад розовое от утренней спешки, побледнело так быстро, будто кто-то выключил внутри неё свет. Губы её сжались в тонкую, почти невидимую линию, а зрачки расширились, как у человека, который увидел то, что надеялся никогда не увидеть. — Гарри, — позвала она, но голос её был тихим, почти шёпотом, и Гарри, сидевший напротив, не сразу расслышал. — Что там? — спросил Рон, жуя тост с джемом и заглядывая через её плечо. Гермиона, не говоря ни слова, развернула газету и положила её на стол — так, чтобы заголовок был виден им обоим. МАССОВЫЙ ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА Буквы, чёрные и жирные, казалось, кричали со страницы, впиваясь в глаза, как заклинание, от которого нельзя увернуться. Элиас, увидев эти слова, почувствовал, как внутри него что-то оборвалось с тихим, почти невесомым хрустом, будто лопнула туго натянутая струна. И сразу же, без перехода, на его плечи опустилась глухая, тяжёлая усталость. Он встряхнул плечами, как пёс, вылезающий из воды, и отвернулся. Ему не хотелось читать статью. Не хотелось знать, кто сбежал, как и зачем. Не хотелось видеть эти имена, которые, он знал, будут там знакомые, старые, выученные наизусть в другой жизни. Ему хотелось просто доесть свой омлет, который остывал на тарелке, и пойти на урок, как будто ничего не случилось. Как будто мир снаружи не рушился, пока они здесь завтракали. — Гарри, — тихо сказала Гермиона, и в её голосе слышалась та особая, осторожная интонация, которой пользуются люди, когда боятся сказать лишнее. — Там… там много имён. — Мне всё равно, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило Гермиону замолчать. Рон, взявший газету у неё, пробежал статью глазами и присвистнул тихо, но так, что несколько человек за соседними столами обернулись. Его лицо, обычно румяное, побледнело, и он, понизив голос, начал зачитывать: — Антонин Долохов, Август Руквуд, Эйвери-старший, Нотт-старший… — он запнулся, пробегая пальцем по строчке, и добавил чуть тише: — Гарри, это же те, кто… — Я сказал, мне всё равно, — перебил Элиас, и его голос стал жёстче, чем он хотел, жёстче, чем он мог себе позволить, если не хотел привлекать внимание. — Какая разница, кто сбежал? Он упрямо продолжил жевать свой омлет, по привычке оглядывая Большой Зал. Элиас видел, как за столом Слизерина Драко Малфой, прочитав ту же статью, побелел так, что его кожа посереда. Он не видел, как Панси Паркинсон, сидевшая рядом, коснулась его руки, и как Драко отдёрнул её, будто обжёгся. Не видел, как Теодор Нотт, чьё имя мелькнуло в списке беглецов рядом с отцовским, закрыл лицо руками и долго сидел так, не двигаясь, пока Крэбб и Гойл, ничего не понимая, хлопали его по спине. Он опустил глаза в тарелку, стараясь быстрее доесть, но он слышал. Слышал обрывки фраз, что лились отовсюду. — …мой папа говорил, что они все сидели в Азкабане, потому что были верны Тёмному Лорду… — …тише ты, услышат ещё… — …а моего дядю убили авроры после первого падения, и теперь эти выходят на свободу… — …Дамблдор что-нибудь сделает? Он же всегда… — …Дамблдор не всё может, дурак ты… Голоса сливались в один тревожный гул, и в этом гуле Элиас различал и страх, и злость, и странное, неуместное возбуждение — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и хочется то ли бежать, то ли кричать. Большом зале атмосфера сгущалась с каждой минутой. За учительским столом тоже заметили суету. Профессор Макгонагалл, которая читала свою копию «Пророка» с каменным лицом, медленно опустила газету и обвела взглядом зал. Её губы были сжаты так, что побелели. Рядом с ней профессор Флитвик, который из-за своего роста едва видел через край стола, поднял газету над головой и, прочитав заголовок, издал тихий, писклявый возглас ужаса, который тут же заглушил, прикрыв рот рукой. Профессор Спраут, сидевшая по другую сторону от Макгонагалл, положила свою коренастую, в земле, руку поверх руки заместительницы директора и что-то тихо сказала — слов не было слышно, но Макгонагалл чуть заметно кивнула. Снейп, как всегда, сидел в тени, откинувшись на спинку стула, и его лицо было непроницаемо, как каменная маска. Только его глаза чёрные, глубокие, ничего не выражающие следили за учениками с той особенной, хищной внимательностью, которая, казалось, видела всё, но не выдавала ничего. Его пальцы, сложенные домиком, лежали на столе неподвижно, и только один указательный чуть заметно постукивал по столешнице, как метроном, отсчитывающий чьи-то последние секунды. А во главе стола, в золотом кресле с высокой спинкой, сидел Дамблдор. Он тоже читал «Пророк» или делал вид, что читает. Его глаза, голубые и ясные, как весеннее небо, скользили по строчкам, но казалось, что он видит не буквы, а что-то другое, что было написано между ними. Его лицо было спокойно, даже безмятежно, и только глубокая морщина, залёгшая между бровей, выдавала, что он не так невозмутим, как хочет казаться. Он отложил газету и посмотрел куда-то вдаль, поверх голов учеников туда, где за стенами замка простирался Запретный лес, где в тумане скрывались горы, и где, возможно, уже бродили те, кто должен был сидеть в каменных камерах Азкабана. *** В следующие дни Элиас старательно избегал любых разговоров о побеге. Он научился уходить от темы, не привлекая внимания кивать, когда нужно, отводить взгляд, когда нужно, и делать вид, что его мысли заняты совершенно другим. Когда Рон или Гермиона начинали обсуждать статью, а они обсуждали, хотя и с каждым днём всё тише, всё осторожнее, он находил повод отойти: проверить домашнее задание, подойти к окну, завязать шнурок, которого не было. Его лицо становилось каменным, чужим, будто на него надели маску, и только сжатые челюсти, только то, как он сжимал ручку или вилку чуть сильнее, чем нужно, выдавали, как тяжело ему даётся это молчание. *** В конце марта, когда утренние тучи над Запретным лесом стали чуть светлее, а в воздухе всё настойчивее запахло талой водой и прелой листвой, скандал разразился уже в самом Хогвартсе, в стенах школы, среди знакомых лестниц и портретов, которые не могли отвести глаз. Слух о том, что Амбридж собирается выжить профессора Трелони, полз по коридорам уже несколько дней, как змея по сухой траве бесшумно, но неумолимо. Говорили, что министерская инквизиторша давно точит клюв на эту «шарлатанку», что у неё есть подписанный указ, и что никто не в силах его отменить даже Дамблдор. Говорили, что Трелони уже упаковывает свои бесчисленные шали в потрёпанные чемоданы, и что её место займёт кто-то «более компетентный» возможно, даже сама Амбридж. Четверокурсники, которым предстояло сдавать СОВ по прорицанию, ходили мрачнее тучи: кто-то боялся, что их заставят пересдавать материал, кто-то, что новый преподаватель окажется хуже старого, а кто-то просто не любил перемен. Элиас, стоял во внутреннем дворе перед входом в Северную башню вместе с другими четверокурсниками, что ходили на прорицание и прямо перед нимм стояла Профессор Трелони. Она была одета в бесчисленные слои шали, бус и браслетов, которые звенели при каждом её движении, как маленькие колокольчики. Она растерянно стояла посреди двора, озадаченно оглядываясь на вход в Башню пока от туда не торопя не вышла Амбридж. — Профессор Трелони, — проворковала Амбридж, и её голос, сладкий и ядовитый, как сироп, в который добавили яд, разнёсся вокруг, заставляя всех замереть. — Вы будете так любезны покинуть нас уже? Министерство магии пришло к выводу, что ваши методы преподавания не соответствуют стандартам, установленным Декретом об образовании № 27. Ваша должность… аннулирована. В воздухе повисла такая тишина, что Элиас слышал, как стучат зубы у кого-то из случайно забредших первокурсников то ли от страха, то ли от холода. Трелони, глядя на Амбридж, побледнела так, что её лицо стало цвета старого пергамента, и только глаза огромные, увеличенные стёклами очков — оставались живыми, полными ужаса и непонимания. — Это… это возмутительно! — прошептала она, и её голос, обычно такой таинственный и завораживающий, сорвался на хрип. — Я преподаю здесь шестнадцать лет! Шестнадцать лет! Дамблдор… — Дамблдор, — перебила её Амбридж, и в её улыбке мелькнуло торжество, — не имеет права вмешиваться в решение Министерства. Декреты, знаете ли, обязательны для всех. Даже для директоров. Трелони, дрожа всем телом, сделала шаг к двери. Её шали, обычно струящиеся за ней, как шлейф, теперь висели безжизненно, и её бусы, которые раньше звенели мелодично, сейчас издавали какой-то надрывный, плачущий звук. Ученики, затаив дыхание, смотрели на неё кто с ужасом, кто с жалостью, а кто, как слизеринцы на задних рядах, с плохо скрываемым злорадством. Элиас, глядя на эту сцену, чувствовал странную, неприятную смесь жалости и отвращения. И в тот самый миг, когда Трелони, спотыкаясь о порог, взялась за ручку чемодана. Возник Дамблдор. Он появился из темноты лестничной клетки так же внезапно, как привидение, и так же бесшумно. Его пурпурная мантия, расшитая золотыми звёздами, почти не шелохнулась, когда он остановился на пороге, загораживая проход. — Профессор Амбридж, — сказал Дамблдор, и его голос был тихим, мягким, почти ласковым — но в этой ласке чувствовалась сталь, как в лезвии, спрятанном в бархатных ножнах. — Я не могу позволить вам выгнать профессора Трелони. — Директор, — Амбридж, не ожидавшая такого поворота, замерла на месте, и её улыбка на секунду померкла, сменившись выражением оскорблённого достоинства. — Но декрет… — Декреты, — перебил её Дамблдор, и его голос стал чуть твёрже, — не отменяют права директора школы решать, кто будет проживать в его стенах, а кто нет. Профессор Трелони остаётся. Это моё последнее слово. От него исходило столько уверенности, что студенты немного расслабились и улыбнулись. А Амбридж, покраснев до кончиков ушей, открыла рот, закрыла его и, не найдя слов, просто развернулась и вылетела из класса, громко хлопнув дверью. Трелони, которая всё это время стояла, прижав руки к груди, как молящаяся, всхлипнула и, опустившись на землю, закрыла лицо ладонями. Её плечи тряслись, и её бусы, браслеты, кольца все эти дешёвые, сверкающие побрякушки издавали жалобный, дребезжащий звук. Дамблдор подошел и помог ей подняться. Все зааплодировали. Кроме Элиаса. Он стоял и смотрел на дверь, за которой скрылся Дамблдор. Он видел, как старик, прежде чем уйти, бросил короткий холодный взгляд на Трелони. И в этом взгляде, мимолётном, почти незаметном, Элиас прочитал то, что другие, возможно, не заметили: Дамблдор не заботился о Трелони. Его заботило только одно пророчество. То самое, которое Сивилла сделала в этом самом кабинете, дрожащим голосом, задолго до того, как Гарри Поттер научился ходить. Пророчество о Тёмном Лорде и о том, кто сможет его победить. Пророчество, которое, если его услышит не тот человек, может изменить всё. Дамблдор спасал не Трелони. Он спасал свой козырь. *** Уроки окклюменции, к глубокому разочарованию Снейпа и лёгкому удивлению Элиаса, продолжались. В подземелье, куда Гарри являлся каждый понедельник и четверг в восемь вечера, ничего не изменилось те же закопчённые свечи, тот же кисловатый запах высушенных трав и старых пергаментов, та же чёрная мантия, развевающаяся при каждом резком движении. Но сам Элиас изменился. Устав от постоянной борьбы не столько со Снейпом, сколько с самим собой, с необходимостью контролировать каждую мысль, каждую эмоцию, он решил просто притвориться чуть более способным «бездарем». Не хитрый, не изощрённый, а простой и надёжный, как дубовая дверь, которую не высадить с первого удара. Он выстроил в своём сознании стену. Грубую, сложенную из кирпичей ярости. Каждый кирпич был подпитан всем тем, что он чувствовал к этому человеку, сидящему напротив, к Волан-де-Морту, который продолжал жить в его шраме, к Дамблдору, который играл в свои шахматы, не спрашивая пешек, хотят ли они участвовать в партии, и к самому себе за слабость, за страх, за то, что не может просто забыть и жить дальше. Снейп, врываясь в его сознание привычным, грубым тараном, натыкался на эту стену. Потому что стена была грубой, примитивной, почти детской в своей прямоте, но неприступной. Он не мог её пробить, пытался обойти, но не мог перехитрить. Каждая его атака разбивалась о гнев Гарри, как волны о скалу, и отступала, оставляя после себя только пену раздражения. — Вы используете эмоции как оружие, Поттер, — процедил он после очередной неудачной попытки, и его голос, обычно ледяной, сейчас звучал с ноткой усталого восхищения — или, может быть, зависти. — Это… нестандартно. Но эффективно. Продолжайте в том же духе. Он отвернулся к столу, давая понять, что урок окончен, но Элиас заметил, как дёрнулся его палец, сжимающий палочку. Снейп злился. Злился на то, что этот мальчишка, которого он презирал, которого считал бездарным и пустым, нашёл способ защиты. *** Апрель в Хогвартсе выдался суетливым и душным, как муха в банке. Все четверокурсники, за исключением разве что отъявленных лентяев, готовились к СОВ. Библиотека мадам Пинс была забита до отказа за длинными дубовыми столами, освещёнными плавающими свечами, сидели ученики всех факультетов, склонившись над стопками книг, и воздух, пропитанный запахом старой бумаги, пыли и человеческого пота, стоял такой густой, что его можно было резать ножом. В коридорах пахло кофе студенты варили его тайком в гостиных, используя запрещённые заклинания, лишь бы не заснуть над учебниками. Некоторые, самые отчаянные, носили с собой фляжки с укрепляющим зельем, и их глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Гермиона, казалось, не спала вообще. Её глаза покраснели, под ними залегли тёмные, почти фиолетовые круги, а волосы, всегда густые и непослушные, стали ещё более растрёпанными — будто она постоянно запускала в них пальцы, вырывая целые пряди от отчаяния. На вопросы она отвечала цитатами из учебников, и Рон, однажды спросивший её, который час, получил в ответ полную лекцию о происхождении и устройстве магических хронометров. Рон, напротив, старательно избегал любых упоминаний об экзаменах, предпочитая обсуждать последние новости квиддича последние матчи, травмы игроков, шансы «Пушек Педл» на победу в этом сезоне. Он делал вид, что ему всё равно, но Элиас замечал, как иногда, когда никто не видит, Рон открывает учебник и с тоской смотрит на страницы, не решаясь начать читать. Элиас, глядя на эту кутерьму, чувствовал скуку — не ту, ленивую, которая нападает после сытного обеда, а ту, глухую, которая поднимается из глубины, когда ты знаешь материал лучше, чем преподаватель, но не можешь это показать. Он знал эти предметы. Знал их так хорошо, что мог бы сдать экзамены с закрытыми глазами, одной левой, даже не просыпаясь. Но он не мог позволить себе блеснуть знаниями — это было бы подозрительно, странно, неправильно. Поэтому он делал вид, что учится: перелистывал страницы, проводил пальцем по строчкам, делал пометки на полях, но в голове его было пусто, как в заброшенном доме. И тогда, от нечего делать, он решил развлечься. Шутка против Амбридж казалось ему лучшим способом развеять скуку и взбодриться. В этот раз она была масштабной такой, что о ней говорили потом неделями, передавая из уст в уста, обрастая новыми, невероятными подробностями. Используя свои знания в области иллюзорной магии (которые он тщательно скрывал, притворяясь, что с трудом колдует «Люмос») и помощь Фреда и Джорджа (которые ухватились за идею с энтузиазмом, достойным лучшего применения), он создал заклинание, которое порождало розовую, полупрозрачную жабу. Не одну — десятки. Они появлялись по всему Хогвартсу, как грибы после дождя, и двигались в направлении Амбридж, квакая на каждом шагу. Идея была проста, почти детская: в один прекрасный апрельский день, когда Амбридж шла по коридору, из-за угла выпрыгивала дымная жаба и начинала квакать, громко, навязчиво, привлекая внимание всех, кто был рядом. Жабы были неуязвимы для магии ни «Фините», ни «Репаро», ни даже «Протего» не действовали на них. Они просто висели в воздухе, раздувая щёки и издавая звуки, от которых у самой Амбридж начинал дёргаться глаз. Она краснела, пыхтела, размахивала палочкой, но жабы не исчезали. Они следовали за ней, как верные псы, и квакали, квакали, квакали… — Это гениально, — сказал Фред, когда они тестировали дым в Выручай-комнате. Его глаза блестели, а на губах играла та самая, мальчишеская улыбка, которая появлялась у него перед самой удачной шуткой. — Она с ума сойдёт. — В этом и смысл, — ответил Гарри, посылая им озорную улыбку. Но они переоценили масштабы шутки. Дымная жаба оказалась слишком эффективной. Она появлялась не только перед Амбридж, но и перед другими преподавателями, сбивая их с толку. Флитвик, увидев розовое привидение, чуть не упал со стопки книг, которую нёс в библиотеку. Кульминация наступила во время обеда воскресным днём. Жаба, выбрав момент, когда Амбридж встала, чтобы произнести очередную пафосную речь о важности министерских стандартов, уселась прямо на трибуну. Она раздулась до размеров небольшого арбуза и издала такое оглушительное «КВА-КВА», что у ближайших слизеринцев зазвенело в ушах. Амбридж, покраснев до кончиков ушей, взмахнула палочкой, но жаба, не обратив на это внимания, продолжала квакать, глядя на неё своими пустыми, дымными глазами. В Большом зале повисла тишина. А потом кто-то, кажется, Фред не выдержал и захохотал. Смех, как зараза, передавался от одного к другому, и через минуту уже весь зал сотрясался от хохота. Ученики падали на столы, вытирали слёзы, хлопали друг друга по спинам. Даже некоторые преподаватели, глядя на это безобразие, не смогли сдержать улыбок. Только Амбридж стояла, сжав кулаки, и её лицо, пунцовое от гнева, было похоже на перезревший помидор. На следующее утро она объявила обыск. — Обыск! — крикнула она, стоя в Большом зале, и её голос, обычно приторный и вкрадчивый, сейчас звенел металлом. — Во всех гостиных. Во всех спальнях. Я найду того, кто это сделал, и он будет исключён. Я лично прослежу, чтобы его палочку сломали, а его самого вышвырнули из Хогвартса навсегда! Элиас, сидевший за столом Гриффиндора, почувствовал, как его сердце пропустило удар. От паники. У него в чемодане, надёжно спрятанный под двойным дном, лежал медальон, который он нашёл на Гриммо. Крестраж. Медальон Слизерина, который он не знал, куда деть. Он не мог позволить, чтобы его нашли. Не сейчас. Не здесь. Он доел завтрак на самом деле просто переложил еду с тарелки на тарелку, делая вид, что ест, и, как только Амбридж отвлеклась от ученических столов, ускользнул из Большого зала. Коридоры были пусты все ученики еще остались в зале. Элиас бежал, не разбирая дороги, его ноги стучали по каменным плитам, а сердце колотилось где-то в горле. Он влетел в спальню, выхватил медальон из тайника пальцы дрожали, и он чуть не уронил его на пол и выбежал обратно. Ноги несли его сами, вверх, на седьмой этаж, туда, где за гобеленом с Барнабой Балаганом, который безуспешно пытался обучить троллей балету, скрывалась Выручай-комната. Он пробежал мимо стены три раза, шепча: «Мне нужно место, чтобы спрятать вещь, мне нужно место, чтобы спрятать вещь…» — и стена, вздохнув, растворилась, открывая проход. Он вбежал в комнату и замер. Это было огромное, бесконечное пространство, уходящее в темноту, как собор, построенный сумасшедшим архитектором. Всюду, насколько хватало глаз, громоздились вещи старые книги в кожаных переплётах, с потрескавшимися корешками, сломанные волшебные палочки, запылившиеся мантии, шкафы с вырванными петлями, сундуки, которые, казалось, никто не открывал столетиями, статуи без голов, глобусы, на которых застыли давно исчезнувшие созвездия. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пахнущим пылью, плесенью и чем-то ещё временем, наверное. Временем, которое остановилось и превратилось в этот странный, жутковатый музей забытых вещей. Это была комната, где ученики на протяжении веков прятали то, что не хотели, чтобы нашли. И здесь же, в этой бесконечной свалке, он и Том Реддл прятали запрещенные вещи. Элиас, не раздумывая, начал пробираться между горами хлама. Его сердце колотилось где-то в ушах, заглушая шаги. Он слышал шаги Амбридж нет, не слышал, а чувствовал, как чувствуют приближение грозы за несколько минут до первого раската. Это была игра воображения, но от этого не легче. Он наткнулся на высокий шкаф, весь в трещинах, с отломанной дверцей, которая висела на одной петле. Внутри, на полках, лежали какие-то древние, истлевшие мантии и горшок с засохшим цветком. Элиас уже хотел положить медальон на одну из полок, завалить его этими тряпками и уйти, когда его взгляд упал на полку рядом. Не в шкафу, а на соседнем стеллаже, среди пыльных безделушек, стояла диадема. Она была прекрасна изящная, с тиарой в виде орла, из серебристого металла, который тускло, но живо блестел в полумраке. На ней не было пыли. Ни одной пылинки. Будто её поставили только что. Элиас замер. Его рука, державшая медальон, опустилась. Он узнал её. Он видел её ранее. От диадемы исходило то же самое холодное, липкое присутствие, что и от медальона, что и от дневника, который он уничтожил на втором курсе. Крестраж. Ещё один крестраж. — Проклятие, — прошептал Элиас, и в его голосе не было страха — только глухая, тяжёлая ярость, как у человека, который нашёл ещё одну улику в деле, которое хотел забыть. — Ещё один. Сколько же их? Он стоял посреди этого кладбища забытых вещей, с медальоном в одной руке и диадемой в другой, и чувствовал подступающее к горлу отчаянье. Он сунул оба крестража в шкаф, в самую глубину, заваленную старыми книгами, и вышел из комнаты. В коридоре было тихо. Только ветер завывал в башнях, да где-то внизу кричала Амбридж, отдавая распоряжения. Элиас прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Внутри было пусто и темно, как в колодце, в который не падает свет. Он открыл глаза и медленно побрёл вниз, к гриффиндорской башне. Ноги были ватными, в висках стучала кровь. По пути он встретил Гермиону, которая, раскрасневшись от беготни по лестницам, спросила, где он был. Её глаза, покрасневшие от недосыпа, смотрели на него с тревогой. — В библиотеке, — соврал он, и его голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Искал книгу. Она не поверила. Он видел это по тому, как дрогнули её губы, как напряглись плечи. Но она не стала спрашивать. Только взяла его за руку её пальцы были тёплыми, живыми и повела в гостиную, где горел камин и где, как всегда, было тепло и шумно. Кто-то играл в шахматы, кто-то спорил о домашнем задании, близнецы что-то взрывали в углу, и Джинни, сидя на подоконнике, читала книгу, изредка поглядывая на дверь. Элиас опустился в кресло у камина и уставился на огонь. Языки пламени плясали, переливались оранжевым и золотым, бросали тени на стены. Но это тепло больше не согревало его. Потому что внутри, в самой глубине, поселился холод, тот самый, от которого не спасает даже самый яркий огонь. Холод крестражей. Холод памяти. Холод неизбежности.