Мой хрупкий король

Солнце стояло в зените, когда Элиас выбрался на палубу. Адриатическое море раскинулось вокруг такое бескрайнее, синее, с бирюзовым отливом у самого горизонта, где вода сливалась с небом в мареве полуденного зноя. Ветер, солёный и тёплый, трепал его одежду: простую холщовую рубаху, расстёгнутую на груди, и поношенные штаны, которые он позаимствовал у одного из матросов ещё в Бари. Кожа его приобрела тёмный, бронзовый загар, какой бывает у людей, неделями не сходящих с палубы, а светлые волосы, когда-то падавшие на лоб мягкими прядями, теперь были сбриты под ноль жёсткая щетина, почти белая от солнца, делала его похожим на аскета, на пирата, на человека, который давно забыл, что такое зеркала и приличное общество. Он подставил лицо ветру и закрыл глаза. Море дышало медленно, могуче, и в этом дыхании было что-то первобытное, что заставляло забыть о Хогвартсе, о Лондоне, о всей той чопорной, душной жизни, которую он оставил позади. — Ты выглядишь как бродяга, — раздался за его спиной холодный, насмешливый голос. Элиас обернулся. Том стоял у фальшборта, опершись спиной о такелаж, и смотрел на него с той особенной, брезгливой скептикой, которую мог позволить себе только человек, ни разу в жизни не испачкавший рук. Его чёрные волосы, идеально зачёсанные назад, не тронул даже морской ветер будто они были сделаны из воска. Тёмная дорожная мантия, которую он надел поверх сюртука, выглядела неуместно посреди этой синевы и соли, как фрак на балу в деревенской корчме. — Я выгляжу как человек, который не боится загореть, — парировал Элиас, лениво улыбнувшись. — А ты выглядишь так, будто собираешься на похороны своего последнего друга. — Мои друзья живы, — спокойно ответил Том, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная усмешка. — Насколько я помню, у меня их никогда не было. — И поэтому ты такой весёлый. Том не ответил. Он отвернулся к морю, и его профиль, острый, красиво очерченный, выделялся на фоне синевы, как лезвие ножа на светлой скатерти. Элиас подошёл ближе, встал рядом, и они долго молчали, слушая, как парус хлопает на ветру и как вода рассекается о носовую часть старого, видавшего виды парусника. — Я не хотел добираться до Албании по морю, — произнёс наконец Том, и в его голосе прозвучала та едва уловимая нотка недовольства, которую он не утруждал скрывать. — Это неэффективно. Опасно. И, как видишь, вульгарно. — По морю веселее, — возразил Элиас, и его улыбка стала шире. — Тем более, что мы планируем скитаться по лесам в поисках сокровища Основателей. Мы волшебники, Том. Даже если шторм разыграется, даже если волны встанут стеной нам это по плечу. Или ты боишься промочить мантию? Том бросил на него долгий, тяжёлый взгляд — и в этом взгляде было что-то, что заставило Элиаса внутренне подобраться. Но он не подал виду. — Я не боюсь ничего, — сказал Том тихо. — Я просто не люблю неудобства. Он отвернулся и ушёл в каюту, оставив Элиаса одного на палубе. А солнце тем временем клонилось к закату, и небо на западе начало наливаться густым, кровавым багрянцем, предвещая что-то недоброе. *** К ночи погода испортилась. Это случилось не сразу сначала ветер просто стих, и паруса обвисли, как старые, усталые крылья. Море стало маслянисто-гладким, чёрным, и в этой черноте отражались звёзды холодные, далёкие, равнодушные. А потом, без всякого предупреждения, небо раскололось. Первым пришёл ветер яростный, сбивающий с ног, наполненный криками и свистом. Он налетел с севера, сбил паруса, заставил мачты скрипеть, как живые существа. За ним пришли волны чёрные горы, которые поднимались из темноты, нависали над хрупким судёнышком и обрушивались вниз, захлёстывая палубу солёной, ледяной водой. Элиас выскочил наверх, когда парусник уже кренился на правый борт. Дождь хлестал по лицу, как тысячи мелких игл, и в этом хаосе он едва различал крики матросов, которые пытались спасти то, что ещё можно было спасти. Том стоял у мачты, вцепившись в мокрые канаты, и его лицо, освещённое вспышками молний, было белым, как пергамент. Сила стихии по праву считалась необъятной. — Я же говорил! — заорал он, но ветер унёс его слова. Элиас, не обращая внимания на панику, подбежал к ним и схватил за плечо. Пальцы скользили по мокрой ткани, но он держал крепко. — Держись за меня! — крикнул он в ухо Тома. — И не отпускай палочку! Том кивнул, и в его глазах, на секунду, мелькнуло что-то похожее на удивление, что кто-то вообще предлагает ему держаться. А потом волна, огромная, как дом, накрыла их с головой. Элиас помнил только холод. Ледяной, всепроникающий, который забрался под кожу, в мышцы, в кости. Он барахтался в темноте, не понимая, где верх, где низ, где небо, где вода. Рядом кто-то бился Том, и он, нащупав его руку, сжал её так, что хрустнули кости. И больше ничего. Только темнота, холод и глухой, далёкий гул, похожий на погребальный звон. *** Он очнулся на камнях. Острых, скользких, покрытых слизью и водорослями. Где-то рядом, совсем близко, шумело море, но уже не то, бушующее, а усталое, обессиленное, которое лизало берег короткими, торопливыми волнами. Элиас приподнял голову и выплюнул солёную воду. Лёгкие горели, горло саднило, и каждое движение давалось с трудом. Рядом, в двух шагах, лежал Том. Он не двигался, и на секунду Элиасу показалось, что тот мёртв. Но потом Том закашлялся глухо, надрывно и перевернулся на бок, выплёвывая воду. Его лицо в свете луны, выглянувшей из-за туч, было мёртвенно-бледным, губы посинели, и он дрожал мелко, часто, как осиновый лист на ветру. — Живы, — выдохнул Элиас, и в этом слове было столько облегчения, что его хватило бы на десятерых. Он сел, огляделся. Парусника не было. Ни щепки, ни обрывка паруса. Только море, чёрные скалы и темнеющий вход в пещеру узкий, как разрез раны. Он потянулся к поясу. Палочка была на месте прилипла к мокрой коже, но цела. — Том, — позвал он. — Палочка у тебя? Том, всё ещё стоя на коленях и тяжело дыша, сунул руку во внутренний карман сюртука и вытащил свою тисовую, с костяной рукоятью. Пальцы его дрожали так сильно, что он едва удержал её. — Здесь, — прохрипел он. Они переглянулись. Мокрые, дрожащие от холода, с синими губами и лицами, которые казались вырезанными из воска. Элиас почувствовал, как его трясёт от напряжения. — Нужно найти укрытие, — сказал он, кивнув на пещеру. — Там ветра нет. Сможешь идти? Том кивнул, и они, поддерживая друг друга, побрели к чёрному проёму в скале. Ноги скользили по мокрым камням, и Элиас несколько раз чуть не упал, но каждый раз Том, сам едва держась на ногах, подхватывал его под локоть. Внутри было темно и сыро. Воздух пах гнилью, солью и чем-то ещё незнакомым, тревожным, от чего волоски на руках вставали дыбом. Элиас чиркнул палочкой, высекая маленький, дрожащий огонёк и в его свете он увидел стены, покрытые какой-то слизью, и пол, устланный мелкими, острыми камнями. Они опустились на холодный камень, привалившись спинами друг к другу. Элиас чувствовал спиной спину Тома и это прикосновение, единственное тёплое в этом ледяном мире, было как якорь, который не давал ему сорваться в пропасть. Долго сидели молча, только слышно было, как вода капает где-то в глубине, и как за стенами шумит усталое море. — Ты цел? — спросил он наконец, вытирая рукавом мокрое лицо. — Вроде, — глухо ответил Том. Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и болезненной. — Но если ты ещё раз предложишь мне морское путешествие… Он не договорил. Потому что в этот момент из глубины пещеры донёсся звук. Шаги. Нет, не шаги что-то, что отдалённо напоминало шаги, но было слишком лёгким, слишком бесшумным, чтобы принадлежать человеку. Словно кто-то шёл по шёлку, по пыли, по самой тишине. Звук приближался медленно, неумолимо, и Элиас почувствовал, как его сердце пропустило удар. Кожа на затылке стянулась, по спине пробежали мурашки древний, животный страх, который не обманешь ни храбростью, ни магией. Он вскочил на ноги, заслоняя собой Тома. То ли от усталости то лм от страха палочка в его руке дрожала, но он держал её крепко, нацелив в темноту. Ноги чуть расставлены, корпус подан вперёд поза человека, готового к атаке или смерти. — Кто здесь? — спросил он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Ответа не было. Только шаги всё ближе, всё отчётливее. И когда Элиас уже готов был пустить заклинание, из мрака выступил силуэт. Человек или то, что когда-то было человеком. Он был закутан во всё чёрное в длинный, до пят, балахон с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. Его рук не было видно, и шёл он как-то странно не переставляя ног, а скользя, будто плыл над землёй, и от этого движения по полу разбегались тени, похожие на крылья огромной птицы. Элиас хотел что-то сказать, но в этот момент за его спиной раздался сдавленный, испуганный звук не то всхлип, не то хрип. Он обернулся и увидел лицо Тома. Белое, как мел, с широко раскрытыми глазами, в которых плескался животный ужас. Губы Тома дрожали, но он не мог произнести ни слова только смотрел на свои руки, которые, медленно, поднимались вверх, сами по себе, будто кто-то невидимый тянул их за ниточки. Элиас опустил взгляд. Пальцы Тома длинные, красивые пальцы, которые он так берег, смыкались у его горла. Сначала медленно, почти ласково, а потом всё быстрее, всё настойчивее. И Элиас, не успев ни отшатнуться, ни выставить руку, почувствовал, как ледяная хватка сжалась на его шее. Он попытался оторвать эти руки вцепился в запястья Тома, пытаясь разжать их, но пальцы были как железные. Том не дышал, его лицо исказилось мукой, и из его глаз ужас, невыносимый, бездонный катились слёзы, которых Элиас никогда не видел на этом лице. Том пытался сопротивляться, пытался отдернуть руки, но они не слушались. Его тело, казалось, раскололось надвое воля, запертая где-то внутри, билась в клетке собственной плоти, а пальцы, жившие своей, чужой жизнью, давили, давили, давили. Элиас захрипел. Воздух перестал поступать в лёгкие сначала просто стало трудно дышать, потом рёв в ушах заглушил всё, потом в глазах потемнело. Он видел лицо Тома расплывающееся, искажённое и чувствовал, как ноги подкашиваются, как пол уходит из-под ног. Он упал на колени, пытаясь дышать, но горло было сжато так, что не проходил даже хрип. Язык онемел, во рту появился металлический привкус крови. В ушах звенело высоко, пронзительно, как погребальный колокол. А руки всё давили мёртвой хваткой, безжалостно, и он знал, что ещё немного и его позвоночник хрустнет, или лопнут сосуды, или сердце, не выдержав, замрёт навсегда. Он уже не видел Тома. Видел только чёрную, бесконечную пустоту, которая распахивалась перед ним, как пасть. И в этой пустоте, на самом её краю, он услышал или почувствовал чей-то голос. Не в ушах. В самой глубине, там, где не было ни слов, ни мыслей, а только чистое, первобытное знание: Ещё не время. А потом, так же внезапно, как и началось, всё прекратилось. Руки Тома разжались. Элиас рухнул на четвереньки, хватая ртом воздух жадно, судорожно, с хрипом и свистом, от которого больно было даже дышать. Его горло саднило, будто его жгли огнём, и каждое движение мышц отдавалось острой, рвущей болью. Рядом, на коленях, сидел Том бледный, дрожащий, с глазами, полными непонимания и ужаса. Он смотрел на свои руки, на пальцы, которые только что пытались убить, и его губы беззвучно шевелились. Слёзы всё ещё текли по его щекам он не вытирал их, не замечал. Элиас, всё ещё задыхаясь, поднял голову. В горле клокотало, и он, отвернувшись в сторону, выплюнул что-то не то воду, не то кровь. И увидел, что на камнях темнеет алое пятно. Том, увидев это, пошатнулся и, не в силах держаться, упал на бок, закрыв лицо руками. Его плечи вздрагивали беззвучно, сухо, как у человека, который разучился плакать. А из темноты, из-под капюшона чёрного силуэта, который всё это время стоял неподвижно, как статуя, донёсся голос. Тихий, почти нежный, но в этой нежности слышалась такая древняя, такая беспощадная сила, что у Элиаса застыла кровь. — Я ждал тебя, мой ученик. Слова звучали архаично, как из старой, забытой книги с придыханиями, с долгими паузами между слогами, и в них было что-то такое, что заставляло слушать, не дыша. Голос этот не принадлежал живому существу. Он был как шорох сухих листьев, как треск старого пергамента, как вздох самой вечности. Элиас, собрав остатки сил, поднялся на ноги. Его колени дрожали, в висках стучало, но он выпрямился, чувствуя, как по шее стекает тёплая, липкая кровь там, где ногти Тома разодрали кожу. Он перевёл взгляд на силуэт и, стараясь говорить уважительно, но твёрдо, произнёс: — Мы не хотели вас тревожить. Мы просто искали убежище от шторма. Мы уйдём. Он сделал шаг назад, загораживая собой Тома, который всё ещё лежал на камнях, не в силах подняться. Рука Элиаса сжимала палочку так, что побелели костяшки. — Уйдёте? — В голосе силуэта послышался смех — сухой, как шелест осенних листьев, рассыпающийся в прах. — Если уйдёте — я убью вас. Это будет милосерднее того, что приготовила вам Моя Госпожа. Элиас замер. Том, наконец, оторвал руки от лица и посмотрел на чёрную фигуру. Его глаза были красными, опухшими, но в них, сквозь ужас, пробивалось любопытство то самое, которое делало его тем, кем он был. — Почему? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало не приказание, а вопрос. Искренний, почти детский. — Потому что он спасённый Смертью, — ответил силуэт, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая глубина, что, казалось, она уходила в самые недра земли. — А Она не проявляет милости просто так. Если Она оставляет кого-то в живых значит, ждёт от него службы. И она будет напоминать о долге. Каждый раз. Забирая близких в свои объятия. Или посылая самого должника к Ней, раньше срока. — Со мной ничего такого не случалось, — возразил Том, и его голос снова обрёл привычную, холодную нотку, хотя пальцы его всё ещё дрожали. — С ним тоже. Мы живы, здоровы, и никто из близких не умер. — Вы здесь, — тихо сказал силуэт, и его рука, бледная, почти прозрачная, высунулась из-под балахона и указала на стены пещеры, на чёрное небо за её пределами, на море, что шумело внизу. — Вы попали сюда не случайно. Не шторм принёс вас к этой пещере. Это Она привела вас, потому что час настал. Элиас молчал. Внутри него, где-то в самой глубине, что-то щёлкнуло как замок, который наконец открыли правильным ключом. Он понял. Не умом чем-то другим, что было глубже, древнее, старше самого его сознания. Страх, который он чувствовал, вдруг утих, сменившись странным, почти мистическим спокойствием. — Как зовут вашу Госпожу? — спросил он тихо. — И что я должен сделать? Чёрный силуэт склонил голову набок, и в этом движении было что-то птичье, неестественное, будто шея его состояла не из костей, а из сухого, гибкого прута. — Её зовут Неумолимой, — произнёс он, и имя это прозвучало как удар колокола, как скрежет камня о камень. — Люди знают её как Смерть. И ты должен научиться являть её силу в этот мир. Служить ей. Стать некромантом. Иного пути нет. Только так ты выживешь. Только так Она оставит тебя в покое — и тех, кто тебе дорог. Элиас посмотрел на Тома. На их глазах они встретили существо, что даже в волшебном мире считалось давно несуществующем, а знания давно утраченными. Тот смотрел на него с ужасом, с надеждой, с чем-то ещё, что нельзя было назвать, одним словом. В его глазах, только что полных паники, теперь горел слабый, едва теплящийся огонёк. Он хотел знать. Он всегда хотел знать. — Если это единственный способ, — сказал Элиас, и его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения, — я согласен. — Могу ли я тоже постичь это? — холодно спросил Том, с затаенным волнением глядя на силуэт. Тот молчал, но было ощущение как липкий и холодный взгляд проходиться по Тому. — Твоя семья связана с Неумолимой. И это уже высшая хвала. Большего тебе не светит. — произнося это, некромант кивнул на кольцо, что темнело на указательном пальце юноши. Он сделал шаг вперёд, и в его руке, которой только что не было видно, появился предмет маленький, тёмный, не отражающий света. Элиас не успел разглядеть его, потому что в этот момент Том, всё ещё стоя на коленях, схватил его за руку. Элиас посмотрел на него. На бледное, искажённое лицо. На мокрые от слёз щёки. На руки, которые ещё дрожали от того, что только что сделали. И, не говоря ни слова, шагнул к силуэту. А за стенами пещеры, где-то далеко, снова зашумело море усталое, обессиленное, но живое. И в этом шуме Элиасу послышалось что-то похожее на вздох облегчения. Будто сама Неумолимая, стоя за его спиной, ждала этого ответа тысячи лет и наконец дождалась. *** Том блуждал по албанским лесам уже третью неделю, и каждый раз, возвращаясь в пещеру, он чувствовал одно и то же липкое, гадливое чувство, которое он отказывался называть завистью. Он не завидовал. Он никогда никому не завидовал. Он был лучшим в Хогвартсе, лучшим среди Вальпургиевых Рыцарей, лучшим среди тех, кто склонялся перед ним в Лютном переулке. Но здесь, в этой сырой, пропахшей морем и древней магией пещере, он впервые ощутил, что есть кто-то, кто его превосходит. Элиас сидел на полу, скрестив ноги, перед Каспианом тем самым чёрным силуэтом, который оказался некромантом с более чем тысячелетней историей. Их занятия длились часами, иногда сутками. Элиас не двигался, не ел, не пил. Только изредка его губы шевелились, произнося слова на языке, который Том не понимал гортанном, древнем, похожем на скрежет камней и шёпот корней. А когда занятия заканчивались, Элиас поднимался, потягивался, как сытый зверь, и смотрел на Тома. И в этом взгляде было что-то новое глубина, которой раньше не было. Что-то, что заставляло Тома отводить глаза первым. Он скитался по лесам, ища диадему, но мысли его были не о ней. Он думал о том, как Элиас, этот вечно улыбчивый, лёгкий на подъём человек, вдруг стал чужим. Как его светлые волосы, сбритые под ноль, отрастали неровно, и он не обращал на это внимания. Как его руки, когда он колдовал, двигались с такой уверенностью, что Тому казалось он никогда не достигнет такого уровня. И это чувство, острое, как нож, он заталкивал глубоко внутрь, под слои ледяного спокойствия и презрения. Однажды, вернувшись в пещеру после недельного отсутствия, он застал Элиаса сидящим на том же месте, в той же позе, что и при его уходе. Только свечи вокруг него догорели до самых пеньков, и в воздухе пахло ознобом и чем-то сладковато-гнилостным. — Ты даже не заметил, что меня не было? — спросил Том, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не ожидал. Обида. Элиас медленно открыл глаза. Его зрачки, расширенные, казались чёрными дырами, в которых утонул весь свет. — Заметил, — ответил он, и в его голосе не было привычной теплоты. — Но я не мог прерваться. Прости. Он улыбнулся криво, одними уголками губ, и Том вдруг понял, что эта улыбка предназначена не ему. Она была для кого-то другого, для того, кто жил теперь внутри Элиаса. И от этого понимания у Тома свело живот. *** Прошёл год. Или два? Том потерял счёт времени. Дни в пещере сливались в одно серое, бесконечное полотно, которое изредка разрывали вспышки магии, запах моря и тихие, монотонные голоса Элиаса и Каспиана. Том всё реже уходил в леса он обошёл их вдоль и поперёк, но диадемы не было. Он начал подозревать, что её здесь вообще нет. Или что он ищет не там. Но возвращаться в Англию без трофея? Нет, это было не для него. Он сидел на камне у входа в пещеру, глядя на море, и слушал, как за его спиной Элиас шепчет что-то Каспиану. Они не разговаривали уже несколько дней. Точнее, разговаривали, но как-то механически о погоде, о еде, о том, стоит ли сходить искупаться. Но в этих разговорах не было прежней лёгкости. Не было шуток. Не было взглядов, которые раньше Том ловил на себе тёплых, заинтересованных, почти ласковых. Теперь Элиас смотрел на него так, будто видел насквозь до костей, до мыслей, до тех самых чувств, которые Том старательно прятал. И это было страшнее, чем любая магия, чем любой тёмный ритуал. Изредка они выбирались вдвоём поплавать в море или побродить по лесам. Том замечал, как Элиас, стоя на скале над водой, закрывает глаза и подставляет лицо солнцу, и на секунду, на одну короткую, мучительную секунду, ему казалось, что тот вернулся прежний, светлый, смешливый. А потом Элиас открывал глаза, и в них снова была тьма. Та самая, которую Том боялся назвать. Однажды, купаясь, Том случайно коснулся его руки. Элиас вздрогнул будто прикосновение обожгло. Он отстранился и, не глядя на Тома, быстро пошёл к берегу. Том остался стоять в воде, чувствуя, как волны бьют его по коленям, и сжимая кулаки. Ему хотелось крикнуть, позвать, сказать что-то, что вернуло бы его обратно. Но он не умел. Он никогда не умел. А вечером, глядя, как Элиас сидит в той же позе, что и всегда, перед Каспианом, Том поймал себя на мысли, что скучает. Скучает по тому, кто ушёл. Хотя тот всё ещё был рядом. *** Третий год в Албании Том чувствовал, что сошел бы с ума, если бы не ненависть. Ненависть к этому лесу, к этой пещере, к этому морю, которое шумело за стенами, как насмешка. Он обошёл все окрестности каждый овраг, каждую расселину, каждое дупло. Диадемы не было. Он начал подозревать, что Каспиан знает, где она, но не говорит. Или что Элиас знает, но молчит. Или что её никогда здесь не было, и он зря терял время. Элиас становился всё холоднее. Его лицо, когда-то открытое и улыбчивое, теперь казалось вырезанным из кости острое, бледное, с глазами, в которых плескалась такая тьма, что Том отводил взгляд, боясь увидеть в ней своё отражение. Он больше не шутил. Не смеялся. Даже когда они выбирались на берег, он стоял, глядя на горизонт, и молчал. А иногда, когда считал, что Том не видит, он подносил руку к лицу и смотрел на свои пальцы так, будто они были чужими. Том замечал и другие странности. На стенах пещеры, там, куда не доходил свет, появились зарубки хаотичные, на первый взгляд бессмысленные. Элиас проводил по ним пальцами, шевелил губами, и Том понял, что он их читает. Как книгу. Как письмо от того, кого не было рядом. — Что это? — спросил он однажды, когда Элиас стоял у стены, водя пальцем по глубоким, чёрным бороздам. — Язык, — ответил Элиас, не оборачиваясь. — Язык тех, кто ушёл. Они говорят со мной. Том почувствовал, как по спине пробежал холодок. — И что они говорят? Элиас повернулся. Его глаза были пустыми не чёрными, а пустыми, как окна заброшенного дома. — Как стать бессмертным и как погибнуть от этого. Том не стал спрашивать. Он боялся ответа. В ту ночь он долго не спал, глядя на профиль Элиаса, освещённый тусклым, зелёным светом от его палочки. Тот сидел, скрестив ноги, и его лицо было безмятежным, как у мёртвого. Том протянул руку, но не дотронулся. Остановился в дюйме от плеча и убрал руку. Потому что знал если он коснётся, то не сможет уйти. А уйти было нужно. *** Он решился утром. Солнце только вставало, и море было спокойным, как стекло. Том собрал свои вещи: палочку, сменную мантию, несколько старых книг, которые нашёл в пещере, и карту, которую чертил все эти годы. Он чувствовал себя уверенным. Злым. Готовым. Элиас сидел у входа, глядя на воду. Он не обернулся, когда Том подошёл. — Я ухожу, — сказал Том. Холодно. Отрывисто. — Нам больше не по пути. Элиас медленно повернул голову. Его лицо было спокойным, но в глазах, в той самой черноте, что так пугала Тома, мелькнуло что-то похожее на усталую, давно ожидаемую печаль. — Все остается по-старому, — сказал Элиас, и его голос был тихим, почти нежным. — Я хочу идти вместе с тобой по одному пути. Я пытаюсь закончить своё обучение как можно быстрее. Ради этого. Том замер. Он не ожидал ни ответа, ни такой холодной отповеди, ни такого спокойного, почти будничного тона. Он ожидал спора, скандала, мольбы чего угодно, только не этого: «Я хочу идти вместе с тобой». — Как ты планируешь следовать за мной, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — если уже служишь Смерти? Если она — твоя госпожа? Элиас встал, отряхнул штаны и подошёл к Тому вплотную. Том почувствовал его запах море, сушёные травы и что-то ещё, сладковато-горькое, от чего у него закружилась голова. — Это не противоречит, — сказал Элиас, и его губы тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Смерть не требует отречения от мира. Она требует только признания её власти. А власть можно делить. Он протянул руку. Том смотрел на неё на пальцы, чуть шершавые, с обломанными ногтями, на ладонь, где проступали тёмные, похожие на вены линии. Он хотел оттолкнуть её. Вместо этого он взял. — Ты добудешь для меня старые книги по Темным искусствам, те что канули в лету, — сказал Том, и в его голосе, несмотря на все усилия, прозвучала не приказ, а просьба. — Ты поможешь найти диадему. И создашь мне инферналов. Целую армию. Элиас рассмеялся. Тихо, горько, но в этом смехе, впервые за долгое время, мелькнуло что-то от прежнего Элиаса лёгкого, беспечного, готового на любую глупость ради шутки. — Я создам тебе целое озеро, — сказал он, и его глаза, пусть на миг, снова стали светлыми. — Водоём с инферналами. Будешь рыбу ловить. Том, не сдержавшись, усмехнулся. Он не улыбался так давно, что мышцы лица заныли. — Договорились, — сказал он, и его пальцы, всё ещё сжимавшие руку Элиаса, чуть дрогнули. Он хотел сказать что-то ещё то, что копилось годами, то, что жгло изнутри, но он не мог. Не умел. Поэтому он просто разжал пальцы и, отвернувшись, зашагал к выходу из пещеры. Элиас остался стоять на пороге, глядя ему вслед. Ветер трепал его отросшие, спутанные волосы, и в этом ветре, в этом море, в этом небе, которое с каждой минутой становилось всё светлее, было что-то такое, что заставляло верить всё будет хорошо. Или, по крайней мере, не так плохо, как могло бы быть. Том, не оборачиваясь, улыбнулся. И позволил себе, наконец, почувствовать то, что прятал так долго надежду.