Мой хрупкий король

— Пожалуйста, переверните билеты, — раздался голос экзаменатора. Эта была профессор Марчбэнкс, и голос её, сухой и властный, прорезал тишину, как нож, разрезающий плотную ткань. — Итак, начали! Элиас сидел в зале для письменных работ. Он был залит тем особенным, напряжённым полумраком, который царит только в последние часы учебного года, когда солнце уже научилось пробиваться сквозь закопчённые стёкла и ложится на старые парты золотистыми, чуть дрожащими пятнами. Воздух, густой и тёплый, пах типографской краской, свежим пергаментом и тем неуловимым запахом волнения, который появляется всякий раз, когда сотня юных волшебников склоняется над билетами, сжимая в потных ладонях перья. Где-то в дальнем конце зала чихнул когтевранец, и его чих прозвучал неестественно громко в этой напряжённой тишине, заставив нескольких человек вздрогнуть. По залу пробежал шелест сотни страниц перевернулись одновременно, и этот звук, похожий на вздох гигантского существа, на мгновение заполнил всё пространство. Элиас вздрогнул, хотя не должен был. Он сидел, уставившись в свой билет, но буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова, расплываясь в чёрные, бессмысленные кляксы. Где-то наверху, у самого края высокого окна, билась в стекло муха маленькое, отчаянное создание, которое не могло смириться с тем, что мир за прозрачной преградой так близок и так недосягаем. Её жужжание, монотонное и назойливое, въедалось в сознание, мешая сосредоточиться, проникало в уши, как тонкая, назойливая игла. Он попытался сфокусироваться на первом вопросе, но мысли, как рой потревоженных пчёл, разлетались в разные стороны, он пытался их гнать с особым упорством. И тогда, без всякого перехода, без предупреждения, перед глазами встала картина. Коридор. Длинный, бесконечный, уходящий во тьму. Он узнал эти стены чёрные, отполированные до зеркального блеска, в которых отражался его собственный, искажённый силуэт. Он скользил по нему с той особенной, почти невесомой быстротой, которая бывает только во снах, мимо круглой комнаты, где двери расходились веером, мимо бассейна, в котором плавало что-то живое и пульсирующее, мимо комнаты с часами, где маятники качались в такт его сердцу. Он бежал, и его дыхание, глухое и рваное, смешивалось с механическим тиканьем. А потом он увидел стеллажи. Бесконечные ряды стеклянных шаров, мерцающих в полумраке, как глаза сотен невидимых существ. Он знал, что ему нужно. Девяносто седьмой ряд, налево, в самом конце. Он мчался между стеллажами, и его шаги, гулкие и торопливые, отдавались эхом от высоких, уходящих в темноту сводов. И в самом конце прохода, на полу, лежала фигура. Она корчилась, извивалась, как раненое животное, и её тихие, прерывистые стоны смешивались с запахом крови, который вдруг стал острым и осязаемым. Элиас хотел закричать, броситься вперёд, но его тело не слушалось. Он стоял, как вкопанный, и смотрел, как человек на полу медленно приподнимает голову. Сириус. Его лицо было залито кровью. Она текла из рассечённой брови, из разбитой губы, из глубокой царапины на скуле, но в глазах, красных от боли, горел вызов. Тот самый вызов, который не могли сломать ни Круциатус, ни голос Пожирателя. И вдруг раздался голос. Высокий, холодный, лишённый всякой человеческой теплоты и в то же время такой знакомый, такой узнаваемый. Голос, который он слышал в своих кошмарах, в шраме, в самой глубине своего существа. «Ты дашь мне его, Блэк…» Элиас сжал перо так, что деревянная ручка хрустнула, издав жалобный, почти живой звук. Боль от занозы, впившейся в палец, вернула его в реальность. Он моргнул, и картинка исчезла, оставив после себя только пульсирующую боль в виске и сбившееся дыхание. Вокруг все также стояли парты, шелестели пергаменты, слышался скрип перьев, запах пота и старых чернил. Экзамен продолжался. Он не знал, сколько времени прошло. Может, секунда. Может, минута. Его рука всё ещё сжимала перо, и он увидел, что в ладони остался тонкий, почти незаметный порез. Он не почувствовал, как сделал его. — Мистер Поттер, — голос профессора Марчбэнкс, сухой и резкий, вырвал его из оцепенения. Она стояла над ним, и её тень падала на его билет, закрывая вопросы. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалось вежливое нетерпение — тонкая, ледяная вежливость, за которой чувствовалось осуждение. — Вы не больны? Если вам нужно выйти… — Нет, профессор, — ответил он, и голос прозвучал глухо и чуждо, будто принадлежал не ему. — Всё в порядке. Она задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем следовало, её глаза, бледные и колючие, впивались в его лицо, сканируя, оценивая, выискивая признаки слабости. Потом она чуть наклонила голову и отошла, оставив после себя лёгкий запах лаванды и сухой бумаги. Элиас опустил глаза на билет. Буквы всё ещё плясали, но он заставил себя писать. Строчка за строчкой, вопрос за вопросом, механически, почти не глядя. Перо скрипело по пергаменту, и этот монотонный звук, смешанный с далёким жужжанием мухи, создавал странную, гипнотическую мелодию. Внутри, под рёбрами, клокотало. «Он хочет, чтобы я пришёл. Он хочет заманить меня в Министерство. Как в прошлый раз. Но я не пойду. Сириуса там нет, это всего лишь мираж.» Мысль была холодной, отточенной, как лезвие. Он сжал челюсти так, что заныли зубы, и продолжил писать, выводя буквы с неестественной, почти пугающей аккуратностью. *** Элиас закончил писать раньше всех. Сдал пергамент, не глядя на удивлённое лицо профессора Марчбэнкс, и, не дожидаясь окончания экзамена, вышел из зала. Шаги его гулко отдавались в пустом коридоре, и эхо, казалось, гналось за ним, как свора собак, подгоняя, подталкивая, не давая остановиться. Он не пошёл в гостиную, не пошёл в библиотеку, не пошёл во внутренний двор, где уже собирались освободившиеся ученики. Он свернул вниз, в подземелья, туда, где воздух становился влажным и холодным, и где даже летом пахло сыростью и временем. Стены здесь были покрыты тонким слоем мха, и в тусклом свете факелов они казались живыми, дышащими. Вода капала где-то вдалеке, и этот звук, мерный и успокаивающий, контрастировал с лихорадочным стуком его сердца. Тайная комната встретила его привычной тишиной. Статуя Салазара Слизерина возвышалась в полумраке, и её лицо, вырезанное из камня, казалось живым в зыбком свете. Зелёные глаза Салазара, украшенные изумрудами, следили за ним, провожали его взглядом, когда он проходил мимо. Элиас прошёл дальше, не глядя, к постаменту, где много лет назад он нашёл дневник Тома Реддла. Теперь на его месте лежала, туша василиска огромная, мёртвая, но всё ещё хранящая отблеск тёмной магии. Кости змеи белели в полумраке, и в воздухе, даже спустя годы, витал слабый, едва уловимый запах яда и смерти. Элиас остановился перед тушей. Его лицо было холодным и непроницаемым, как каменная маска. Губы сомкнулись в тонкую, почти невидимую линию, брови нахмурились, и глаза, его зеленые глаза, казались затянутыми мутной пеленой, словно он видел не то, что перед ним, а что-то другое, далёкое, недоступное для других. Он стоял, и его поза была напряжённой, как у зверя перед прыжком. Он сделал шаг вперёд. Рука, дрогнув, опустилась на пасть василиска, скользнула по холодной, шершавой коже, нащупала то, что искала клык. Длинный, острый, всё ещё блестящий, будто его только что вырвали из пасти чудовища. Элиас взял его в руку, и кость обожгла ладонь прохладная, гладкая, с едва заметной пульсацией, которая, казалось, отдавалась в самом его сердце. Он сжал клык в пальцах. Кость была твёрдой, негнущейся, и в ней чувствовалась сила, способная разорвать душу на части. Он вышел из Тайной комнаты, пряча клык под мантией, и зашагал вверх по лестнице. Друзья нашли его у входа в гриффиндорскую башню. Рон, красный, запыхавшийся, с выбившейся прядью рыжих волос, которая прилипла ко лбу, видимо, он бежал, и бежал долго. Гермиона, бледная, с растрёпанными волосами, которые торчали во все стороны, как после долгой бессонной ночи. Джинни, сжавшая палочку так, что побелели костяшки, и её пальцы, тонкие и сильные, дрожали от напряжения. Луна, спокойная, как всегда, смотревшая на него своими большими, прозрачными глазами, в которых отражались факелы, и её бледное лицо было безмятежным, как у человека, который знает что-то, чего не знают остальные. Невилл, который нервно переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая пальцы, и его лоб покрылся мелкими капельками пота. — Гарри! — Рон подскочил первым, и в его голосе звучала паника. — Где ты был? Мы обегали всю школу! Экзамен закончился, ты исчез, а потом… — Мне нужна ваша помощь, — перебил Элиас, и голос его прозвучал глухо, безжизненно, как у человека, который давно забыл, что такое улыбка. — Без вопросов. Это важно. Они переглянулись. Гермиона шагнула вперёд, и её рука, дрогнув, легла на его плечо. Пальцы были тёплыми, живыми, и их тепло проникало сквозь ткань мантии, напоминая, что он не один. — Что случилось? — спросила она, и её голос, мягкий, но настойчивый, прозвучал в тишине как вопрос, на который нужно ответить. — Это не важно сейчас, — сказал он, и в его глазах, серых и усталых, зажёгся тот холодный, твёрдый огонь, который она видела только один раз, когда они говорили об крестражах. — Я должен сделать кое-что. Опасное. Если меня прервут… если кто-то войдёт… Он замолчал, переводя взгляд с одного лица на другое. Рон стоял, сжав кулаки, и его челюсть была напряжена, как у человека, который готов броситься в бой, даже не зная, против кого. Джинни чуть кивнула, будто поняла что-то, чего не понимали остальные, и её глаза, тёмные и серьёзные, встретились с его взглядом, обещая молчаливую поддержку. Луна улыбнулась той своей спокойной, немного отстранённой улыбкой, которая была как маяк в тумане. Невилл сглотнул, но не отступил, и его пальцы, сжимающие палочку, дрогнули, но не разжались. — Гермиона, — сказал Элиас, и она почувствовала, как её пальцы сами собой сжались в ответ. — Я прошу тебя. Помоги мне. Он взял её за руку. Крепко. Почти до боли. И в тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, древняя магия Обета на мгновение окутала их холодная, как лезвие, и тёплая, как дыхание, одновременно. Гермиона, не раздумывая, кивнула, и её глаза, полные тревоги и решимости, встретились с его взглядом. — Мы с тобой, — сказала она. Остальные, видя это, последовали её примеру. Рон шагнул вперёд и положил руку на плечо Гарри. Джинни сжала его свободную руку. Луна коснулась его локтя. Невилл, чуть поколебавшись, кивнул и тоже протянул руку. — Спасибо, — выдохнул Элиас, и его глаза, только что холодные и отстранённые, немного потеплели. Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями, и затем заговорил, быстро, но чётко, отдавая приказы: — План такой. Джинни, Луна — вы следите за Амбридж. Если она начнёт действовать, если позовёт кого-то — сообщите по фальшивому галеону. Не рискуйте, просто дайте знать. Рон, Невилл — следите за преподавателями. Если кто-то из них заметит что-то необычное… выброс магии, странный звук… предупредите. Гермиона, ты останешься у входа в Выручай-комнату. Что бы ты ни увидела — не входи. Просто никого не впускай. Никого. Он посмотрел на них — на своих друзей, на этих людей, которые готовы были идти за ним в неизвестность, не зная, что ждёт их впереди. — Есть вопросы? Тишина. И в этой тишине, в этом молчаливом согласии, было больше силы, чем в любых словах. — Мы доверяем тебе, Гарри, — ответила Гермиона, и в её голосе звучала твёрдость, которая не оставляла места для сомнений. Элиас развернулся и зашагал к седьмому этажу. Его шаги, тяжёлые и решительные, отдавались эхом в пустом коридоре, и за спиной он слышал, как друзья расходятся по своим местам, готовые выполнить его приказ. Он не обернулся. Он знал, что они будут там. Они всегда были там. И теперь, когда у него был клык, когда у него был план, когда у него были они — он был готов. Готов уничтожить то, что связывало Тома с этим миром. Готов разорвать душу на части, спасая того, кого любил, даже если сам не хотел этого признавать. *** Выручай-комната явилась ему на третьем проходе. Сначала стена оставалась глухой и неподвижной, как всегда, но когда Элиас в третий раз прошёл мимо гобелена с Барнабой Балаганом, в камне начала проступать дверь. Сначала только едва заметная трещина, потом очертания дубовой рамы, резной ручки в виде грифона, и наконец, сама дверь, массивная, тёмная, бесшумно распахнувшаяся перед ним, как пасть. Элиас шагнул внутрь, и воздух, густой и спёртый, ударил в лицо, смешанный с тысячелетним запахом пыли и забытья. За его спиной дверь закрылась беззвучно, и он остался один в этой бесконечной, уходящей во тьму комнате. Здесь не было ни манекенов, ни книжных полок, ни мягких пуфов, которые она показывала на тренировках «ДО». Здесь было то, что ему было нужно сейчас место, где вещи исчезают навсегда. Огромное, бесконечное пространство, заполненное хламом столетий. Старые книги в кожаных переплётах с потрескавшимися корешками, похожие на засохшие тела; стулья с отломанными ножками, которые, казалось, всё ещё помнили тяжесть тех, кто на них сидел; сундуки, покрытые плесенью и временем; шкафы, чьи дверцы были приоткрыты, и из их темноты торчали рукава мантий, как руки утопленников. Воздух здесь был тёплым и вязким, как болотная вода, и в нём, помимо пыли, чувствовался тот сладковатый, приторный запах, который невозможно спутать ни с чем запах смерти. Или того, что было смертью в зародыше. Элиас шёл по узкому проходу между горами хлама, и его шаги тонули в тишине, поглощались ею, не оставляя эха. Сердце билось ровно, но тяжело, и каждый шаг отдавался в висках глухой пульсирующей болью. Он знал, где они лежат. Он помнил место, где не так давно сам спрятал крестражи. Это был старый, покосившийся шкаф в самом конце прохода, заваленный книгами и истлевшими мантиями. Он остановился перед ним, и его рука, дрогнув, легла на резную ручку, покрытую слоем пыли. Внутри шкафа, на полке, лежали крестражи: медальон Салазара Слизерина и диадема Кандиды Когтевран. Медальон, тяжёлый, золотой, с зелёной эмалью в виде змеи, лежал на левом боку, и его поверхность, казалось, тускло светилась в полумраке. Рядом с ним, чуть поодаль, тускло поблёскивала диадема. Она была серебристая, изящная, с выгравированным орлом на тиаре, и её металл был таким чистым, что на нём не было ни пылинки, будто её поставили только что. Элиас смотрел на них несколько секунд, не двигаясь. Его дыхание стало поверхностным, и он почувствовал, как на лбу выступила испарина. Он уже уничтожал один крестраж — дневник Тома Реддла на втором курсе. Он помнил, как тот дневник отчаянно сопротивлялся, как он пытался вытянуть из него жизнь, как манипулировал, как вызнавал его потаённые мысли, как создал призрачное отражение Тома. Только от одной мысли, что он снова может встретиться с этим лицом, услышать этот голос, который вызывал в нём одновременно гнев и тоску, у Элиаса подкашивались колени. Он не был уверен, что сейчас будет легче. Он смотрел на медальон и думал: «Какая часть Тома здесь? Что он запер в этой золотой клетке? Гордость? Воспоминания о матери? Или, может быть, ту самую часть, которую он когда-то подарил ему, приняв от Элиаса этот медальон как знак их союза?» Он медленно протянул руку, и его пальцы, дрожащие и влажные, сомкнулись на поверхности медальона. Металл был прохладным, гладким, но стоило ему прикоснуться, как он нагрелся, задрожал, стал вырываться из рук, будто живое существо, пытающееся выскользнуть из хватки. Элиас сжал его крепче, чувствуя, как от него исходит пульсирующая, тёмная сила как от сердца, которое бьётся в последние секунды перед остановкой. В тот же миг из поверхности медальона хлынул чёрный, маслянистый туман. Он выходил толчками, как кровь из раны, сгущаясь и заполняя пространство перед Элиасом. Туман был холодным, он обволакивал руки, лицо, проникал в лёгкие, и Элиас почувствовал, как его сознание начинает затягивать вязкая, чужая тьма. В груди рождался страх липкий, как паутина. Рука, сжимавшая крестраж, горела, и он, не выдержав, отшвырнул медальон в центр тумана. И из этой клубящейся черноты начала формироваться фигура. Сначала очертания плеч, потом головы, и наконец, лицо. Том. Не тот шестнадцатилетний, из дневника, и не тот, что в его кошмарах. Этот Том был старше, может быть, тридцать, может быть, сорок, с теми же холодными, пронзительными глазами, в которых клубился потусторонний огонь. Его губы, тонкие и красивые, расползлись в усмешке. — Элиас… — голос был низким, тягучим, как струящееся вино. — Думал, я не узнаю тебя? Фигура сделала шаг вперёд, и туман всколыхнулся, как живой. Элиас стоял, не в силах пошевелиться, пригвождённый к месту этим голосом, этим взглядом, этим лицом, которое он знал лучше своего собственного. — Ты так жалок, — продолжил Том, и в его голосе зазвучала насмешка, такая же холодная, как его руки. — Решил прятаться за личиной? Думаешь, за ней я не вижу твоей трусости? Он приблизился слишком близко, и его дыхание, ледяное и сухое, коснулось лица Элиаса. Сердце Элиаса заходилось в бешеном ритме, готовое выпрыгнуть из груди, и он чувствовал, как в висках стучит кровь, как пот стекает по спине, как колени подкашиваются, готовые подломиться в любой момент. — Страшно встретиться со мной лицом к лицу? — прошептал Том, и его рука, призрачная и прозрачная, поднялась к лицу Элиаса, но не коснулась, остановилась в дюйме от его щеки, и в этом жесте было что-то одновременно угрожающее и почти нежное. — Ты бесполезен, Элиас. Ты больше не нужен мне ни как друг, ни как семья, ни как слуга. Ты — ничто. Слова, как удары кнута, хлестали по сознанию. Элиас видел только это лицо, слышал только этот голос, и внутри него поднималась волна чего-то, чему он не сразу дал имя. — Я заберу твои силы, — продолжал Том, и его усмешка стала шире. — И выброшу тебя как вещи здесь, в этой комнате. Ты станешь частью этого мусора, забытого и ненужного. Ты больше ни на что не годишься. Элиас смотрел в эти глаза, чёрные и бездонные, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то горячее, как лава, что-то, что начиналось где-то в груди и разрасталось, заполняя грудь, горло, голову. «Был ли этот Том отражением настоящего? Того, кого он знал? Или это была только часть его души, самая тёмная, самая жестокая?» Он вспомнил, как сам, отдал этому человеку всё: годы, силы, веру. Он хотел быть нужным. Он хотел, чтобы Том поднялся на вершину, и он был готов идти за ним, даже если это значило жертвовать собой. А теперь этот призрак, эта насмешка, стояла перед ним, и в её словах была такая ядовитая правда, что она проникала в самые глубины его души, отравляя все воспоминания, все надежды. «Я был ничем для него? Всегда?» Но в тот же миг, когда эта мысль пронзила его, как лезвие, из глубин его сознания поднялась другая злость. Горячая, слепая, как огонь, который пожирает всё на своём пути. Злость на эти слова, на эту усмешку, на эту ложь, которую он, Элиас, носил в себе все эти годы. Он делал всё, чтобы Том был на вершине. Он хотел быть ему нужным. И за это он получил только презрение и насмешку. Его лицо исказилось теперь не страхом, а гневом. Губы сжались в тонкую линию, глаза сузились, и в них зажглась та самая решимость, которую он чувствовал, когда принимал этот клык. Он ринулся вперёд, прямо в туман, не думая, не рассуждая, и одним стремительным, почти звериным движением вонзил клык василиска в медальон, который лежал на полу у его ног. Металл заскрежетал, застонал, и из разлома хлынула чёрная, густая жижа горячая, как кипяток, и холодная, как лёд, одновременно. Она зашипела на полу, задымилась, и запах серный, тошнотворный наполнил комнату, ударил в ноздри, заставил Элиаса закашляться. Мираж Тома заметался по комнате, его лицо исказилось, он закричал высоким, пронзительным звуком, похожим на вой. Звук этот вонзился в уши Элиаса, как игла, и он, не выдержав, упал на колени, но не разжал рук. Клык всё ещё был в его руке, и он продолжал вонзать его в медальон, даже когда ноги подкашивались, а в глазах темнело. Шрам на лбу полыхнул острая, нестерпимая боль, от которой сознание помутилось. Голова раскалывалась на части, и в ушах звенел всё тот же вой, который, казалось, разрывал саму ткань реальности Медальон взвизгнул высоко, пронзительно, по-животному и затих. Чёрная жижа продолжала сочиться из разлома, но уже медленнее, и наконец, совсем перестала. Медальон превратился в мёртвый кусок металла, холодный и пустой. Элиас не смел думать о передышке. Он откинул медальон в сторону, рука, державшая клык, была влажной от пота и дрожала, но он заставил себя подняться, опираясь на шкаф. Едва он выпрямился, как диадема, лежавшая на полке рядом, неожиданно ожила. Из её серебряных зубцов поползли тонкие, почти невидимые нити холодные, липкие, как паутина. Они выползали из металла, как змеи, и потянулись к нему, обвили запястье, потом руку, потом плечо, и поползли к горлу, к глазам, пытаясь задушить, ослепить, забрать волю. Элиас почувствовал, как сознание наполняется чужими мыслями не словами, а образами, чувствами, обрывками воспоминаний, которые не принадлежали ему. «Ты никогда не дотянешься до меня, — шептал голос в его голове. — Я всегда буду на пьедестале. Я — Тёмный Лорд. А ты — ничто. Один. Один. Один…» — Нет, — прошептал Элиас, и в его голосе слышалась не мольба, а приказ. — Вы умрёте. Все. Сплетённый щупальцами, прикованный к этому месту, он, шатаясь, начал продвигаться вперёд. Каждый шаг давался с трудом нити тянули его назад, сжимались вокруг шеи, перекрывали дыхание. Он чувствовал, как лёгкие горят, как в груди разрастается боль, но он не останавливался. Он видел перед собой только диадему серебристую, сияющую, пульсирующую той же тёмной, живой энергией, что и медальон. Он схватил её. Пальцы сжались на металле, и он почувствовал, как она трепещет, как пойманная птица, пытаясь вырваться. В её теле пульсировала тьма злая, живая, отчаянная. И когда клык вошёл в серебристую поверхность, комната наполнилась криком тонким, истошным, как будто кто-то разрывал на части саму тишину. Чёрная жижа хлынула из разлома, растекаясь по полу, шипя и дымясь. В этом дыму, в этих клубах, Элиасу почудилось лицо то самое, которое он знал слишком хорошо. Оно смотрело на него, и в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то, чего он никогда не видел в глазах Тома. Удивление? Страх? Или, может быть, сожаление? «Том, — подумал он, и эта мысль была последней, прежде чем тьма рассеялась, — твоя душа умирает. И это только начало». Всё стихло. Диадема потускнела, покрылась мелкими трещинами, как старческая кожа. Медальон лежал в луже чёрной, застывающей слизи, мёртвый и неподвижный. Элиас выпрямился, опираясь на шкаф. Тело дрожало — не от холода, а от напряжения, от той борьбы, которую он только что выдержал. Лоб был влажным от пота, в ушах всё ещё звенело, но внутри, в груди, разливалась странная, почти торжествующая лёгкость. Как будто он сбросил с себя тяжёлый груз, который нёс слишком долго. Он сунул мёртвые крестражи обратно в шкаф. Металл был холодным, как лёд. Он спрятал клык тут же и, пошатываясь, но упрямо держась прямо, направился к выходу. Шаги его были тяжёлыми, но твёрдыми, и он знал, что это только начало. Сколько еще осталось? Он не знал точно. Но теперь он знал, что может это сделать. Он может разрушить Тома по кусочкам, даже если это разорвёт его собственное сердце на части. *** Коридор седьмого этажа был пуст и безмолвен, как склеп. Только часы наколдованные Гермионой, мерно тикали, отсчитывая секунды, которые тянулись целую вечность. Она стояла у двери Выручай-комнаты, прижимаясь спиной к холодному камню, и её пальцы, сжимавшие палочку, побелели до синевы. Глаза, усталые от напряжения, не отрывались от коридора. Она смотрела в оба конца, готовая в любой момент предупредить остальных. Она придумала легенду, о том, что корридор залит клевым зельем и рискнувший пройти приклеиться к полу. Где-то внизу, на этаже ниже, затаились Рон и Невилл. Они должны были следить за преподавателями за тем, чтобы никто из них не заметил странных выбросов магии, которые могли сопровождать тайное дело Элиаса. Рон стоял у лестничного пролёта, нервно переминаясь с ноги на ногу, и его рука, сжимавшая палочку, была влажной от пота. Невилл, сидевший на корточках у перил, прислушивался к каждому шороху, и его лицо было бледным, но сосредоточенным. Они не видели друг друга, но чувствовали тишина пока была их союзником. Преподаватели, как назло, вели себя подозрительно спокойно. Профессор Флитвик, проходя мимо с высокой стопкой книг, даже не взглянул в их сторону. Он был занят тем, что пытался удержать равновесие. Профессор Макгонагалл, судя по звуку шагов, направлялась в свою гостиную. Снейпа не было видно, он, как всегда, скрывался в подземельях, и его отсутствие было одновременно и успокаивающим, и тревожным. Гермиона прикусила губу. Время шло, а Гарри всё не выходил. Она чувствовала, как внутри неё разрастается тревога. Она разрасталась, как чёрное пятно, и она не могла её остановить. «Я ведь верно поняла, он пошел уничтожать крестражи? Что если он не справится? Что если крестражи слишком сильны? Что если…» Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и сосредоточилась на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Джинни и Луна тем временем устроили засаду у кабинета Амбридж. Они сидели в нише за гобеленом, и Джинни, прижавшись спиной к стене, сжимала в руке фальшивый галеон, готовясь в любой момент коснуться его, если заметит опасность. Они прислушивались к каждому шороху из кабинета Амбридж при помощи удлинителей ушей близнецов Уизли. Луна, сидевшая рядом, была спокойна, как всегда, и её большие, прозрачные глаза смотрели в пустоту с тем выражением, которое одновременно успокаивало и настораживало. — Она может выйти в любую секунду, — прошептала Джинни, и её голос дрожал от напряжения. Она слышала, как Амбридж беспокойно ходила по кабинету, как неразборчиво бормотала себе под нос — Я чувствую. — Она никогда не выходит без Филча, — ответила Луна, и в её голосе была та особенная, мечтательная интонация, которая делала её слова одновременно пророческими и бессмысленными. — А Филч сейчас внизу. У него там что-то случилось с его кошкой. — Откуда ты знаешь? — Я видела, — просто ответила Луна. Джинни хотела спросить, что именно она видела, но в этот момент дверь кабинета Амбридж распахнулась, Джини еле успела убрать удлинители ушей. На пороге стояла сама Амбридж, и её розовая шляпка в полумраке коридора казалась, почти зловещей. За её спиной маячили двое слизеринца, и их палочки были наготове. — Я знала, что вы здесь, мисс Уизли, — проворковала Амбридж, и её улыбка была похожа на улыбку кота, который наконец загнал мышь. — И вы, мисс Лавгуд. Вы думали, я не замечу, что за мной следят? Джинни вскочила, выхватив палочку, но было поздно. Члены патруля уже нацелили свои палочки на неё, и заклинания, сорвавшиеся с их кончиков, обездвижили её прежде, чем она успела выкрикнуть хоть слово. Луна, которая не сопротивлялась, спокойно подняла руки, и её лицо оставалось таким же безмятежным, как и раньше. У них забрали палочки. — Отведите их к остальным, — сказала Амбридж, и её голос звенел от удовольствия. — Мне нужно убедиться, что я поймала всех шутников. Через несколько минут Рон и Невилл были схвачены внизу. Рон пытался сопротивляться, но безуспешно. Невилл, бледный как полотно, смотрел на свои пустые ладони, и его губы шевелились, беззвучно произнося какие-то заклинания, которые уже не могли ему помочь. Гермиона, стоявшая у двери Выручай-комнаты, услышала шаги тяжёлые, уверенные, приближающиеся. Она сжала палочку крепче и приготовилась защищаться, но когда из-за угла показалась Амбридж в окружении своих своего Патруля, а за её спиной вели связанных Рона и Невилла, она поняла, что проиграла. Палочка выпала из её ослабевших пальцев, и она, не сопротивляясь, позволила схватить себя. — Почему вы огорчены, мисс Грейнджер? — проворковала Амбридж, подходя ближе. — Неужели думали, что сможете обмануть меня? Где Поттер? — Я не знаю, — ответила Гермиона, и её голос был твёрдым, хотя глаза блестели. — Я просто… стояла здесь. Не вижу причин почему я не могу тут стоять. —Вы точно караулите Поттера, — Амбридж улыбнулась, и её улыбка стала шире. — Думаю скоро он выйдет из той странной двери, и мы все узнаем, что он там делал. Амбридж подошла и попыталась открыть дверь, наставляя палочку перед собой. Она не поддалась, ни физическим, ни магическим ухищрениям. Оставалось только ждать. Они стояли перед дверью Выручай-комнаты, и Гермиона чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она отчаянно надеялась. «Пожалуйста, — думала она, — пожалуйста, не выходи. Останься там. Спрячься. Что бы ты ни делал закончи и не выходи.» Но дверь открылась. *** Элиас вышел из Выручай-комнаты, пошатываясь, но держась прямо. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот, и глаза, обычно светлые и живые, теперь казались тусклыми, как у человека, пережившего что-то очень тяжёлое. Его рука, сжимавшая палочку, дрожала, и эта дрожь была заметна даже в тусклом свете коридора. Он увидел их сразу всех пятерых: Гермиону у двери, бледную; Рона и Невилла чуть поодаль, смотрящих в оба конца коридора; Джинни и Луну, с раскрасневшимися щеками и слезами в глазах. А за их спинами, окружённая отрядом патруля, стояла Амбридж. На лице её играла улыбка широкая, довольная, как у кота, который наконец загнал мышь. Рядом с ней, чуть позади, маячил Филч, потирающий руки, и его глаза блестели от предвкушения. — Поттер, — проворковала Амбридж, и её голос, сладкий, как сироп, прозвучал в тишине как приговор. — И вся ваша шайка. Как мило, что вы собрались все вместе. Это облегчает задачу. Элиас остановился. Его взгляд скользнул по лицам друзей Гермиона смотрела на него с такой тревогой, что у него сжалось сердце; Рон стоял, смотря в пол; Джинни, хоть и была связана, смотрела на него с вызовом, и в её глазах читалась готовность бороться до конца. Луна была спокойна, как всегда. Невилл, бледный и испуганный, дрожал. — Что вам нужно, профессор? — спросил Элиас, и голос его прозвучал устало, но твёрдо. — Что мне нужно? — Амбридж притворно удивилась. — Я арестовываю нарушителей школы, спасаю школу от скверны. Вы что-то прятали в Выручай-комнате, не так ли? Вы что-то там делали. Я хочу знать что. И вы мне скажете. Или, — она обвела взглядом его друзей, и в её глазах мелькнул холодный огонь, — ваши друзья поплатятся за ваше упрямство. Она махнула палочкой, и по команде все члены патруля Амбридж, коими были в основном слизеринцы наставили палочку на Элиаса. Часть подхватили Гермиону, Джинни, Луну, Невилла и Рона, приставив палочки к их спинам. Никто не сопротивлялся слишком внезапно, слишком много врагов. Джинни резко дернувшись, но её тут же скрутили. Элиас медленно подошел и отдал свою палочку, сдаваясь. — Не надо, — сказал Элиас, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Я скажу. Но не здесь. — О, — Амбридж подняла бровь, и её улыбка стала ещё шире, обнажая мелкие, острые зубы. — У вас есть условия? Какая прелесть. Хорошо. Идёмте в мой кабинет. *** Кабинет Амбридж был тесен, как клетка. Стены, увешанные декоративными тарелками с мурлыкающими кошками, давили на психику, создавая ощущение, что они наблюдают за тобой. Слизеринцы выстроились у стен, держа палочки наготове, и их тени, колеблющиеся от света свечей, падали на лица учеников, делая их похожими на узников на допросе. Среди них был и Драко Мафлой, он сверлил спину Элиаса взглядом полным превосходства. Членов ДО поставили перед её столом шестерых, выстроенных в ряд, как солдат перед строевым смотром. Амбридж села в кресло, положила их палочки на столешницу, и её лицо приняло выражение сладкого, терпеливого внимания. — Итак, Поттер. Что вы делали в Выручай-комнате? — Готовил кабинет к занятию по Защите от тёмных искусств, — сказал Элиас, и его голос был ровным, хотя внутри него всё кипело. —Сами знаете, чему нас учат на уроках. — Лжёте, — парировала Амбридж, и её глаза сузились до щёлочек. — Вы что-то прятали. Или искали. Я хочу знать правду. — Вы не поверили правде, — вздохнул он. — Потому что вы явно солгали. Элиас промолчал. Он стоял, выпрямившись, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Но внутри, за этой маской, пульсировала та же ярость, которая двигала им, когда он вонзал клык в крестражи. Он думал о Томе, о том, что он уничтожил две части его души, и о том, что осталось ещё несколько. Он думал о том, как Амбридж, эта жалкая, тщеславная женщина, стояла перед ним и требовала ответов, не понимая, с кем имеет дело. Она была шпионом Тёмного Лорда, и он знал это. И в его голове уже созревал план. — Позовите профессора Снейпа, — сказала Амбридж, потеряв терпение. — У него есть средства, чтобы развязать язык. Снейп пришёл через несколько минут. В чёрной мантии, с непроницаемым лицом, он встал у двери, скрестив руки на груди, и его тень, длинная и тонкая, легла на пол, как чёрная полоса. Амбридж указала на Гарри. — Мне нужна сыворотка правды из ваших запасов, Снейп. Я поймала их планирующих что-то опасное и я хочу знать, что они затевали. Снейп медленно перевёл взгляд на неё. Его лицо не дрогнуло, только бровь чуть приподнялась движение почти незаметное, но Элиас, стоявший прямо перед ним, уловил его. — У меня нет сыворотки правды, — сказал он ледяным тоном, и каждое слово падало, как капля холодной воды. — Последнюю вы истратили в прошлый вторник. — Вы отказываетесь выполнять приказ министерства? — Могу предложить вам медленно действующий яд, — ответил Снейп, и в его голосе сквозил яд, что даже слизеринцы попятились. Его глаза, чёрные и непроницаемые, на мгновение встретились с глазами Элиаса, и в этом взгляде было что-то, что понял только тот, кто умел читать между строк. Элиас, пользуясь заминкой, поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах, скрытых тенью, зажглась искра. Он чуть наклонил голову, будто поправлял воротник, и смотря прямо в глаза профессора подумал: «Отдел тайн, пророчество, Волан-де-Морт.» Снейп моргнул один раз, медленно. Кивнул. И, не говоря ни слова, вышел из кабинета, оставив за собой только шлейф чёрной мантии и запах сушёных трав. Амбридж, оправившись от смущения, злобно уставилась на Гарри. Её лицо, обычно розовое и улыбчивое, теперь было искажено гневом, и её глаза, маленькие и злые, метали молнии. — Ну что ж, — сказала она, и её голос, потерявший сладость, стал резким и ядовитым. — Если профессор Снейп не хочет помогать, я найду другой способ. Вы все пойдете в Министерство. Там разберутся с вами. Она щепоткой летучего пороха зажгла огонь в камине. Зелёное пламя взметнулось, осветив её лицо снизу, придав ему что-то демоническое. Тени, пляшущие на стенах, сделали её похожей на ведьму с картинки из старой книги сказок. — По одному. Прыгаете. Грейнджер, вы первая. Гермиона взглянула на Элиаса. Она смотрела на него с той же верой, что и всегда. Он кивнул едва заметно, одними веками. Она шагнула в камин и исчезла в зелёном пламени, оставив после себя только запах золы. За ней Рон, бросивший на Элиаса короткий, встревоженный взгляд. Джинни, сжавшая губы так, что они побелели. Луна, спокойная, как всегда, будто отправлялась на прогулку. Невилл, который на секунду задержался, но потом, подтолкнутый инквизитором, шагнул в огонь. Последним стоял Элиас. — Ваша очередь, Поттер, — сказала Амбридж, и в её голосе звучало такое торжество, что Элиас почувствовал, как его пальцы сжимаются. Он повернулся к камину, делая вид, что шагает, а после стремительно развернулся и схватил палочки, что лежали на столе. Он прыгнул в камин. Зелёный огонь лизал его ноги, но он не смотрел на него. Одно движение короткое, резкое, как удар хлыста. И на кончике палочки вспыхнул свет не красный, не зелёный, а белый, ослепительный, который на миг заставил всех зажмуриться. — Что вы делаете?! — закричала Амбридж, бросаясь вперёд, и её голос сорвался на визг. Элиас не ответил. Он наколдовал барьер невидимый, но прочный, как каменная стена. Барьер запечатал каминную решётку, сплавил прутья, заблокировал дымоход. Амбридж, добежав до камина, ударилась о невидимую преграду и отлетела назад, сбив с ног одного из инквизиторов. Тарелки на стенах задребезжали, и одна из них, пошатнувшись, упала и разбилась вдребезги. — Не пускаю вас следом, — сказал Элиас, и его голос прозвучал в тишине как выстрел. — В Министерство мы поедем одни. А вы подождёте. Или, может быть, ваш хозяин уже ждёт вас где-то в другом месте? Он не дал ей опомниться. Горсть пороха в огонь, и зелёное пламя охватило его с головой. В последний миг он услышал её крик яростный, бессильный, полный такой ненависти, что стены, казалось, задрожали. И звон разбитой тарелки одной из тех бесчисленных кошачьих тарелок, что украшали её кабинет. А затем темнота, холод и кружение. Вихрь, который нёс его в Министерство, к его друзьям, к его судьбе. К новой битве. Где он не будет пешкой. Ничьей пешкой. Никогда.