пацаны : обсессия

Сейдж стояла у панорамного окна в коридоре 97-го этажа, и её силуэт был неподвижным, почти статуарным. Патриот заметил её, когда выходил из конференц-зала вместе — к сожалению Сейдж — с Кевином. И все же она ждала его. — Патриот, — сказала она, и её голос был ровным, без лишних эмоций, как всегда. — Мне нужно поговорить. Он остановился, внутри него всё ещё пульсирует та самая энергия, которая осталась после собрания, — смесь облегчения и напряжения. Он кивнул, и Сейдж шагнула вперёд, сокращая расстояние между ними до двух шагов. — У меня хорошие новости, — сказала она, и в её голосе мелькнула тень удовлетворения, которую она редко позволяла себе показывать. — Нуар и его команда нашли лабораторию Бутчера и уничтожили все образцы. Остальные члены группы «Пацанов» взяты под стражу и находятся в специальных лагерях, где они не смогут представлять угрозы. Единственный, кому удалось скрыться, — сам Уильям Бутчер. Но без союзников и без вируса он больше не представляет для нас серьёзной опасности. Джон замер. Он чувствовал, как его сердце, которое последние недели билось в каком-то странном, напряжённом ритме, начинает замедляться. Он смотрел на Сейдж, и в его груди разрасталось что-то тёплое, почти забытое — облегчение. Оно поднималось откуда-то из живота, заполняя грудную клетку, расслабляя плечи, заставляя его пальцы, которые всё это время были сжаты в кулаки, медленно разжиматься. — Точно уничтожен? — голос Патриота был неправильно тихим. — Точно, — ответила Сейдж, и в её глазах мелькнула, которую Джон все таки научился уважать. Во всяком случае так казалось Сейдж. Кевин сиял. Он повернулся к Джону, и его рука, лежащая на столе, чуть сдвинулась, касаясь его запястья. — Слышишь? — прошептал он, и в его голосе слышалась такая радость, такая гордость, что Джон почувствовал, как внутри него разливается тепло. — Теперь ты в безопасности. Мы все в безопасности. Джон выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание, пока его лёгкие не защимило. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как его пальцы дрожат, и внутри него разливалось что-то, чего он не чувствовал уже очень давно. — А вакцина? — спросил он, и его голос был тише, чем он планировал. — Что с антидотом? Сейдж чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение: — Мы завершили разработку. Вакцина готова. У нас есть несколько образцов, которые прошли предварительное тестирование. Они работают на суперов. Никаких побочных эффектов. Джон почувствовал, как его колени становятся ватными. Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к стене, и в его груди билось сердце, которое, казалось, только что обрело второе дыхание. Он не мог поверить. Вирус, который убил его отца, который держал его в страхе, который заставлял его просыпаться по ночам в холодном поту, — был уничтожен, а шанс на создание нового смыт вакциной. Схавал, Билли? — Я хочу, чтобы тестирование прошли как минимум десять человек. Если всё будет в порядке — мы начнём вакцинацию всех суперов. Сейдж кивнула и записала что-то в своём телефоее: — Я займусь этим сегодня. Через два дня уже будут все результаты. Джон кивнул, и в его груди разрасталось то самое чувство, которое он не мог назвать. Он повернулся к окну, чувствуя, как его пальцы, лежащие на стекле, дрожат, и внутри него разливалось что-то тёплое, почти незнакомое. Это было облегчение. Настоящее облегчение, которое делало его почти человеческим. — Нужно отпраздновать это! Это большая победа для «Семёрки» и для всего Vought. — предлагает Кевин. Искренне. Ну до чего он славный, аж зубы сводит. Джон улыбнулся ему той самой улыбкой, которую он берег только для Кевина. Но в его груди уже закипало что-то другое. Что-то тёмное, что он не мог контролировать. Он смотрел на Кевина, и в его голове снова всплывала та картина — Кевин, лежащий под Амброзией, его лицо, искажённое от удовольствия, его пальцы, сжимающие её щупальца, его стоны, которые он произносил не только ради него, Джона. Он чувствовал, как его скулы начинают ныть от напряжения, как его пальцы, лежащие на столе, сжимаются в кулаки. — Хорошая мысль. Наконец-то выйду за пределы башни и выступлю перед публикой. Пусть все знают, что мы победили. Я хочу, чтобы они видели меня. Видели... нас. Он повернулся к Кевину и положил руку на его плечо, чувствуя, как его пальцы сжимаются на ткани костюма: — Ты пойдёшь со мной. Кевин улыбнулся, и в его глазах была искренняя щенячья благодарность, которая заставляла Джона чувствовать себя нужным: — Конечно, сэр. Площадь была заполнена людьми. Десятки тысяч лиц, устремлённых вверх, тысячи голосов, скандирующих его имя, и этот звук был для него кислородом — всегда был. Но сегодня этот звук был пронизан чем-то новым, чем-то, что заставляло его улыбаться настоящей улыбкой, а не той, которую он надевал для камер. Он стоял на сцене, и его плащ развевался на ветру, и он чувствовал, как его голос, усиленный динамиками, разносится над площадью, как эти слова — о победе, о безопасности, о будущем — падают в толпу, как семена, которые должны были взрасти в его величие. Толпа заходилась в экстазе. Люди плакали, тянули руки вверх, выкрикивали его имя, и этот звук был для него как наркотик. Он чувствовал, как адреналин, горячий и тягучий, разливается по его венам, как его улыбка становится всё шире, как его пальцы сжимают край трибуны с такой силой, что костяшки белеют. Патриот был жив, силён, непобедим. Его глаза скользили по толпе, и он видел их — лица, устремлённые к нему, улыбки, слезы, восхищение. Но его взгляд всё время возвращался к Кевину, который стоял немного позади, на краю сцены, и смотрел на него с той самой нежностью, которая заставляла его сердце биться быстрее. Кевин улыбался ему, стоит в первых рядах и глядит только на Джона. Он всегда улыбался ему. И сейчас почему-то это было единственное, что имело значение. Но потом Джон заметил её. Молодую женщину в первом ряду, с яркими рыжими волосами, которые горели на солнце, как пламя. Она смотрела на Кевина, и в её глазах было то же выражение, которое Джон привык видеть у себя — желание, смешанное с благоговением. Она шагнула вперёд, проскользнув под ограждение, и её рука, тонкая и настойчивая, коснулась плеча Кевина. — Ты такой классный, — услышал Джон её голос, прорезающийся сквозь шум толпы. — Ты ведь тот самый Пучина, да? Тот, кто всегда рядом с Хоумлендером. Это так круто! Джон замер. Его улыбка не дрогнула — она была слишком отточенной для этого. Его голос продолжал звучать, продолжал нестись над площадью, но его глаза были прикованы к ним. К этой женщине, которая стояла слишком близко к Кевину. К её руке, которая всё ещё касалась его плеча. К улыбке Кевина, которая была направлена на неё. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, липкое, как нефть. Оно начиналось где-то в груди, сжималось, пульсировало, и он не мог его контролировать. Оно заполняло его, вытесняя то тепло, которое он только что чувствовал, вытесняя облегчение, вытесняя всё, кроме одного: Кевин улыбался уже не ему. Он видел, как Кевин наклоняется к этой женщине, как его губы шевелятся, произнося что-то, что она, смеясь, воспринимает как комплимент. Он видел, как её пальцы сжимаются на его плече, и внутри него что-то обрывается. И в его голове всплывает та картина. Кевин, лежащий на полу, его лицо, искажённое от удовольствия. Его пальцы, сжимающие склизкие щупальца Амброзии. Его стоны, которые он произносил не только ради него, Джона. Его глаза, которые были устремлены не только на него. Патриот нутром чувствовал, как его пальцы, сжимающие край трибуны, начинают дрожать; видел, как Кевин смеётся над тем, что сказала эта женщина, и его улыбка была такой же тёплой, как та, которую он дарил ему. Ему хотелось крикнуть: «Не смей! Не смей касаться его! Убери свои блядские ручонки от моего Кевина!» Но он продолжал улыбаться, продолжал говорить, и только его глаза выдавали его. Только они были устремлены на Кевина с такой интенсивностью, что, казалось, вот-вот вспыхнут красным. Несколько раз он сбился во время своей речи и быстро её закончил под оглушительные аплодисменты. Его клыкастенькая улыбка была такой же яркой, как прожекторы, которые освещали сцену. Он спустился с трибуны, и его шаги были быстрыми, почти яростными. Он подошёл к Кевину, и его пальцы сжались на его запястье с такой силой, что Кевин вздрогнул. — Быстро домой, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. — Что? — удивился Кевин. — Но мы только начали, Джон. Я хотел... — Ты пойдёшь со мной, — повторил Джон, и его глаза горели тем самым огнём, который Кевин боялся больше всего. — Сейчас. Он чувствовал на себе взгляды людей, но ему было плевать. Он чувствовал только одно — Кевина, который был рядом, который принадлежал ему, который не должен был принадлежать никому другому. Когда они оказались вдали от чужих глаз Джон прижался к нему, обхватывая его лицо руками, неимоверно желая размножить череп сначала Кевину, а затем его шлюхам. Но борется с главной задачей, с его ядром, которое теперь почему-то вышло из ума от одного имени Подводного суккуба. — Что это сейчас было, Кевин? — спросил он, и его голос был низким, почти шипящим. Он не смотрел на Кевина — он смотрел вперёд, на дорогу, которая уходила в темноту, но его пальцы продолжали сжиматься на его запястье. — Что ты имеешь в виду? — голос Кевина был растерянным, почти испуганным. — Джон, я не понимаю... Я просто стоял там, я ничего не делал. — Ничего не делал? — переспросил Джон, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты стоял там, и она... она касалась тебя. Ты улыбался ей. Ты разговаривал с ней. Ты смеялся над тем, что она говорила. Он повернулся к Кевину, и его глаза — голубые, холодные — были устремлены на него с такой интенсивностью, что Кевин почувствовал, как его тело начинает дрожать. — Джон, она просто фанатка, — сказал Кевин, и его голос был мягким, почти умоляющим. — Я даже не знаю её. Я просто ответил на её вопрос. — Ты позволил ей коснуться тебя, — сказал Джон, и в его голосе было столько боли, что Кевин замер. — Ты позволил ей коснуться тебя, и ты улыбался ей; Кевин открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Джон перебил его. Его голос стал тише, почти шёпотом, но в нём слышалась такая боль, что Кевин почувствовал, как его сердце сжимается в груди. — Я видел, как ты смотришь на неё. Ты смотрел на неё так, как будто она была... как будто она была важна. Как будто она была больше, чем просто фанатка. Как будто она была кем-то, кого ты хотел бы видеть рядом с собой. — Нет же, — перебил его Кевин, и его голос стал твёрже. — Джон, ты не прав. Ты — единственный, кто важен для меня. Единственный. Она просто фанатка. Я не хочу её. Я никогда не хотел никого, кроме тебя. Просто даже мечтать об этом не мог! Он протянул свободную руку и коснулся лица Джона, и его пальцы были тёплыми, почти успокаивающими. Джон вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. — Ты клянёшься? — спросил он, и его голос был тихим, почти сломленным. — Ты клянёшься, что я единственный? — Клянусь, — ответил Кевин, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я никогда не хотел никого, кроме тебя. Я никогда не хочу никого, кроме тебя. Ты — моя жизнь, Джон. Моя единственная жизнь. Джон смотрел на него. Он смотрел в его глаза — тёплые, карие, полные той самой нежности, которую он так любил, — и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, почти успокаивающее. Но в глубине его сознания оставался тот голос, который шептал ему, что Кевин врёт. Что он не может быть единственным. Что есть ещё кто-то, кто занимает его мысли. Кто-то, кто касается его причём уверенее чем сам Патриот. Может более опытный, может более молодой, может более красивый, а может это ебучий морской житель. Кевин та ещё блядь, и видя записи с героназма Джон должен был это понимать. Он не сказал этого вслух. Он просто улыбнулся и прижался губами к его лбу, чувствуя, как его пальцы, всё ещё сжимающие запястье Кевина, начинают расслабляться. — Хорошо, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным. — Прости, я.. Кажется, приревновал. — Тебе не кажется. Но это даже приятно, — Кевин улыбнулся. Они сидели в тишине, чувствуя, как их тела соприкасаются, как их дыхание становится единым. Джон закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. Но в его голове уже зрело что-то тёмное, что-то, что он не мог контролировать. Они вернулись в Башню, и Джон почувствовал, как его тело начинает расслабляться в знакомой обстановке. Он проводил Кевина до его комнаты, и его губы коснулись его губ в долгом, медленном поцелуе. — Спокойной ночи, Джони — Спокойной ночи, Кевин Он лежал неподвижно, впитывая темноту потолка, где плясали отражения городских огней, просачивающиеся сквозь щель в шторах. Дыхание Кевина у его плеча становилось всё глубже, всё ровнее — с каждым выдохом его пальцы, сжимавшие край рубашки Джона, ослабевали, соскальзывали по ткани, оставляя на коже следы тепла, которые медленно остывали на воздухе. Джон считал эти выдохи, как считают удары колокола перед казнью, и ждал, пока веки Кевина перестанут подрагивать, пока его ресницы застынут в неподвижности. Наконец сон сомкнулся над Кевином, и его грудь начала подниматься и опускаться в ровном, мерном ритме. Джон высвободил свою руку из его объятий, и его движения были плавными, текучими, как у тени, которая отделяется от стены. Он поднялся с кровати, и его босые ступни коснулись холодного пола, который, казалось, пульсировал в такт его сердцу. Он натянул джинсы, накинул толстовку с капюшоном, и его пальцы дрожали, когда он затягивал шнурок на поясе. Он не знал, зачем он это делает — его тело двигалось само, как будто им управлял кто-то другой, кто-то, кто не задавал вопросов. Коридоры Башни были пусты. Только тусклый свет аварийного освещения просачивался сквозь стены, отбрасывая длинные, дрожащие тени на пол. Джон шёл быстро, но его шаги были беззвучными — он двигался на автомате, и его тело знало, куда идти, даже когда его разум отказывался признавать это. Вестибюль тонул в полумраке. Празднование почти закончилось — только несколько человек остались у бара, договаривая последние бокалы, и уборщики медленно собирали пустые бутылки. Джон остановился в тени колонны, и его глаза просканировали зал. Он видел их всех — их лица, их улыбки, их движения, которые казались замедленными, как в старом кино. А потом он увидел её. Она стояла у выхода, одна. Её рыжие волосы горели в приглушённом свете, как пламя свечи, которая вот-вот погаснет. Она накидывала пальто, поправляла сумочку на плече, и её движения были неторопливыми, сонными. Она не чувствовала опасности. Она не знала, что за ней наблюдают. Джон смотрел на неё, и в его голове звучал голос — его собственный голос, но чужой, как будто он принадлежал кому-то другому, кто сидел у него внутри и шептал ему на ухо. «Она касалась его. Она улыбалась ему. Она думала, что он может быть её. Она хотела забрать то, что принадлежит тебе». Он шагнул вперёд. Мир вокруг него замедлился — движения людей стали тягучими, как патока, их голоса растянулись в низкий, гудящий звук. Он двигался между ними, и его никто не замечал — только лёгкий ветерок касался их лиц, заставляя волосы колыхаться, но они не оборачивались. Он оказался рядом с ней, и его рука сомкнулась на её плече — нежно, почти ласково. Она не успела даже повернуться. Он перекинул её через плечо, и её тело было лёгким, почти невесомым, как у ребёнка. Она не кричала — она даже не поняла, что произошло. Только тихий, испуганный вздох вырвался из её груди, когда его рука сжала её бедро, прижимая к себе. Он двинулся к выходу. Мир вокруг него всё ещё был замедленным, и он видел, как люди замирают в своих движениях, как их лица застывают в удивлении, когда он проходит мимо. Но они не могли остановить его. Они даже не могли увидеть его. Он вышел на улицу, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий озоном и чем-то ещё, чего он не мог узнать. Он двигался быстро, почти бесшумно, и его шаги были уверенными, как у человека, который знает, куда идёт. Он пересёк парк, и его тени тянулись за ним, как призраки, которые знали, что произойдёт. Он остановился у озера. Вода была чёрной, непроницаемой, и только луна, скрытая за облаками, иногда касалась её поверхности, создавая серебристые дорожки, которые дрожали и таяли, как призраки. Они оказались в парке. Джон знал это место — он часто смотрел на него сверху, из своего пентхауса. Где-то в центре парка было озеро, чёрное, как нефть, отражающее огни города, которые дрожали на его поверхности, как мёртвые звёзды. — Чт.. Что? Где я? — эта вертихвостка замерла и в её глазах мелькнул страх — тот самый, который Джон так любил видеть в последние мгновения жизни своих врагов. — Помог.. — начала она, но её слова застряли в горле, когда его пальцы сомкнулись на её шее. Так ей и надо, наглой разукрашкной сучке... Он чувствовал, как её пульс бьётся под его пальцами — быстрый, испуганный, как у пойманной птицы. Он сжимал её горло, и она не могла дышать. Её руки пытались схватить его за запястья, но его хватка была железной, и он чувствовал, как её тело начинает дрожать, как её дыхание становится прерывистым. А затем — хруст. Сухой, отчётливый звук, который разнёсся по ночному воздуху, как выстрел. Её тело обмякло, и он подхватил её, чувствуя, как её голова безвольно падает на его плечо, как её волосы касаются его лица, как её дыхание замирает навсегда. Он стоял неподвижно, глядя на её лицо — спокойное, почти умиротворённое, как будто она просто спала. Его пальцы всё ещё сжимали её шею, и он чувствовал, как тепло уходит из её тела, как оно становится холодным, чужим, как вещь, которая перестала быть живой. Он подошёл к краю озера, и его дыхание было ровным, почти спокойным. Он разжал пальцы, и тело скользнуло в воду с глухим всплеском, который разнёсся над озером, как стон. Вода сомкнулась над ним, поглотив его в своей тёмной глубине, и Джон стоял на берегу, глядя на то место, где она исчезла. Облегчение разлилось по его венам, медленное и тягучее, как нефть. Оно проникало в каждую клетку его тела, расслабляя мышцы, успокаивая дыхание. Он чувствовал, как напряжение, которое сжимало его грудь, начинает отпускать, как его пальцы перестают дрожать. Он сделал это. Он защитил то, что принадлежало ему. Но затем он увидел рыб. Они появились из темноты, как тени, которые обрели форму. Их чешуя блестела в лунном свете, и они кружили вокруг тела, которое медленно опускалось на дно. Они были большими, с тёмными, немигающими глазами, которые смотрели на него так, будто знали его тайны. Они скользили в воде, и их движения были плавными, почти танцующими, как будто они праздновали его падение. Джон замер. Он смотрел на них, и в его голове всплывали образы: Кевин, стоящий у аквариума, его пальцы, касающиеся стекла, его голос, который шептал что-то на их языке — языке, который Джон никогда не поймёт. Кевин и Амброзия. Кевин и другие рыбы. Кевин, который называл их красивыми, который касался их так же, как касался его, Джона. Сколько их было? Сколько рыб он называл красивыми? Сколько тварей он касался так же, как касался его? Сколько раз он отдавал им то, что должно было принадлежать только ему, Джону? Он чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, как его челюсть напрягается, как в груди разгорается огонь — чёрный, липкий, который не знал пощады. Он смотрел на рыб, которые кружили под водой, и ему казалось, что они смеются над ним, что они знают, что он никогда не станет единственным. В его голове вспыхнула мысль — дикая, безумная, неконтролируемая: залить всё это чёрное озеро бензином, поджечь его, сжечь дотла вместе с этими тварями, вместе с их немигающими глазами, вместе с тем, что они знали о Кевине больше, чем он. Он представил, как пламя пожирает воду, как рыбы корчатся в агонии, как их чешуя обугливается и превращается в пепел. Он хотел этого. Он хотел уничтожить всё, что напоминало ему о том, что Кевин принадлежал не только ему. Но он остановил себя. Его рука — его собственная рука — сжалась в кулак, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладонь, оставляя на коже красные полумесяцы. Он не знал, что его остановило. Джон резко повернулся и пошёл обратно. Его шаги были быстрыми, почти бесшумными, и он чувствовал, как ночной воздух касается его лица, как он остывает его кожу, как он заставляет его дрожать. Он вернулся в пентхаус, и его движения были беззвучными. Он подошёл к кровати, где спал Кевин, и его дыхание было ровным, спокойным. Он лёг рядом с ним, и его рука обвила его талию, притягивая к себе. Кевин пошевелился, но не проснулся, и его голова упала на грудь Джона. Джон закрыл глаза, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его тело начинает расслабляться. Он втянул запах его волос — шампунь, который он использовал, и что-то своё, родное, тёплое, и почувствовал, как напряжение начинает отпускать его. Но внутри него оставалась та тень, которая тянула его вниз, в ту самую глубину, где плавали рыбы, где жила Амброзия, где Кевин был не только его. Он сжимал его в объятиях и слушал, как его сердце бьётся ровно, спокойно, и думал о том, что он сделает всё, чтобы сохранить это. Всё. *** Столовая для сотрудников «Семёрки» находилась на 95-м этаже — огромное помещение с панорамными окнами, где Нью-Йорк расстилался под ногами, как карта, которую можно перерисовать одним движением. Здесь пахло дорогим кофе, свежей выпечкой и тем особым запахом власти, который въедается в обивку кресел и занавески, не выветриваясь годами. Кевин сидел за отдельным столиком у окна, откинувшись на спинку кресла, и чувствовал себя почти по-королевски. Напротив него, в своей неизменной маске, сидел Нуар, который смотрел на него так, будто видел впервые. Кевин знал этот взгляд — он означал, что Нуар заметил перемены. И ему они нравились. — Ты прямо светишься, — сказал Нуар, и его голос был приглушённым, но в нём слышалась лёгкая насмешка. — Если электричество вырубят, тебя позову. Кевин ухмыльнулся, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. В его жестах появилась та самая уверенность, которую он раньше только имитировал, надеясь, что никто не заметит подделки. — Ты просто завидуешь, что я теперь в фаворе, а ты всё в своей маске сидишь. — Скажешь тоже, — Нуар покачал головой, но в его голосе было тепло. — Я за тебя рад, правда. Но, бро, ты видел, как твой Патриот смотрел на ту рыжую, когда она с тобой заговорила? Кевин поморщился, вспоминая тот момент — как Джон стоял на сцене, улыбался своей идеальной улыбкой, а его глаза в этот момент были устремлены на Кевина с такой интенсивностью, что у того мурашки бежали по спине. Не от страха, от странного, почти болезненного ощущения, что он — единственная точка фокуса в этом мире. — Ну, он немного ревнивый, — сказал Кевин, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Просто... переживает, что все хотят меня отбить. Не удивительно, к слову, ты меня видел? Нуар прыснул, и это был звук, который Кевин редко слышал от него: — Тигр, тигр, кто бы спорил — соглашается Нуар, но после голос становится менее веселым, — Но если бы та рыжая подошла к тебе ещё раз, он бы её… Он не договорил, просто провёл пальцем по горлу, изображая нож. Кевин рассмеялся, но смех вышел слегка натянутым. Он знал, что Нуар шутит, но в глубине души знал, что в этой шутке была доля правды, которая заставляла его чувствовать себя одновременно и защищённым, и испуганным. — Ну-у, если бы он это сделал, — сказал Кевин, стараясь перевести всё в шутку, — я бы лично попросил его оставить свидетелей. Чтоб знали, что со мной шутки плохи. Нуар хмыкнул: — Ты же у нас теперь важная шишка. Второй член Семёрки. Прямо негласно, а все знают. Даже Зажигалка рот открыть боится, а раньше она тебя строем посылала. Кевин усмехнулся, вспоминая, как Зажигалка вчера смотрела на него, когда он дал ей задание на съёмки, которые она должна была выполнить. Она хотела возразить, даже рот открыла, но потом передумала. Как же было ахуенно! Кевин видел, как ей было трудно это сделать, как в ней боролись два желания — остаться на плаву и показать ему, кто здесь главный. Она выбрала первое, и это было маленькой победой, которую Кевин чувствовал на вкус, как глоток дорогого вина. — Она просто поняла своё место, — сказал Кевин, и его голос был почти ленивым. — А Эшли… она, кажется, вообще готова на всё, лишь бы я не портил её жизнь. Она вообще... боится всех, кто может влиять на её карьеру. Пусть знает, что я могу быть этим кем-то. Нуар хмыкнул, и это был звук, который можно было бы назвать одобрением. — Ты стал другим, Кевин. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Кевин посмотрел на своего друга, и в его груди разлилось что-то тёплое, почти незнакомое. Он не знал, как объяснить Нуару, что это не он изменился — это изменился мир вокруг него. Или, может быть, это желание, которое он загадал, было настолько сильным, что оно изменило не только Патриота, но и его самого. И когда официант принёс ему ланч — аккуратно упакованный в коробку с логотипом Войт, — Кевин почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Это от Патриота, — сказал официант, и его голос был почтительным. — Он просил передать вам это лично и пожелать приятного аппетита. Кевин взял коробку, чувствуя, как тепло разливается по его телу. Он знал, что Джон иногда заботится о нём таким образом — оставляет записки, присылает еду, напоминает о себе даже на расстоянии. Это было странно, но приятно. Это напоминало ему о том, что он — избранный. Что он — единственный, о ком Патриот думает. — Не, ну он всё-таки романтик, — сказал Нуар, и его голос был ироничным. — Прямо как в старых фильмах, где герой приносит героине завтрак в постель. Кевин открыл коробку, и внутри лежал бутерброд — аккуратно собранный, с соусом унаги, который Кевин любил, и какой-то мясной пастой, которую он пробовал впервые. Аромат был удивительным — насыщенным, почти сладковатым, и Кевин почувствовал, как его слюнки текут. Он взял бутерброд и откусил кусок. Вкус был странным. Непривычным. Он чувствовал сладость унаги, которая смешивалась с чем-то мясным, почти пикантным, но в этом был какой-то привкус, который Кевин не мог распознать. Он продолжал жевать, чувствуя, как еда заполняет его рот, как она скользит по горлу, как она оставляет после себя странное, почти металлическое послевкусие. — Как тебе? — спросил Нуар, глядя на него. — Вкусно, — сказал Кевин, но его голос был неуверенным. — Странно, но вкусно. Не знаю, что это за паста, но… Он доел бутерброд и начал искать салфетку, чтобы вытереть руки, но его пальцы наткнулись на что-то твёрдое на дне коробки. Маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. Кевин развернул его, и его сердце остановилось на мгновение. На бумаге было написано: «Как тебе Амброзия?» Кевин смотрел на эти слова, и они не укладывались в его голове. Осознание пришло мгновенно. Он почувствовал, как его желудок сжимается, как тошнота подкатывает к горлу. Он хотел что-то сказать, но его рот открылся, и вместо слов из него вырвался звук — низкий, утробный звук, который он не мог контролировать. Он наклонился вперёд, и его вырвало прямо в мусорное ведро, которое стояло рядом со столиком. Нуар смотрел на него, и его маска не могла скрыть его растерянности: — Бро, ты чего? Ты в порядке? Кевин не мог ответить. Он сидел, согнувшись, чувствуя, как его тело сотрясается от спазмов, как его глаза слезятся, как его пальцы сжимают край стола так, что костяшки белеют. Он слышал, как Нуар двигается, как он поднимает бумажку, как он читает её. — «Как тебе Амброзия?» — перечитал Нуар вслух, и в его голосе слышалась смесь удивления и недоумения. — Что это? Кевин? — Это мем, — перебил его Кевин, и его голос был хриплым. — Это мем. Кевин вытер рот рукой, чувствуя, как его руки дрожат. Он не смотрел на Нуара. Он смотрел на бумажку, которая лежала на столе, и в его голове пульсировала одна мысль: Эта паста не может быть Амброзией... — Мем, — повторил Нуар, и в его голосе слышалось недоверие. — Выглядит несмешно. Ты прям позеленел. Кевин заставил себя улыбнуться, и его улыбка была кривой, почти болезненной: — Нет, правда, мем.. Ты не понял. Нуар смотрел на него, и Кевин знал, что он видит правду. Его друг всегда видел правду. Но он не сказал этого вслух. Он просто положил бумажку на стол и отодвинул её подальше, как будто хотел избавиться от неё. *** Лифт поднимался слишком медленно. Кевин стоял перед дверями, и его отражение в полированной стали смотрело на него с испуганными глазами, которые он пытался спрятать за нарочито твёрдым выражением лица. Губы шевелились, повторяя заученные фразы, как мантру, которая должна была защитить его от того, что ждало наверху. — Ты не имел права, — шептал он, и его голос дрожал, но он заставлял себя говорить увереннее. — Это было неправильно. Ты меня расстроил. Ты не должен был так поступать. Он смотрел на своё отражение, пытаясь увидеть в нём того самого Кевина, который теперь второй член Семёрки, который может позволить себе указывать Патриоту на ошибки. Но отражение не слушалось — оно смотрело на него с тем же страхом, который он чувствовал в груди, как живую тварь, что вцепилась в его сердце и не отпускала. «Дебил, я же вижу, что ты его до усрачки боишься». Голос А-Трейна всплыл из памяти, как пузырь воздуха из глубины. Мёртвого А-Трейна. Того, кто видел правду. Кевин помотал головой, пытаясь стряхнуть это воспоминание, как собака стряхивает воду после дождя. Нет, он не боится. Он любит. Он любит своего нестабильного, опасного партнёра. И он скажет ему правду. Он должен сказать ему правду. Он… Он ударил кулаком по двери лифта, и звук разнёсся по кабине глухим эхом. Сталь звякнула, отражая его боль, и Кевин замер, глядя на своё отражение, которое теперь смотрело на него с той же растерянностью, что и он сам. — Я скажу ему, — прошептал он, и его голос был тихим, почти сломленным. — Я скажу. Двери открылись. Пентхаус встретил его ярким светом и запахом праздника. Воздух был наполнен ароматами дорогой еды и цветов, а по комнате были развешаны шарики — золотые и синие, мерцающие в свете люстр, как маленькие звёзды. На столе, накрытом белой скатертью, стояли тарелки с закусками, бутылка шампанского в ведёрке со льдом и ваза с живыми розами. Конфетти лежало на полу, как разноцветный ковёр, и в центре всего этого, с распростёртыми объятиями, стоял Джон. — Моя рыбка! — воскликнул он, и его лицо сияло такой искренней радостью, такой детской радостью, что Кевин на мгновение забыл, зачем он пришёл. — Я так рад тебя видеть! Кевин остановился в дверях. Его ноги приросли к полу, а слова, которые он репетировал в лифте, застряли в горле, как кость. Он смотрел на Джона, на его улыбку, на его глаза, в которых горел тёплый свет, и чувствовал, как его уверенность тает, как снег под весенним солнцем. — Ты… — начал он, запинаясь. — Ты не должен был… Он сделал шаг вперёд, и его ноги дрожали. Он чувствовал, как пот стекает по позвоночнику, как его руки сжимаются в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Это… ты плохо поступил. Ты меня очень расстроил. Ты в курсе? Джон замер. Его улыбка, такая широкая и искренняя, медленно сползла с лица, уступая место недоумению. Он наклонил голову набок, как птица, которая не понимает, почему её клетку открыли. — Что? — переспросил он, и в его голосе слышалась искренняя растерянность. — О чём ты, Кевин? Кевин почувковал, как его сердце начинает колотиться быстрее. Он не понимал, что происходит. Джон выглядел так, будто не имел никакого понятия, о чём он говорит. Как будто эта записка, этот бутерброд — всё это было не от него или у Кевина разыгралось воображение. — Нельзя было делать из Амброзии бутерброд! — собравшись с духом выкрикнул Кевин. Джон моргнул. Его лицо было таким искренним, таким обеспокоенным, что Кевин почти поверил ему: — Но я не посылал тебе никакого бутерброда. Я даже не знаю, о чём ты говоришь... Кевин стоял, чувствуя, как земля уходит из-под его ног. Он хотел уйти. Он хотел развернуться и выбежать из этого пентхауса, который вдруг стал казаться ему ловушкой. Но его ноги не слушались. Он просто стоял, глядя на Джона, и чувствовал, как его тело начинает дрожать. — Это уже ни в какие рамки, — сказал он, и его голос был почти неслышным. — Я не могу… Он уже повернулся к двери, когда Джон шагнул вперёд. Его лицо мгновенно изменилось — исчезла растерянность, уступив место чему-то другому, тёплому, почти умоляющему. Он протянул руку, и его пальцы коснулись плеча Кевина, мягко, почти невесомо. — Кевин.. — сказал он, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Конечно, ты правда.. я не буду так делать. Никаких бутербродов с Амброзией. Я понял. Я всё понял. Прости меня, рыбка. Он снова улыбнулся, и эта улыбка была такой ослепительной, что Кевин почувствовал, как его тело начинает расслабляться. Джон подошёл ближе, и его рука опустилась на плечо Кевина, притягивая его к себе. — Через пару часов придут твои друзья, — продолжил Джон, и его голос стал почти восторженным. — Мы устроим праздник! Отметим твоё повышение! Давай забудем этот казус, а? Он указал на стол, на шарики, на конфетти, которые мерцали в свете ламп, как разноцветные слёзы. И Кевин смотрел на это всё, на этого человека, который только что был готов уничтожить его, а теперь стоял здесь, с шариками и конфетти, и звал его на вечеринку. И Кевин понял, что у него нет выбора. Он может уйти, но тогда всё, что он построил, рухнет. Он может остаться, и тогда он будет продолжать жить в этом странном, пугающем мире, где его партнёр — тот, кто одновременно боготворит его и готов уничтожить. Он сделал шаг вперёд, и его рука сама собой потянулась к Джону. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются на его плече, как его тело прижимается к его телу, как его голова опускается на его грудь. *** Вечеринка началась с того, что Кевин не узнал пентхаус. Вместо стерильной белизны и холодного мрамора, к которым он привык, комнату заполнил тёплый, приглушённый свет от гирлянд, которые Джон повесил собственноручно — криво, но старательно. На столе, вместо привычных закусок от поваров Войт, стояли тарелки с домашней едой — пирожки с мясом, овощная нарезка, сырное ассорти, и всё это было приготовлено Джоном. Кевин проверял — это был не обман, не иллюзия, а настоящая, чуть подгоревшая выпечка, от которой пахло домом. На полу валялись подушки, на диване — мягкие пледы, и музыка играла не классическая, а та, которую Кевин любил слушать по вечерам, когда никто не видел. Но самым удивительным был сам Джон. Он стоял в центре комнаты в рубашке Кевина — светло-голубой, немного тесноватой в плечах, с расстегнутой верхней пуговицей. Его волосы, обычно уложенные до последнего миллиметра, были растрёпаны, как у человека, который только что встал с дивана. У него не было ни улыбки Патриота, ни стальной выправки — он улыбался мягко, почти робко, когда открывал дверь первым гостям. — Заходите! — сказал он, и его голос был почти мальчишеским. — Я как раз достал вино. Не пью, но для вас держу. Нуар замер в дверях, и даже сквозь его маску чувствовалось удивление. Сейдж подняла бровь — та самая, которая означала, что она не знает, смотреть ли на это как на аномалию, или как на катастрофу. Зажигалка, проскользнувшая за ними, сжала губы, но промолчала — на её лице читалась ревность, смешанная с завистью. — Ты приготовил еду? — спросил Нуар, и в его голосе слышалось недоверие. — Ну-у, да. — ответил Джон, и его глаза засветились гордостью. — Конечно, не уровень поворов войт, но вы будете пьяны, так что.. Рассчитываю на ваши пониженные стандарты. Кевин стоял в стороне, наблюдая за этой картиной, и внутри него разливалось странное, почти забытое чувство — спокойствие. Он почти поверил, что инцидент с бутербродом был разовым. Что это была случайность, которую Джон сам не осознал. Что его партнёр, этот хаотичный, непредсказуемый, но бесконечно очаровательный человек, просто пытается быть нормальным. — Он сам готовил? — прошептала Сейдж, подходя к Кевину. — Это вообще не похоже на Патриота, которого я знаю. — А может быть, ты его просто не знаешь, — ответил Кевин, и его голос звучал увереннее, чем он чувствовал. — Он умеет удивлять... Сейдж смотрела на него, и в её взгляде была смесь сомнения и интереса, но она ничего не сказала. Она знала, что здесь не всё так просто, но её аналитический ум уже зафиксировал аномалию и ждал, когда она проявится. Вечеринка была почти идеальной. Они пили вино, ели пирожки, смеялись над дурацкими историями, которые рассказывал Нуар — он оказался удивительно хорошим рассказчиком, когда выпивал. Зажигалка, изначально напряжённая, постепенно расслабилась и даже улыбнулась, когда Нуар пошутил о её способностях. И Джон был везде — он подливал напитки, разносил закуски, улыбался каждому гостю, как будто его мир действительно был наполнен только радостью. — А давайте сыграем в фанты! — вдруг предложила Зажигалка, и её голос был звонким от алкоголя. — Я принесла карточки! Кевин посмотрел на неё, и внутри него мелькнула тень тревоги — идея казалась слишком простой, чтобы быть безопасной. Но все закивали, и Джон, сидевший рядом с ним, сжал его руку: — Давай, рыбка. Это будет весело! Кевин вздохнул и кивнул. Он не хотел портить настроение. Первый ход был у Зажигалки. Она вытащила карточку, прочитала задание и засмеялась: — О, лёгкое! «Сделай комплимент самому некрасивому человеку в комнате». Она повернулась к Нуару и с улыбкой сказала: — Нуар, твоя маска шикарна! Никогда ее не снимай! Все засмеялись — даже Нуар, который изобразил, что обиделся. Это было безобидное, игривое начало. Следующей была Сейдж. Она вытащила карточку и, даже не глядя на неё, ответила: — «Спой песню за столом». Я пас. Я лучше скажу тост. — Она подняла бокал: — За то, чтобы мы не слишком часто видели друг друга. Её сарказм был встречен смехом, и она поставила бокал, не прикасаясь к нему. Потом выпала очередь Кевина. Он протянул руку, и его пальцы дрожали, когда он вытаскивал карточку. Он прочитал её и почувствовал, как его сердце пропустило удар: «Чмокни своего соседа». Он поднял глаза. Соседом справа была Сейдж. Она смотрела на него с лёгкой насмешкой: — Даже не знаю. Изрядно пьяный народ начал их подбадривать. Это был глупый, невинный фант. Что такого? Правда? Кевин уже наклонился к ней, когда почувствовал, как его стул резко отодвигается вместе с ним подальше от лица Сейдж. Он обернулся и увидел Джона, который через секунду уже переместился между ним и Сейдж, отодвинув и её стул в сторону. Сейдж замутило от суперскорости, применённой Патриотом и порции алкоголя, но это мало кого волновало. — Я думаю, лучше я, — сказал Джон, и его голос был мягким, почти ласковым. Кевин почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Кевин чувствовал, как его руки дрожат, когда он наклонялся к Джону. Он чмокнул его в губы — коротко, почти невесомо, — но Джон поймал его за затылок и углубил поцелуй на мгновение дольше, чем нужно. Когда он отпустил Кевина, его улыбка была ослепительной: — Спасибо, рыбка моя. Кевин покраснел, чувствуя на себе взгляды остальных. — Хорошо-о, — сказал Джон, и его голос был громче, чем нужно. — Чей следующий ход? Мой? Он вытащил карточку, прочитал задание, и его лицо не изменилось. Он улыбался всё той же тёплой улыбкой, но в воздухе повисла странная, напряжённая тишина, которая не соответствовала его весёлому тону. — Итак: «Расскажи факт про одного из игроков», — прочитал он, и его голос был мягким, почти вкрадчивым. — «А все должны угадать, о ком речь». Его пальцы сжали карточку, и он посмотрел на неё так, как будто она была не просто бумагой, а ключом к чему-то запретному. Он оглядел собравшихся, будто думал, кого загадать. Будто собирался с мыслями заново. — Я знаю одного человека. — начал Джон, мило улыбнувшись слушателям. — Он всегда носит маску. Не такую, как у тебя, Нуар.. Другую. Он надевает её каждый день, когда просыпается. Маску "славного парня". Он думает, что никто не видит её, но она трещит по швам. Он замолчал, и его взгляд стал расфокусированным, как будто он смотрел не на них, а сквозь них, в какую-то другую реальность, где тени были плотнее, чем свет. — Он играет в игры, которые не понимает. Он думает, что это весело — управлять тем, что не поддаётся управлению. Он думает, что он умнее всех. Но он просто слепой. Он не видит, что его игрушки оживают. Он не видит, что они начинают дышать. Он не видит, что они смотрят на него в ответ. Кевин почувствовал, как по его спине пробегает холодок. — Ох-оу.. Патриот, ты кажется разошёлся. Это же не прожарка. — мягко заметил Кевин. — Почему же! Неужели ты уже угадал, о ком я? — Патриот нервно гортанно посмеивается, будто вот-вот случится нервный срыв, но тело сдерживает его. Кевин замолчал, откровенно растерявшись. Команда суперов медленно переглядывается между собой. — Тогда ещё-ë подсказку: Я говорю о том, кто живёт в страхе, — ответил Джон, и его голос стал тише, почти заговорщицким. — Я говорю о том, кто боится, что его тень может отделиться от него и начать жить своей жизнью.. Он поднял глаза, и Кевин почувствовал, как его сердце пропускает удар. Взгляд Джона был устремлён на него, и в нём было что-то, чего Кевин никогда не видел раньше. Не любовь. Не гнев. Пустоту. Такую глубокую, такую холодную, что он почувствовал, как его тело начинает дрожать. — Ну.. Наверное это не я. — будто пытаясь разрядить обстановку, тихо сказал Нуар Джон не ответил. Его пальцы сжали бутылку вина, которая стояла на столе перед ним. Он смотрел на неё, как будто видел в ней нечто большее, чем просто стеко. — Ну да, гений, это кто-то из нас, — отозвалась Сейдж, и её голос был ровным, почти успокаивающим. — Мы просто играем.. Джон улыбнулся, и эта улыбка была кривой, почти болезненной. Его пальцы сжали горлышко бутылки с такой силой, что Кевин увидел, как его костяшки побелели. — О, нет, это не игра, — сказал он, и его голос был низким, почти шипящим. — Это не игра, сука. Его тело напряглось, и он замер на мгновение, как будто внутри него шла борьба, которую никто не мог увидеть. Его глаза расширились, и в них мелькнул страх — чистый, животный страх, который Кевин никогда не видел на его лице. — Это не я! — закричал Джон, и его голос сорвался на хрип. — Это не я! Его рука метнулась вверх, и бутылка ударила его по лицу. Звук был глухим, мокрым, и он разнёсся по комнате, как выстрел. Стекло треснуло, но не разбилось — бутылка была слишком крепкой, чтобы разбить её с одного удара. Но он ударил снова. И снова. Лицо искажалось от боли, но он не останавливался. Кровь хлынула из его носа, из рассечённой губы, из раны над бровью, и она смешалась с шампанским, которое разливалось по его лицу. Кевин вскочил. Его руки дрожали, когда он пытался схватить Джона за запястье, остановить его, но тот был слишком силён. Его тело двигалось с той же нечеловеческой силой, которая позволяла ему уничтожать врагов, и Кевин чувствовал, как его пальцы скользят по его руке, не в силах удержать её. — Патриот! — закричал он, и его голос был полон паники. — Джон, остановись! Но Джон не слышал его. Он продолжал бить себя бутылкой по лицу, и его крики становились всё громче, всё отчаяннее, все ненавистнее, будто бьет паразита, настоящего врага, который поедает его тело. Кровь заливала его глаза, и он не мог их открыть. — О, Боже, хватит! — закричала Зажигалка, и она бросилась к нему, пытаясь вырвать бутылку из его рук. Но Джон оттолкнул её с такой силой, что она отлетела к стене, ударившись о неё с глухим стуком. Она застонала, но не встала. Нуар подскочил к нему, хоть его маска была непроницаемой, но его руки дрожали, когда он пытался схватить Джона за плечи. Сейдж стояла в стороне, и её лицо было бледным, как мел: — Пиздец. Врачей войт нужно сюда.. Кевин вместе с Нуаром попытались вырвать бутылку у обессиленного Патриота. Та выпала из его пальцев и покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. — Это не я, — прошептал Джон едва слышимо. — Это не... Кевин упал на колени рядом с ним. Его руки обвили его плечи, и он прижал его к себе, чувствуя, как его тело дрожит, как его дыхание прерывисто, как его кровь заливает его собственную рубашку. Он не знал, что делать. Он не знал, как остановить это. — Всё хорошо, — прошептал он, и его голос был тихим, почти успокаивающим. — Всё хорошо. Джон смотрел на него, и в его глазах была такая пустота, что Кевин почувствовал, как его сердце сжимается в груди. Кевин прижал его к себе, чувствуя, как его тело продолжает дрожать, как его кровь заливает его руки. Он слышал, как Нуар вызывает скорую, как Зажигалка стонет у стены, как Сейдж говорит что-то. Но Кевин не слышал никого. Он слышал только дыхание Джона, которое становилось всё тише, всё спокойнее; чувствовал только его тело, которое постепенно расслаблялось в его руках. *** Ночь была тихой и холодной. Огни Манхэттена мерцали где-то внизу, как далёкие, равнодушные звёзды, и ветер, просачивающийся сквозь стекло, касался лица Кевина, заставляя его вздрагивать. Он стоял на балконе, прислонившись спиной к холодной стене, и его пальцы, всё ещё помнящие тепло чужой крови, сжимали телефон. В комнате было темно. Только тусклый свет от ночника просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, и Кевин слышал, как Джон дышит — глубоко, ровно, как человек, который, наконец, нашёл покой в своих кошмарах. Он спал. Он всегда спал так доверчиво, так беззащитно, как будто знал, что Кевин будет охранять его. Кевин поднёс телефон к уху и набрал номер, который он помнил наизусть — тот самый, который дала ему Сейдж, когда они искали Хранителя. Гудки были длинными, тягучими, как вода, которая стекает по стене в старом доме. Он почти надеялся, что никто не ответит. Но Хранитель ответил. — Да, — сказал он, и его голос был сухим, как шорох старой бумаги. — Я знал, что ты позвонишь. Кевин сглотнул. Его пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Я хочу изменить желание, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я не знал, что оно приведёт к этому. Я не хотел, чтобы он стал таким. Я хочу, чтобы оно исчезло. Я хочу, чтобы он был свободен. Он замолчал, чувствуя, как его голос срывается. Он смотрел на город, который расстилался под ним, и ему казалось, что он смотрит в бездну. — Ты хотел, чтобы он любил тебя больше всего на свете, — сказал Хранитель, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка. — Чтобы был от тебя без ума... Ты получил то, что хотел. — Но я не хотел, чтобы он стал таким! — выкрикнул Кевин, и его голос сорвался на шёпот. — Я не хотел, чтобы он страдал. Я... Он не договорил. Он слышал, как на проводе кто-то застонал — тихо, почти неслышно. Джон? Его голос... Но не тот, который Кевин привык слышать. Другой. Сломленный. Запертый. Он звучал так, будто доносился из-за толстой стены, из другой комнаты, из другого мира. И в этом звуке была такая боль, такое отчаяние, что у Кевина перехватило дыхание. Он замер. Но Джон спал. Кевин видел его через стеклянную дверь — его тело было неподвижным, его дыхание — ровным. Но крик продолжался. Он доносился откуда-то из глубины трубки. — Ты хочешь отменить желание? — спросил Хранитель, и его голос был ровным, почти скучающим. Кевин почувствовал, как его ноги подкашиваются. Он прислонился к перилам балкона, чувствуя, как холодный металл впивается в его ладони. — Я не... — Он замолчал. Внутри него шла борьба — та самая борьба, которую он чувствовал каждый раз, когда смотрел на Джона. Он знал, что если желание исчезнет, Джон перестанет его любить. Он выбросит его из своего сердца, будет брезговать даже за одним столом сидеть, если вообще оставит в живых. Он не будет разбираться, что Кевин хотел как лучше. Для него это будет просто предательство. И Кевин потеряет всё. Кевин смотрел на спящего Джона, на его лицо, которое было таким спокойным, таким беззащитным. Он знал, что если он скажет «да», всё изменится. Он потеряет его. Он потеряет всё, что построил. И все же Кевин решается. — Да, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я хочу отменить его. Хранитель замолчал. Наступила тишина — такая глубокая, что Кевин слышал, как его сердце бьётся где-то в горле. — Увы, но ты не можешь, — сказал Хранитель, и его голос был сухим, как шорох старой бумаги. — Только другой человек может загадать новое желание, сломав новую палочку. Но... я не делаю их по запросу каждого дурака, который не умеет читать правила. Кевин замер. Его дыхание остановилось на мгновение, и он почувствовал, как его тело начинает дрожать от гнева. Старый тупой мудак.. Он издевается?! — Есть другой способ? — спросил он, едва сдерживая себя, — не через желание. Хранитель рассмеялся — сухо, как будто он знал что-то, что Кевин не мог понять. — Убей себя. Тогда желание пропадет вместе с тобой. Кевин замер. Он смотрел на город, который расстилался под ним, на огни, которые мерцали в темноте, и ему казалось, что он смотрит в пропасть, которая ждала его. Он слышал, как крик настоящего Джона становится всё тише, всё слабее, как будто он теряет силы. И он знал, что если он ничего не сделает, этот крик замолчит навсегда. Кевин не был уверен хорошо это или плохо. Он швырнул телефон на бетонный пол. Пластик разбился с глухим звуком, и Кевин стоял, глядя на осколки, разбросанные у его ног. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его руки сжимаются в кулаки, как его дыхание становится тяжёлым, прерывистым. — Кевин? Голос Джона был тихим, почти сонным. Кевин обернулся и увидел его, стоящего в дверях балкона. Его лицо было бледным, на нём ещё остались следы от ударов, но его глаза были тёплыми, мягкими. Он выглядел как человек, который только что проснулся от хорошего сна. — С кем ты там ругался? — спросил он, зевая. Кевин стоял, чувствуя, как его тело начинает дрожать. Он не знал, что сказать. Он не знал, как объяснить то, что он сделал. — Да спамят.., — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Надоели. Джон улыбнулся, и его улыбка была тёплой, как солнце. Он шагнул вперёд и обнял Кевина, прижимая его к своей груди, и его голос был тихим, почти шелестящим, как ветер, который проносится через пустую комнату: — Ну-ну, мой бедный Кевин, забудь о них. О всех, кто тебя обижает.. — ласково шепчет Патриот, — Главное, что ты здесь.. Я так рад этому, правда. Кевин закрыл глаза, чувствуя, как его тело начинает расслабляться. Он чувствовал, как его руки обвивают талию Джона, как его голова опускается на его плечо, как его дыхание становится ровным. — Я тоже рад, что я здесь, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я тоже. Он стоял, прижимаясь к Джону, и чувствовал, как его тело дрожит. Но внутри него оставалась та тень — та самая тень, которая тянула его вниз, в глубину, где плавал настоящий Джон, запертый в собственном теле, и кричал о помощи, которую никто не мог ему дать.