пацаны : обсессия

Ночь стояла плотная, как смола. Прожекторы резали небо белыми копьями, и каждый луч вырывал из темноты очередной кусок ада: жёлтые костюмы лаборантов, силуэты спецназа, чёрный пластиковый мешок на каталке, который лежал посреди двора «Teenage Kix» — будто гигантская гусеница, готовая вот-вот лопнуть. Запах озона, горелого пластика и смерти висел в воздухе, оседая на языке липким привкусом. Где-то у ворот гудел генератор — мерно, утробно, как больное сердце. Хоумлендер стоял у каталки. Его плащ, всегда безупречный, теперь был в пыли и саже, а на рукаве — тёмное пятно, которое он не заметил. Он смотрел на мешок. На этот чёрный, непроницаемый кокон, внутри которого лежал человек, которого он успел назвать отцом. Руки дрожали — мелко, нервно, как у наркомана на ломке. Он медленно, будто заставляя себя сделать что-то немыслимое, потянулся к молнии. Звук её хода — резкий, металлический, — прорезал тишину, и ткань разошлась до груди. Лицо Солдатика было серым, как цемент. Язвы — тёмные, впалые, похожие на оспины, — покрывали кожу, превращая её в карту чужой, нечеловеческой боли. Глаза закрыты. Грудь не двигалась. Хоумлендер замер, глядя на это лицо, и вдруг почувствовал, как внутри него что-то обрывается — не громко, а тихо, почти беззвучно, как рвётся последняя нить. Он остался один. Лаборанты отступили на почтительное расстояние, спецназ смотрел в сторону. Пучина топтался где-то сзади, но Хоумлендер даже не слышал его. Он слышал только своё сердце — глухие, рваные удары, которые отдавались в висках, в горле, в кончиках пальцев. И даже с суперслухом не слышал биения сердца своего отца. — Мне-мне, — прошептал он. Голос сорвался, превратившись в хрип. — Мне так жаль.. Он сложил руки в молитвенном жесте — бессознательно, как в детстве, когда Фогельбаум заставлял его повторять «Отче наш» перед сном. Пальцы его дрожали, сжимаясь в замок, и он прижал их ко лбу, закрыв глаза. Перед глазами собственная погибель. В груди клокотала паника — сухая, горячая, как песок в пустыне. Вирус. Вирус, который убил самого.. Черт, ладно, наедине с собой можно, самого сильного супера. Этот вирус, может убить его, Хоумлендера. Лишил отца, затем и жизни. Ничего не оставит. Эта мысль жгла изнутри, но поверх неё — поверх животного страха — лежало что-то другое. Горе. Настоящее, липкое, всепоглощающее горе. Он начал стучать себя по лбу сложенными кулаками. Тяжело, ритмично — бах, бах, бах, — как будто пытался выбить из головы эту картинку, это мёртвое лицо, эту пустоту. Глаза его были зажмурены, но из-под век уже текло — горячее, солёное, противное. Слёзы. Настоящие, не те, что он умел выдавливать на камеру, а такие, от которых перехватывает горло и нечем дышать. — Ну почему ты пошёл один, — выдохнул он, и голос его сорвался. — почему не дождался меня... Лучше бы ты дальше спал. Лучше бы я не будил тебя.. Он отнял руки от лица. Слёзы капали на чёрный пластик, оставляя мокрые разводы. Хоумлендер смотрел на тело отца и чувствовал, как внутри всё рушится — стена за стеной, этаж за этажом. Он хотел, чтобы Бен открыл глаза. Хотел, чтобы тот встал и сказал что-нибудь колкое, как всегда. Хотел, чтобы они поругались, чтобы он снова почувствовал его презрение — потому что даже его презрение было лучше, чем эта тишина. — Прости меня, — прошептал он, прикасаясь дрожащими пальцами к холодной щеке Солдатика. — Прости, что не смог тебя защитить. Он замер, прижимая ладонь к лицу мёртвого, и всхлипнул — коротко, сдавленно, как ребёнок, который потерял единственную игрушку. В этот момент Пучина решил, что пора действовать. Он стоял в пяти метрах, вжав голову в плечи, и его жабры под костюмом ходили ходуном. Лаборанты в жёлтых костюмах сновали туда-сюда, поглядывая на тело с профессиональным страхом. Пучина переминался с ноги на ногу, и его перепончатые пальцы нервно сжимались в кулаки. Он ненавидел этот запах — озона и разложения. Он ненавидел этот двор, эти прожекторы, этот мешок. Но больше всего он ненавидел себя за то, что сейчас подойдёт. — Сэр, — начал он, и голос его прозвучал тонко, пискляво, как у школьника, вызванного к доске. — Сэр, нам... нам лучше уйти. Тело заражено, это.. Может быть опасно. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его рука неуклюже потянулась к плечу Хоумлендера, чтобы похлопать его, успокоить, показать, что он здесь, что он заботится. Такой вот полезный член команды. — Может, нам стоит... — начал он, но не договорил. Хоумлендер резко обернулся. Его лицо — мокрое от слёз, искажённое болью — вдруг стало другим. Глаза вспыхнули алым предупреждающе с ослепительной яростью, как два лазерных луча, готовых испепелить. Пучина отдёрнул руку, как от огня. Его сердце ухнуло в пятки. — Ты, — прошипел Хоумлендер. Голос его был низким, вибрирующим, как гудение высоковольтного провода. — Умереть должен был ты. Пучина замер. На секунду ему показалось, что его мозг просто отключился, потому что эти слова не укладывались в голове. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только жалкий писк. — Сэр, я... я просто... — Он вскинул руки, как будто это могло защитить его от лазеров. — Я пойду, хорошо?... Пучина попятился, споткнулся о собственные ноги, развернулся и побежал. Он бежал, не оглядываясь, врезаясь в жёлтые костюмы, сбивая с ног какого-то лаборанта. Хоумлендер остался один. Он стоял у каталки, тяжело дыша, и его глаза медленно гасли — красный свет угасал, превращаясь в обычный голубой, в котором всё ещё стояли слёзы. Он снова повернулся к мешку. К Бену. К отцу, который никогда не скажет ему ни слова. Он опустился на колени прямо на холодный асфальт, не замечая, как бетон впивается в колени, и положил голову на край каталки, рядом с безжизненной рукой Солдатика. Плащ упал на землю, в грязь, но ему было плевать. Он шептал, глотая слёзы, и каждое слово было как удар ножом: — Вернись пожалуйста. Я не смогу без тебя. Не смогу. Тени от прожекторов метались по стенам, и где-то далеко, за воротами, выла сирена — одинокая, безнадёжная, как его молитва. *** Пентхаус на 99-м этаже Башни Войт тонул в полумраке. Панорамные окна — те самые, во всю стену, из которых открывался вид на весь Манхэттен, на эту бесконечную, пульсирующую огнями паутину, — сейчас казались просто чёрными зеркалами, отражающими его собственное одиночество. Огни города за стеклом горели равнодушно, холодно, как будто их зажгли не для него, а для кого-то другого. Хоумлендер сидел на диване — массивном, из тёмной кожи, с позолоченными подлокотниками, который когда-то выбирал сам, чтобы он выглядел как трон, не меньше, все как под стать. Только теперь он просто проваливался в него, чувствуя, как дорогая обивка холодит голую спину. Рядом, на стеклянном столике, стоял стакан. Недопитый Манхэттен, оставленный Беном в тот самый вечер, когда он в последний раз вышел из этой комнаты. Лёд давно растаял, превратив виски в мутную, жёлтую жижу, которая пахла не алкоголем — смертью. Он поднёс стакан к губам. Глоток. Тошнота подкатила мгновенно — резкая, обжигающая, как кислота. Его желудок сжался в тугой, болезненный узел, и он почувствовал, как к горлу подступает желчь. Вкус был отвратительным — горьким, разбавленным, с привкусом чужого дыхания, чужой слюны, чужой жизни, которая ушла и оставила после себя только этот поганый, никому не нужный напиток. Но он сделал ещё глоток. Потом ещё. Потому что это был последний глоток его отца. Последнее, что осталось от Бена. Кроме тела. Тела, которое сейчас лежало где-то внизу, в лабораторном крыле, и разлагалось, превращаясь в прах, потому что вирус, этот сраный, ничтожный вирус, сделанный из говна и палок, смог убить самого сильного супера на планете. Убил его папу. — Ты говорил, что я слишком пиздлявый, как гребаный младенец, — прошептал он в пустоту. Голос его был хриплым, сорванным, как будто он не пил несколько дней, хотя пил он — только только этот проклятый Манхэттен, который Бен купил в последний раз и не допил. — Ну что? А давно младенцы пьют твое бухло, а?! — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья — С-сука.. у меня не хватает сил даже допить эту гадость. Тобой...тобой отдает. А ты... ты воняешь смертью, Бен. Чёрт бы тебя побрал. Стакан дрогнул в руке. Несколько капель плеснулось на белоснежную кожу, оставляя тёмные, влажные полосы. Хоумлендер посмотрел на них и не пошевелился. Ему было плевать. На стакан. На то что испачкался. На этот город за окном, который продолжал жить своей жизнью, пока внутри него, в этой стеклянной клетке, умирал человек, который никогда не мог умиреть. Хоумлендер поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, как у ребёнка, который проплакал всю ночь. Он смотрел на город за окном — на миллионы огней, которые горели, не замечая его горя, — и чувствовал, как внутри него разрастается пустота. Не та, которую можно заполнить властью или местью. Другая. Бездонная, холодная, как космос, в который он когда-то мечтал улететь и никогда не возвращаться. Он сидел, сгорбившись, уткнувшись взглядом в пол, и чувствовал, как пустота внутри разрастается, заполняя собой всё пространство. Она была в каждом углу этого пентхауса — в позолоченных люстрах, которые больше не светили, в античных статуях, которые смотрели на него с безразличной, мраморной холодностью, в американских флагах, что висели вдоль стен, как саваны, напоминая о том, кем он должен был быть. Взгляд его скользнул по комнате. Вот камин — массивный, мраморный, с позолоченной решёткой, которую он сам выбрал, чтобы подчеркнуть величие. Огонь в нём давно погас, и зола остыла, превратившись в серый, безжизненный пепел. Вот портреты — классические, дорогие, которые он покупал у антикваров, чтобы создать иллюзию вкуса. Глаза на них казались пустыми, как и его собственные. Вот зеркало — огромное, в позолоченной раме, перед которым он проводил часы, выверяя каждый жест, каждую улыбку. Теперь он избегал смотреть в него. Потому что знал: там, в отражении, сидит не бог, не герой, не лидер Америки. Там сидит сломленный, расплакавшийся мальчишка, который не может даже допить виски своего мёртвого отца. Мальчишке вскоре стукнет пятый десяток, но разве это имеет значение, если из этого состояния он так и не вышел? Джон поставил стакан на стеклянный столик. Глухой, сухой звук прокатился по комнате, как камешек по дну пустого колодца. Хоумлендер откинулся на спинку дивана, зажмурившись, и в темноте перед глазами снова встало лицо Бена — серое, покрытое язвами, мёртвое. Этот образ преследовал его, как запах, который невозможно выветрить — он просачивался сквозь шторы, сквозь стены, сквозь его собственное сознание, заполняя каждую клетку тела. — Пожалуйста расстегни мешок. Поднимись и уйди оттуда. Он открыл глаза и посмотрел на потолок. Там, высоко под сводами, висела люстра — хрустальная, венецианская, стоимостью в целое состояние. Её подвески тускло поблёскивали в отражённом свете города, и Хоумлендер вдруг почувствовал, как эта красота давит на него, как насмешка. Всё это — позолота, мрамор, хрусталь, — всё это было построено для того, кто никогда не умрёт. Кто никогда не заплачет. Кто никогда не будет сидеть в полумраке и пить виски мёртвого отца, потому что это единственное, что от него осталось, так ещё и кривить лицо. Настоящий герой не плачет. Настоящий герой не проигрывает. Настоящий геолй не сидит голышом на диване и не молит о чуде, которого не случится. — Зачем ты оставил меня? — прошептал он в тишину. — Почему меня не позвал? Все делаешь назло и через задницу... Пентхаус молчал. Только гул кондиционера, только далёкий шум города, только его собственное дыхание — частое, прерывистое, как у человека, который вот-вот задохнётся. И где-то на заднем плане, в самой глубине его сознания, тихо, почти неслышно, зазвучал голос — тот самый, который он слышал в детстве, когда Фогельбаум говорил ему, что он особенный. Пошел на хуй, Фогельбаум И все остальные пусть идут по его пути... Он снова взял стакан. Поднёс к губам. Сделал ещё один глоток — медленный, тягучий, как яд, который он пил добровольно, потому что это было единственное, что связывало его с отцом. Тошнота подкатила снова, но он не остановился. Он пил, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод, как желудок сжимается в спазме, как слёзы смешиваются с этим мерзким поилом и стекают по подбородку, снова капая на диван, на пол. Где-то внизу, в лабораторном крыле, тело Бена лежало в герметичном контейнере. Оно разлагалось, превращаясь в пыль, в ничто, и Хоумлендер знал это. Он знал, что скоро от отца не останется ничего — ни язв, ни шрамов, ни этого проклятого напитка, которое он не допил и никак не допьет его сынок. Только эхо его голоса, которое будет звучать в этой комнате, пока Хоумлендер не сойдёт с ума. В углу, на столике у окна, стояла пустая бутылка из-под молока — его плохо скрываемая тайна, его слабость, его последняя связью с Мэдлин, или не с ней даже, но точно с чем-то светлым и хорошим. Он перевёл на неё взгляд — пустой, остановившийся, — и вдруг почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он хотел молока. Хотел этой сладкой, тёплой, материнской жидкости, которая успокаивала его, как колыбельная. Но Бен не пил молоко. Бен этот поганый, горький Манхэттен, который теперь стоял перед ним и пах смертью. Хоумлендер медленно поднялся. Ноги его дрожали, голова кружилась от выпитого и от голода, от всего сразу. Он сделал шаг к столику, потом ещё один, и его рука потянулась к бутылке. Пальцы сомкнулись на холодном стекле, и он поднёс горлышко к губам. Мешать алкоголь и молочные продукты — не лучшая идея, но Хоумлендер узнаёт об этом на горьком опыте. Сделал глоток — и тут же его вырвало. Рвотная масса — жидкая, жёлтая, смешанная с виски и желчью — брызнула на мраморный пол, растекаясь вонючей лужей. Хоумлендер замер, глядя на неё, и вдруг почувствовал, как внутри него поднимается что-то ещё — не тошнота, а приступ смеха. Сухого, безумного смеха, который вырывался из горла помимо его воли. Ну ситуация и правда пиздец смешная. Последний раз он так смеялся, когда Райан, ранее не оставив живого места от Грозы, решил пойти с бомжеватого вида мужиком, которого Хоумлендер мог успешно сжечь секундой позже... Да мог запросто оставить в горящем доме, который этот же отбитый отморозок и взорвал. А, кстати, если бы он так сделал, то цепочка событий не дошла бы до создания вируса... Патриота прорывает на хохот, глядя на своё отражение в чёрном окне, на этот роскошный, пустой, никчёмный пентхаус, над сияющим, равнодушным городом Смех достаточно скоро перерос в истерику. Он не герой. Он даже не человек. Он — просто сломанная машина, которая не знает, что делать, когда её создатель умирает да и на кой черт её создали тоже. *** Башня Войт гудела, как растревоженный улей. На 97-м этаже, в конференц-зале, собрались те, кто ещё не потерял надежду удержать этот тонущий корабль на плаву. За овальным столом — Эшли Баррет, сжимавшая планшет так, что побелели костяшки пальцев; Зажигалка, нервно теребившая край своей формы; Сестра Сейдж, откинувшаяся на спинку стула с выражением человека, который уже всё просчитал и знает, что через минуту скажет. В углу маячил Пучина — непривычно тихий, сжавшийся, как нашкодивший подросток. Рядом с ним стоял Новый Нуар — даже сквозь эту безмолвную оболочку чувствовалось его замешательство. За окнами Манхэттен жил своей жизнью, но здесь, внутри, воздух был спёртым, как в операционной перед ампутацией. — Восемь дней, — сказала Эшли, и голос её дрогнул. Она не поднимала глаз от планшета, потому что знала, что, если посмотрит на них, сорвётся. — Восемь дней он не выходит из пентхауса. Отменил все съёмки. Не отвечает на звонки. Не открывает дверь даже... Да никому. Она провела пальцем по экрану, прокручивая список. — Вчера должен был быть эфир с CNN. Его ждала вся страна. Я лично звонила его пресс-агенту — та сказала, что он не берёт трубку. Сегодня утром — встреча с сенатором, утверждение бюджета на новый проект. Сенатор ждал два часа. Два часа, блять. Я не знаю, что ему сказать... Зажигалка наклонилась вперёд, и её голос — обычно звонкий, почти кокетливый — теперь звучал глухо, растерянно: — Может, он просто... болен? Грипп или что-то типа того? Я слышала, суперы тоже иногда болеют... Ну, не так, как обычные, но... Она осеклась, встретив взгляд Сейдж. — Он не болен, — сказала Сейдж ровно, без всякого выражения. — Солдатик мёртв, и наш великий лидер, наш Агнец, наконец понял, что он смертен. Это классическая реакция — отрицание, изоляция, саморазрушение. Проблема в том, что у нас нет времени на его психотерапию. Эшли выдохнула — длинно, прерывисто, как будто пыталась выпустить из себя весь накопившийся адреналин. — И что нам делать? Сейдж, ты — умнейшая женщина на планете. Вот просто скажи мне, что делать. Сейдж вздохнула. Она уже устала поправлять "умнейшая женщина" на "умнейший человек". Что делать-то она знает, было время подумать, но.. Есть нюанс. — Я уже думала об этом и... Есть одна идея, — ответила Сейдж, и её голос стал чуть тише, почти заговорщицким. — В Нью-Йорке существует супер, о котором знают только единицы. Он.. старый, очень старый, из первых поколений. Его знают как Хранителя, кажется... хотя он не супер в привычном смысле. Не сила, не скорость, не полёт. Он — ремесленник. Может создавать объекты с ограниченным запасом желаний. Одно желание на одного человека. Не больше. Эшли заморгала, пытаясь переварить информацию: — Т-ыы хочешь сказать, что существует какой-то человек, который делает волшебные палочки? — Не палочки, — поправляет Сейдж, — Артефакты. Я узнала о нём из архивов Войт — старых, ещё досье с 70-х.. Раз в несколько лет он создает такие и сейчас — как раз окно. — Это.. Не знаю, в целом когда вокруг столько суперов, то такому удивляться было бы странно, но ты уверена, что это не вброс? — робко уточняет Эшли. Сейдж пожала плечами. — Я знаю, что один такой предмет уже был создан. Им воспользовался основатель Войт в 50-х, чтобы спасти свою дочь от рака. Работало. Значит, должно сработать и на нас. В комнате повисла тишина. Эшли медленно опустила планшет на стол. — Ты предлагаешь найти этого Хранителя и попросить его создать что-то, что поможет Патриоту? — спросила она, и в голосе её слышалась смесь надежды и отчаяния, — вернуть Солдатика? Сейдж покачала головой. Её глаза — тёмные, острые, — скользнули по лицам присутствующих, остановились на Пучине. Тот вздрогнул и попытался стать незаметнее, но его плечи были слишком широкими для этого. — Мы не можем воскресить Солдатика, — сказала Сейдж, и слова её упали в комнату, как камни в стоячую воду. — Попросить Хранителя создать артефакт, который вернёт его из мёртвых... Это теоретически возможно. Но сработает ли это на практике — никто не знает. Мы можем просто упустить единственный шанс исправить это все. В этот момент Пучина сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, почти зелёным — жабры под костюмом подрагивали, выдавая волнение. Он открыл рот, потом закрыл, потом открыл снова. Голос его, когда он заговорил, был неожиданно тихим, почти шелестящим: — А что, если... мы не будем возвращать Солдатика? На него уставились все, кроме Нуара. Нуар просто повернул голову. — Мы... Можем помочь иначе! — Пучина вдруг повысил голос, и в его интонации мелькнуло что-то, чего никто от него не слышал. Уверенность. Отчаянная, колючая, как ёж, но уверенность. — Просто переключить его внимание на кого-то другого. Чтобы он... чтобы он не был один и не бухал голый в своём пентхаусе. — Откуда ты... — пробормотала Сейдж, но осеклась, — Так ладно, продолжай. Кевин запнулся, сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я.. В общем я предлагаю себя. В комнате повисла тишина. Настолько глубокая, что было слышно, как где-то за стеной капает вода из сломанного крана. Эшли смотрела на Пучину с выражением человека, который только что увидел, как его любимый хомяк заговорил человеческим голосом. Зажигалка приоткрыла рот и закрыла, как рыба, выброшенная на берег. Даже Сейдж, которая редко удивлялась, чуть приподняла бровь — всего на миллиметр, но этого хватило. — Ты хочешь, чтобы Хоумлендер переключил своё внимание на тебя? — переспросила Эшли, и голос её сорвался на брезгливый фальцет. — Кевин, ты в своём уме? Он тебя едва замечает, когда вы стоите в одной комнате! А если замечает, то мне в такие моменты тебя жаль. — Я знаю-знаю, — ответил Пучина, и в его голосе мелькнула горечь, которую он пытался скрыть. — Но это отношение может измениться, если Сейдж сможет сделать этот артефакт. Я готов рискнуть и сам загадать желание. — Нет, подождите, — перебила Зажигалка, вскакивая со стула. Она вцепилась в край стола так, что побелели костяшки. — Нет, это не сработает, Кевин, даже с палочкой. Ты... Ты просто — не его типаж. Ему нужен кто-то, может с ним говорить. Кто умеет успокаивать его. Я знаю, как с ним обращаться. Она шагнула вперёд, обводя всех взглядом, и в её глазах горел тот самый фанатичный огонь, который всегда светился в ней, когда она смотрела на Хоумлендера. — Я пойду к нему. Я — женщина, я умею быть мягкой, я могу быть ему матерью, сестрой, кем угодно. Я смогу отвлечь его от... от этого. — Ты? — Пучина рассмеялся — нервно, срывающимся голосом, в котором звенела обида. — Ты даже молоко ему больше давать не можешь и он от каждого твоего чиха отсаживает тебя чуть ли не в конец стола! И вообще ты не выдержишь его близость, как все остальные.. — А ты выдержишь? — Зажигалка подалась вперёд, и её голос стал резче, злее. — Ты, который трясётся каждый раз, когда он просто смотрит в твою сторону? Ты даже его собственной тени боишься, не то что его самого! Ты ничего не сможешь ему дать, Кевин. — Ой, да завали ты. — Пучина ударил кулаком по столу, и стеклянная поверхность жалобно звякнула. Все вздрогнули. Его лицо покраснело, жабры под костюмом заходили ходуном. — Думаешь, раз тебя есть сиськи, то это даёт тебе преимущество? Это вообще-то я придумал, пока ты, дура, думала, что он простудился. Сейдж смотрела на них с выражением человека, который наблюдает за дракой двух котят в мусорном баке. Её лицо было абсолютно спокойным, но в глазах тлело что-то — не то презрение, не то усталость от этой бесконечной, бессмысленной суеты. Она выдержала паузу, давая им наговориться, а потом её голос перерезал их спор: — Девочки, не деритесь, помада у меня. Зажигалка и Пучина замерли одновременно, как по команде, повернувшись к ней. Сейдж поправила очки. — Мы можем загадать другое желание, — сказала она, и каждое слово падало в тишину, как капля ртути. — Мы можем попросить Хранителя создать артефакт, который сделает так, чтобы Патриот перестал быть... Патриотом. Чтобы он забыл своё дерьмовое детство. Все эти лаборатории, можем дать ему новые воспоминания. Сделать его... нормальным. —... Лидером, который не будет сходить с ума от каждого мема и косого взгляда. Который сможет вести Семёрку без истерик и угроз. — не веря своему ещё не случившемуся счастью, продолжила Эшли. Пучина стоял неподвижно, глядя на Сейдж, и его лицо было трудно читаемым — как будто он услышал что-то, чего не хотел слышать. — Это... это гениально, — выдохнула Зажигалка, и в её голосе зазвенело восхищение. — Если он забудет всё это... он станет другим. Он станет тем, кем должен был быть. Она повернулась к Пучине, ожидая, что он поддержит, но тот молчал. Он стоял, опустив голову, и его плечи были напряжены, как у человека, который сдерживает что-то важное. — Кевин? — позвала Эшли. — Ты согласен? Пучина поднял голову. Его глаза были пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. Он перевёл взгляд на Сейдж, на Зажигалку, на Эшли, и в этом взгляде не было ни энтузиазма, ни страха. Только тихое, глубокое, почти осязаемое разочарование. — Я согласен, — сказал он наконец, и голос его был глухим, как будто он говорил не с ними, а с самим собой. — Конечно, я согласен. Это лучшее решение. Но в его голосе не было уверенности. Только пустота. И эта пустота осела в комнате, как пыль, которую никто не хотел вытирать. Сейдж отвернулась, Эшли начала что-то говорить о логистике, Зажигалка села обратно, но никто из них не посмотрел на Пучину, который всё ещё стоял у окна и смотрел на огни Нью-Йорка. И только Нуар — безмолвный, неподвижный — положил руку ему на плечо, чувствуя, как под тканью костюма дрожат мышцы. Пучина не обернулся. Он просто стоял и смотрел на сияющий город, и в его голове уже тихо, почти неслышно, зрела мысль, которую он никому не скажет. *** Телефон в его руке был холодным, как лезвие ножа, и Хоумлендер смотрел на него с той же пустой, хищной сосредоточенностью, с какой смотрел на врагов, когда они ещё имели значение. Номер Бутчера он помнил наизусть — выучил за годы одержимости, за годы ненависти, которая питала его, как кровь питает вампира. Теперь эта ненависть была единственным, что осталось. Единственным, что ещё держало его на плаву в этом море бухла, слёз и разложения. Хоумлендер нажал вызов. Гудки. Длинные, пустые, как коридоры в его собственной голове. Потом — щелчок, и голос Бутчера, такой же наглый и спокойный, как всегда: — О, слышь, Хоумлендер. А я уж думал, ты тоже сдох. Козлина. Не дождешься. — Ты, — прошипел Хоумлендер, и голос его сорвался на хрип, в котором слышалась не сила, а надрыв. — Ты думаешь, что ты в безопасности? Ты думаешь, что я не прилечу к тебе, не сожгу твой дом, не вырежу твоих друзей, как сорняки? Я сожгу всё, Бутчер. Всё, что ты любишь. Всё, что у тебя есть... Бутчер усмехнулся — коротко, резко: — Ну да, конечно. Ты уж давай, прилетай. Я тут как раз Террору твою кукольную версию даю, хоть воочию увидит.. — Бутчер казалось вообще серьезно диалог не воспринимал, — Слышь, герой, ты себя-то слышишь? Ты даже летать сейчас не сможешь, не то что сражаться. Так что иди, проспись. И больше не звони. Гудки. Короткие, прерывистые. Хоумлендер ещё раз нажал вызов — и услышал механический голос: «Абонент временно недоступен». Бутчер заблокировал его. Просто взял и заблокировал. Сука, да какого хуя... Гнев ударил по голове. Хоумлендер сжал телефон так, что пластик захрустел, и швырнул его в стену. Телефон разбился с оглушительным звоном, осколки разлетелись по комнате, и в тот же миг в его собственной голове что-то треснуло — не громко, а глухо, как ломается кость. Джон сам не понял, что это был за треск и что стало причиной. Он замер. Стоял посреди пентхауса и смотрел на осколки, разбросанные по дорогому ковру. В груди клокотала пустота — не гнев, нет, что-то хуже. Бессилие. Он был богом, а его заблокировал какой-то смертный ублюдок. Он был богом, а его отец гнил в лаборатории. Он был богом, а внутри него не осталось ничего, кроме этого липкого, тошнотворного страха, который разъедал его изнутри. Он повернулся к гардеробной. Костюм висел на манекене, чтобы ткань не мялась. Хоумлендер подошёл к нему, схватил ткань — она была холодной, гладкой, чужой. Он начал натягивать её на себя, но руки не слушались. Пальцы путались в застёжках, он не мог попасть в рукава, и плащ, этот проклятый плащ, постоянно соскальзывал с плеч, обматывался вокруг, душил его, как удавка. — Да чтоб тебя, — прошипел он, дёргая ткань, но костюм не поддавался. В глазах двоилось — две руки, два плаща, два Бутчера, которые смеялись над ним из темноты. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться, и вдруг почувствовал, как желудок сжимается в спазме. Алкоголь — этот проклятый Манхэттен, который Бен оставил ему в наследство, — всё ещё был в его крови, и Джон не мог понять, как Бен вообще мог пить эту дрянь. Она была слишком крепкой. Слишком горькой. И она никак не кончалась. — Я прилечу, — бормотал он, наконец застёгивая костюм кое-как, криво, и всё ещё путаясь в плаще. — Сука... Сожгу его. У, сука.. Сожгу всех. Его команду, его собаку, его мать — если она ещё жива — и отца, отца тоже... Патриот распахнул панорамное окно. Ветер ударил в лицо — холодный, резкий, как пощёчина. Хоумлендер шагнул в пустоту и взлетел. Но полёт был не таким, как раньше. Раньше он парил над городом, как орел, чувствуя каждое дуновение ветра, каждое движение воздуха. Теперь же мир расплывался перед глазами, огни смешивались в одно размытое пятно, и он не мог понять, где верх, где низ; летел куда-то вперёд, но не знал куда. Мысли путались, перебивая друг друга: Бутчер, Бен, вирус, смерть, ненависть, пустота. Он хотел сжечь всё, но не мог даже нормально лететь. Голос его сорвался на крик, на зов ненавистного имени, который растворился в реве ветра. Он летел, сам не зная куда, и вдруг почувствовал, как силы покидают его. Алкоголь, голод, бессонница — всё это навалилось на него разом, и он перестал контролировать полёт. Патриот просто падал. Не камнем, нет — медленно, неуклюже, как подбитая птица, которая пытается удержаться в небе, но её крылья уже не слушаются. Он приземлился у чьей-то двери. Не у двери Бутчера — он не знал, где это, и даже не помнил, как сюда попал. Это был просто подъезд. Просто дверь. Обычная, деревянная, с облупившейся краской. Он стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как ноги подкашиваются. В глазах всё плыло, и он не мог понять, где он и зачем прилетел. Только одна мысль билась в голове, как загнанная птица: Ладно. Перестанем игнорировать слона в комнате. Ему сейчас нужна помощь. И только.. Кевин. Да, точно! Только Кевин не пошлет его на хуй. Сука, тупой Кевин, сто раз просил убить Бутчера, если бы он... Ладно, нет, нет, ну он не виноват... Хоумлендер поднёс руку к двери, хотел постучать, но пальцы не слушались. Они скользнули по холодному дереву, и он почувствовал, как колени подгибаются. Мир закружился, поплыл, и он понял, что теряет сознание. Он попытался удержаться, вцепиться в эту реальность, но она ускользала, как вода сквозь пальцы, и он проваливался в темноту — глубокую, тёплую, безболезненную. *** Они нашли его в старом доке на южной окраине Бруклина, где пахло солью, ржавчиной и временем, которое остановилось лет пятьдесят назад. Склад был огромным, полупустым, с высокими потолками, где гулко отдавался каждый шаг. В углах громоздились ящики, покрытые паутиной, и несколько потёртых стульев, расставленных полукругом, как будто здесь когда-то проводили сеансы гипноза. Сквозь щели в крыше пробивался тусклый свет, и в воздухе кружились пылинки, похожие на мёртвых светлячков. Хранитель сидел в центре этого хаоса на старом деревянном кресле, которое выглядело так, будто его принесли с помойки, но держался он в нём как король на троне. Он был старым — не просто старым, а древним, как само понятие супергероев. Его кожа, смуглая и морщинистая, была испещрена линиями, словно карта забытых земель. Глаза — светлые, почти прозрачные, — смотрели отстранённо и чуть насмешливо, как у человека, который видел столько дерьма, что его уже ничем не удивить. Одет он был просто: потёртая фланелевая рубашка, старые джинсы, стоптанные ботинки. Никакой магии, никакой помпезности. Только тихое, спокойное величие, которое чувствовалось в каждом его движении. — Я знал, что вы придёте, — сказал он, не поднимая глаз. Голос его был низким, сухим, как шорох старой бумаги. — Войт всегда приходит, когда у них случается кризис. Но вы... — он поднял голову и окинул их взглядом, — вы пришли с самой странной просьбой, которую я слышал за последние тридцать лет. Эшли шагнула вперёд, сжимая сумочку так, будто это был щит. — Нам нужна ваша помощь. Наш лидер... он в тяжёлом состоянии. Мы хотим заказать артефакт, который, мм.. Сделает его нормальным. Хранитель усмехнулся — коротко, без тепла. — Нормальным.. Какое смешное слово. Только ваше желание должно быть сформулировано абсолютно чётко. Без подтекста. Без скрытых смыслов. Если вы попросите сделать его «нормальным», артефакт может решить, что нормальным для него — стать овощем. И видя, что творится в вашей компании, это было бы милосердно. — Мы поняли.. Мм, мы загадаем максимально подробно. Нас несколько человек, можно нам сразу несколько палочек? — заискивающе интересуется Эшли. Хранитель даже не взглянул на неё по всей видимости сразу распознав лидера в Сейдж. — Хранитель не продаёт свои способности. Хранитель их даёт тем, кто способен сформулировать желание от чистого сердца. Это единственное условие. Если вы будете лукавить, если в вашем желании будет хоть капля эгоизма или скрытого умысла — артефакт сработает против вас. Я предупреждаю заранее. Эшли нервно облизала губы: — А если мы ошибёмся, но.. Неумышленно? — Так и так вы получите обратный эффект. И всё, что вы пытались исправить, станет в десять раз хуже. Сейдж стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и изучала Хранителя с тем же выражением, с каким изучала бы сложный прибор. — Мы готовы, — сказала она наконец. — Дайте нам артефакт. Мы сформулируем желание. Хранитель медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, но в них чувствовалась усталость — как будто каждое движение давалось ему с трудом. Он подошёл к одному из ящиков, стоявших у стены, и открыл крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежала тонкая, изящная палочка из тёмного дерева, инкрустированная серебром. Она выглядела как древний артефакт из музея, но в ней чувствовалась какая-то странная, пульсирующая энергия — как будто она была живой. Он взял её в руки, подержал мгновение, словно прощаясь, и протянул Сейдж. Та приняла артефакт с той же осторожностью, с какой принимают бомбу с часовым механизмом. Палочка была тёплой, почти горячей, и Сейдж почувствовала, как по пальцам пробегает электрический разряд. — Формулируйте желание, — сказал Хранитель, отступая на шаг. — И помните: оно должно быть искренним. Сейдж подняла палочку, готовясь произнести слова. Эшли и Зажигалка затаили дыхание. Пучина стоял в углу, и в его глазах горел холодный, лихорадочный огонь. Он смотрел на артефакт, на Сейдж, на эту возможность, которая ускользала от него с каждой секундой. Он знал, что если она загадает — всё будет кончено. Хоумлендер перестанет быть собой. Он забудет всю боль, всю ярость, всю свою одержимость. Но он также забудет и всё, что делало его Хоумлендером. И Кевин не мог этого допустить. Он не знал, в какой момент его тело пришло в движение. Всё произошло быстрее, чем он мог осознать. Он рванул вперёд, оттолкнув Зажигалку, которая стояла на пути. Его рука вцепилась в палочку, вырывая её из пальцев Сейдж. Та вскрикнула от неожиданности, и артефакт оказался в его ладони — горячий, пульсирующий, живой. Кевин отступил на шаг, зажимая её в кулаке, и в его груди колотилось сердце, готовое выпрыгнуть. — Кевин, ты что творишь?! — закричала Эшли. — Отдай это сейчас же! — Ты сошёл с ума! — вторила ей Зажигалка, бросаясь к нему. — Это не твоя игрушка! Но Пучина не слушал. Он смотрел на палочку — на эту тонкую, изящную вещицу, в которой была заключена его единственная надежда. Он чувствовал, как её тепло разливается по ладони, как она вибрирует в такт его сердцебиению. — Кевин, — голос Сейдж был ледяным. — Если ты сейчас сломаешь её, это будет необратимо. Ты даже не знаешь, что загадаешь. Успокойся и верни мне палочку. — Я знаю, что я хочу, — ответил он, и голос его дрожал, но в нём не было сомнений. Что ему сделают три хлипкие бабы? Главное, что на его стороне был Нуар. Кевин зажмурился, сжимая палочку в обеих руках. Он слышал, как они кричат, как Зажигалка вопит что-то про эгоизм. Но всё это было где-то далеко, как шум прибоя. Он слышал только своё сердце — быстрее, быстрее, быстрее. И он сломал её. Треск разнёсся по комнате, как выстрел. Дерево раскололось, серебро посыпалось на пол мелкими блёстками, и в тот же момент воздух вокруг него сгустился, стал тягучим, почти осязаемым. Он почувствовал, как энергия проходит через его тело, как она вливается в него, заполняя каждую клетку. — Я хочу, чтобы Хоумлендер любил меня больше всего на свете, чтобы он был без ума от меня.. —прошептал он, и слова его упали в тишину, как камни в стоячую воду. На секунду — на одну бесконечную секунду — ничего не произошло. Только тишина, только его собственное дыхание, только взгляды, которые были прикованы к нему. А потом Хранитель рассмеялся. Негромко, почти беззвучно, излучая усталое, понимающее веселье. — Ну вот, — сказал он, качая головой. — Я же говорил: желание должно быть искренним. А этот парень... — он указал на Пучину, — ...он искренен. Эшли повернулась к нему, и её лицо было белым, как бумага. — Что это значит? Он... он только что загадал желание? Без нашего согласия? Это... это... — Это значит, — перебил её Хранитель, и голос его стал твёрже, — что желание загадано. Оно сработает. Неважно, хотели вы этого или нет. Артефакт не отличит ваше желание от его, а этот парень... — он снова посмотрел на Пучину, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, — ...он действительно хочет, чтобы его любили. Так что ваше великое переписывание истории отменяется. Сейдж сжала кулаки. Её лицо не выражало эмоций, но Пучина видел, как она просчитывает варианты, как её мозг работает в режиме форс-мажора. Она уже знала, что это необратимо. Что они проиграли. Но она не собиралась признавать это вслух. — Ты идиот, — сказала она тихо, обращаясь к Пучине. — Ты даже не представляешь, что ты натворил. Кевин только ухмыляется и каждой из семерки персонально показывает средний палец. Пошли в жопу, дуры. Хранитель подошёл к двери и распахнул её, жестом приглашая их выйти Эшли, Сейдж и Зажигалка стояли, не двигаясь, но Хранитель не сдвинулся с места. Его глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели на них с той же отстранённой насмешкой, и в этом взгляде было столько силы, что даже Сейдж сделала шаг назад. — Уходите. У вас больше нет ко мне дел. Пучина вышел последним. Он чувствовал на себе их взгляды — ненавидящие, растерянные, непонимающие. Но он не обернулся. Он шёл вперёд, к Башне Войт. Он знал, что идёт в пасть к льву. Что Хоумлендер может убить его, разорвать на части, выжечь лазерами. Но он также знал, что артефакт сработал. Он чувствовал это — как что-то внутри него изменилось, как мир вокруг стал чуточку теплее, чуточку ярче. И когда он вошёл в лифт и нажал кнопку 99-го этажа, его руки дрожали, но он не сомневался. Он знал, что делает. *** Лифт поднимался слишком медленно. Пучина сжимал обломки палочки в кармане — дерево всё ещё было тёплым, как будто внутри него теплилась жизнь. Он смотрел на цифры этажей, которые медленно, с ленивой неохотой сменяли друг друга: 45, 56, 72, 89. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как пот стекает по позвоночнику, пропитывая костюм насквозь. Он был готов. Он был не готов. Он был в пасти у льва, и лев не знал, что его только что приручили. Двери открылись. Коридор на 99-м этаже был пустым и тихим, как склеп. Здесь пахло дорогим ковролином и чем-то кислым — тем же запахом, что просачивался из-под двери пентхауса. Пучина сделал шаг, потом ещё один. Его ботинки тонули в ворсе, и каждый шаг казался шагом в бездну. Он остановился у двери. Приложил ладонь к холодному металлу и на секунду зажмурился. — Ты сможешь, — прошептал он себе. — Ты уже сделал всё, что мог. Теперь просто... Пучина не ожидал, что одного касания будет достаточно, чтобы дверь открылась. Внутри было темно — только свет от города пробивался сквозь панорамные окна, рисуя на полу длинные, дрожащие тени. Кевин шагнул внутрь и замер. Разгром. Полный, тотальный разгром. Бутылки валялись повсюду, некоторые разбитые, некоторые целые, с остатками мутной жидкости. Диван был сдвинут, на ковре темнели пятна — виски, слёзы, может быть, кровь. Телефон валялся у стены, разбитый вдребезги, и Кевин узнал его — это был телефон Патриота. — Джон? — позвал Кевин, и голос его прозвучал тонко, испуганно, как у ребёнка, который потерялся в супермаркете. Тишина. Только гул кондиционера и далёкий шум города за окном. — Патриот, вы здесь? Никого. Кевин обошёл комнату, заглянул в спальню, в ванную, в гардеробную. Пусто. Окно было распахнуто — широко, настежь, и ветер трепал шторы, как привидения. Кевин подошёл к окну и выглянул вниз. Ветер ударил в лицо, холодный, резкий, и Кевин почувствовал, как внутри всё обрывается. Он улетел. Просто взял и улетел. В этом состоянии. Без связи, без ничего. Кевин стоял у окна и смотрел на огни города, и внутри Кевина с каждой секундой разрасталась липкая, холодная паника. Он знал, что Джон может быть где угодно. Может лететь по душу Бутчера. Может крушить всё на своём пути. Может просто упал где-то, и никто не нашёл его. Кевин выругался сквозь зубы и развернулся к выходу. Он не знал, куда идти. Но сидеть здесь и ждать было хуже, чем ничего не делать. Кевин не помнит, как всеми правдами и неправдами добрался до датчика слежения. Эта комната доступна только Патриоту, чтобы следил местоположение всех суперов. Что-ж Патриота тут нет. К удивлению Кевина он находится на знакомом ему адресе. Он вышел из Башни, сел в машину и поехал. Но ноги, руки, всё тело вело его туда, там где был его смысл. Кевин подъехал к своему дому — обшарпанному, с облупившейся краской. Он вышел из машины и глазами начал искать тёмный силуэт, лежащий у порога. Сердце пропустило удар. Ну да, вот он лежит как на ладони. Кевин подошёл ближе. Джон лежал в своём костюме, изрядно поэтому и криво надетом, лицо было бледным, с мокрыми разводами на щеках. Он лежал неподвижно, как мёртвый, и Кевин почувствовал, как его собственное сердце ухнуло куда-то в пятки. — П-патриот! — он опустился на колени, схватил его за плечи, встряхнул. — вы.. Вы в порядке? Джон застонал. Его голова мотнулась, и он приоткрыл глаза — мутные, ничего не видящие. Из его горла вырвался какой-то хрип, и Кевин почувствовал, как внутри него разливается облегчение. Жив. Жив, мать твою. Просто пьян в хлам. Кевин первый раз видел своего непосредственного начальника в таком состоянии. Обычно тот психовал, да, но всегда был, если не в здравом уме, то трезвой памяти. Кевин понимал, что Джон из тех людей, кому даже нюхать спирт не стоит. ...Как он вообще сюда долетел? Джон не ответил. Он просто смотрел на Кевина пустым взглядом. Кевин перекинул его руку через своё плечо, поднял на ноги и потащил к себе. Это было тяжело — Джон весил больше, чем казался, и его ноги подкашивались, не слушались и совершенно Кевину не помогали. Но Кевин тащил его в свой дом. Жилище было маленьком, захламлённой, пахло пылью и старыми вещами. Кевин занёс Джона в ванную, усадил на край ванной, и тот просто сидел, свесив голову, как тряпичная кукла. Кевин стоял над ним, не зная, что делать. — Кевин?.. Джона скрутило — он согнулся, и из его горла вырвался долгий, мучительный звук. Кевин не знал, как это интерпретировать, зажмурился, но не отодвинулся. Наоборот — опустился на колени рядом с Джоном и взял его за волосы — аккуратно, чтобы не дёргать, чтобы просто поддержать. — Тихо-тихо, — бормотал он, чувствуя, как Джона трясёт. — Всё хорошо. Джон кашлял, давился, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с рвотой и грязью. Его плечи вздрагивали, и он был так беспомощен, что Кевину стало не по себе. Но он держал его за волосы, чувствуя, как тонкие белобрысые пряди скользят между пальцев. Когда Джон наконец остановился, он сидел, тяжело дыша, уткнувшись лбом в колени. Кевин сидел рядом, придерживая его за плечи, и чувствовал, как под пальцами дрожит его тело. Потом Джон поднял голову — его глаза были красными, опухшими, полными слёз — и посмотрел на Кевина. — Я хочу в душ, — прошептал он. — Можно я... я хочу.. Помыться. Он спрашивает разрешение... А-х-у-е-т-ь. — Конечно, — ответил Кевин, и его голос дрогнул. — Конечно, давайте. Он помог Джону раздеться. Это было неловко — руки Кевина дрожали, он не знал, куда смотреть, как прикасаться. Но он делал это, расстёгивая пуговицы, снимая плащ, который запутался вокруг ног Джона. Костюм был грязным, в пятнах, и Кевин аккуратно сложил его в раковину и начал стирать в ручную. И чтобы занять себя, и чтобы быть полезным и...Не пялиться совсем откровенно. Он знал, что Джон не хочет, чтобы его видели таким. Но он видел. И Джон позволял. Позволял ему, Кевину. Достирав Кевин отступил, но остался стоять у двери, глядя, как Джон входит под воду, как она стекает по его спине, по плечам. Он стоял, прижавшись лбом к кафелю, и его плечи вздрагивали. Кевин смотрел и не мог отвести взгляд. Потом он увидел, как Джон тянется за шампунем, и бутылка выскальзывает из его дрожащих пальцев, падая на пол с глухим звуком. — Да еп твою мать.. — Давайте.. я помогу, — сказал Кевин, и голос его был тихим. Джон не ответил. Он просто сел в ванную, опустив руки, позволяя воде литься по его лицу. Кевин подошёл, взял шампунь и выдавил немного в ладонь. Руки его дрожали, но он заставил себя быть нежным. Он начал мыть голову Джона, массируя кожу, чувствуя, как мягкие волосы скользят между пальцами. Джон закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, глубже. Кевин от счастья был готов улететь куда-то в стратосферу. Он не знал, изменилось ли что-то в Джоне или просто он был слишком пьян и сломлен, чтобы сопротивляться. Но в этот момент, стоя под душем в своей старой, захламлённой квартире, держа в руках голову человека, которого боялся и обожал, Кевин понял: ему не важно. Будет ли это желание работать или нет — сейчас это был его шанс. Единственный. И он не собирался его упускать. — Всё хорошо, — сказал он, и голос его был мягким, почти нежным. — Я здесь. Я никуда не уйду. Джон не ответил. Он просто стоял, прижавшись спиной к груди Кевина. Джон вышел из душа медленно, неуверенно, держась за стену, и Кевин поймал себя на том, что смотрит на него так, как смотрят на солнечное затмение — боясь моргнуть, боясь, что видение исчезнет, стоит только отвести взгляд. Вода всё ещё стекала по его плечам, по впалой груди, по бёдрам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже, и он выглядел одновременно разбитым и каким-то странно прекрасным — тем, что бывает после шторма, когда небо проясняется, но на земле ещё лежат обломки. Кевин протянул ему футболку — свою, старую, серую, с растянутым воротом, которую он носил дома. — Ваш костюм сохнет после стирки так что... Джон не дослушал, взял футболку из рук и глядел на неё с расфокусированым недоверием. И все же надел через верх. — Не твой размер. — Д-да, просто люблю дома мешковатые вещи.. Футболка была ему велика и она висела на нём, как мешок, сползая с одного плеча и открывая ключицу. Кевин почувствовал, как внутри что-то сжимается — не похоть, нет, что-то другое. Странное, почти болезненное чувство, от которого перехватывало дыхание. Джон поднял голову. Его глаза — те самые, которые ещё полчаса назад были мутными и ничего не видящими — теперь стали яснее. Не полностью, нет, в них всё ещё стояла усталость и боль, но они смотрели на Кевина с осмысленностью, которой не было раньше. Кевин замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, где-то в горле, и он почувствовал, как ладони становятся влажными. Кевин сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. — Я... я могу сварить кофе, — сказал он, и голос его прозвучал слишком тонко, слишком нервно. — Или чай. Или... у меня есть энтеросгель. От похмелья. И шипучка. Я... я всё могу сделать. Джон моргнул. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Он провёл ладонью по лицу — по влажной коже, по щетине, по вискам, где пульсировала боль, — и его брови сошлись к переносице. — Голова, — прошептал он, и голос его был хриплым, сорванным. — Голова просто... адски болит, Кевин. Кевин выдохнул — длинно, прерывисто, как будто сбрасывал с себя груз, который нёс последние полчаса. Не уходит. Не бьёт. Просто пожаловался на головную боль. Кевин чуть не рассмеялся от облегчения, но сдержался, понимая, что это было бы неуместно. — Я сейчас, — сказал он, и развернулся к кухне. — Я всё принесу. Он заварил энтеросгель — развёл его в стакане, как было написано на упаковке, — и открыл шипучку, которая шипела и пузырилась, распространяя запах лимона. Его руки дрожали, когда он нёс это в комнату, боясь расплескать, боясь споткнуться, боясь, что Джон передумает и исчезнет, как сон. Джон сидел на краю кровати — его собственной, Кевиновой, кровати, которую он не застилал уже неделю, потому что ему было плевать. Сейчас он смотрел на эту кровать и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается. Джон сидел на ней, в его футболке, с влажными волосами, и смотрел на Кевина с выражением, которое трудно было прочитать. — Вот, — Кевин протянул ему стакан. — Пейте. Это поможет. Джон взял стакан. Его пальцы дрожали, но он держал его крепко, поднося к губам и делая маленькие глотки. Кевин стоял рядом, готовый подхватить его, если тот упадёт, если стакан выскользнет из рук. Но Джон пил сам, и это было хорошо. Это было правильно. — Спасибо, — сказал Джон, ставя стакан на тумбочку. Его голос стал чуть твёрже, хотя всё ещё звучал устало. — Я... я не знаю, как я здесь оказался. — Вы были у моего дома, — ответил Кевин, — Я нашёл вас у порога. Вы были без сознания... Джон кивнул, но в его глазах мелькнула тень той самой ярости, которую Кевин так боялся. Она была короткой, как вспышка молнии, но она была. Джон сжал челюсть, и его пальцы вцепились в край кровати. — С-сука Бутчер, — прошептал он, и в этом имени было столько ненависти, что Кевин вздрогнул. — Я звонил ему. А он... он заблокировал меня. Просто взял и заблокировал. Как будто я... как будто я никто. Кевин молчал. Он не знал, что сказать. Он хотел сказать, что Бутчер — мудак, что он не стоит даже его мизинца, а его Хоумлендер — лучший, что он — бог, но все эти слова казались пустыми, как шум ветра. — Возмездие придет за ним, когда вы встанете на ноги, Патриот.. — Кевин видел, как собственные слова и правда дошло до ушей Джона, — А я.. Я помогу, правда, чем смогу. — Я хочу спать, — сказал Джон, и его голос дрогнул. — но не хочу возвращаться в пентхаус. Кевин открыл рот, чтобы сказать, что Патриот может спать на его кровати да где угодно. Кевин искренне готов отдать ему всё. Но слова застряли в горле, потому что Джон посмотрел на него и сказал тихо, почти неслышно: — Кевин... ты мог бы лечь со мной? Кевин замер. Сердце его остановилось, а потом забилось с такой силой, что он почувствовал его в ушах, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Он смотрел на Джона и не мог поверить. Это был не сон. Это был не его больной, искажённый разум, который рисовал ему то, чего не могло быть. Джон сидел на его кровати, в его футболке, с влажными волосами, и просил его остаться. — Д-да, — выдохнул Кевин, и его голос сорвался на шёпот. — Да, конечно. Он подошёл к кровати и осторожно лёг рядом, стараясь не прикасаться, стараясь оставить пространство. Но Джон сам подвинулся к нему — медленно, неуверенно, как человек, который боится, что его оттолкнут, — и его мокрая голова уткнулась в грудь Кевина. Кевин почувствовал, как влажные пряди касаются его кожи, как дыхание Джона становится ровнее, как его тело расслабляется, сворачиваясь в позу эмбриона. Его рука легла на грудь Кевина — невесомо, почти робко, — и он замер, ожидая, что Кевин отодвинется. Но Кевин не отодвинулся. Он лежал неподвижно, боясь дышать, боясь, что любое движение разрушит этот момент, как мыльный пузырь. Он чувствовал, как Джон вдыхает и выдыхает, как его сердце бьётся — медленно, устало, но ровно. Он чувствовал запах его волос — шампунь, которым он мыл его сам, и что-то ещё, родное, что он не мог назвать. Он чувствовал тепло его тела, которое пробивалось сквозь ткань его старой футболки, и это тепло разливалось по всему его телу, согревая его изнутри. Джон что-то прошептал, его голос был тихим, почти беззвучным, но Кевин был готов поклясться, что это было "спасибо" Его горло сжалось от нахлынувших чувств, и он боялся, что если откроет рот, то заплачет. Он просто лежал, прижимая к себе человека, которого боялся и обожал всю свою жизнь, и чувствовал, как внутри него разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он поднял руку и осторожно коснулся головы Джона. Пальцы скользнули по влажным волосам, и Джон не отодвинулся. Наоборот — он прижался ближе, уткнувшись лицом в грудь Кевина, и его дыхание стало ещё ровнее. Его рука, лежавшая на груди Кевина, чуть сжалась — словно он держался за него, как за единственную опору в этом мире. И Кевин, чувствуя это прикосновение, понял: он готов ждать вечность. Он готов быть здесь, держать его в своих объятиях, пока он спит, пока он плачет, пока он злится. Он готов делать это снова и снова, если это означает, что он будет нужен. Кевин не знал, сработало ли желание. Может быть, Джон просто устал. Может быть, он был слишком пьян, чтобы понять, что делает. Может быть, завтра он проснётся и снова станет тем же Хоумлендером, который смотрит сквозь него, как сквозь пустое место. Но сейчас, в этой маленькой, захламлённой квартире, под звуки далёкого города, Кевин чувствовал, как внутри него растёт что-то светлое; чувствовал себя живым. Впервые за долгие годы — по-настоящему живым. Это стоило того, чтобы кинуть свою команду. *** Хоумлендер очнулся резко, как выныривают из ледяной воды — с хрипом, с судорогой, с ощущением, что его тело держало в плену собственное сознание, а теперь отпустило, вышвырнуло на берег, оставив его мокрым, дрожащим и абсолютно дезориентированным. Глаза распахнулись, но мир не сразу приобрёл очертания — он плыл, расплывался, как акварель под дождём, и Хоумлендер зажмурился, пытаясь остановить это безумие, эту карусель, которая кружила его голову, словно он был ребёнком на ярмарке, насаженным на металлический прут. Потолок был чужим. Белым, но с жёлтыми пятнами от воды — протечка, которую никто не чинил. Не его пентхаус. Не его люстра, не его позолота, не его статуи, которые смотрели на него с мраморным безразличием. Здесь пахло иначе чем-то затхлым и одновременно домашним, что было для него чужим, как язык, которого он не учил. Хоумлендер приподнялся на локтях, и голова его пронзила такая острая, пульсирующая боль, что он зашипел сквозь зубы, сжимая виски ладонями. Сердце колотилось где-то в горле, и он не мог понять, где он, как он здесь оказался и почему его тело было таким тяжёлым, словно его набили камнями. Он повернул голову и увидел Кевина. Тот лежал на краю кровати, на самом краю, готовый упасть, и его дыхание было глубоким, ровным — он спал. Спал рядом с ним. Хоумлендер замер. Медленно, очень медленно его взгляд скользнул по комнате — по этой дешёвой, обшарпанной комнате, по старому комоду, по занавескам, которые не пропускали свет, и вдруг до него дошло. Он был в квартире Кевина. В футболке Кевина. В постели Кевина. Блять... Быть не может. — Ты совсем ошалел, щенок? — Его глаза вспыхнули алым — не осознанно, а рефлекторно, как у хищника, которого разбудили в его собственной клетке. Красный свет залил комнату, и Хоумлендер почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, горячее, что требовало выхода, требовало разрушения, требовало, чтобы он сжёг всё, что видел, — Что ты тут делаешь? — голос его был угрожающе низким, бархатистым. Кевин вздрогнул, просыпаясь мгновенно, как от удара. Его глаза распахнулись, и он отшатнулся, почти свалившись с кровати, вжимаясь в стену, и его руки взметнулись вверх — не для защиты, а как жест капитуляции, как у человека, который знает, что не имеет права даже прикасаться к божеству. А он судя по всему мыл ему голову... — Я... я ничего не делал! — залепетал он, и голос его был тонким, дрожащим, как у нашкодившего ребёнка. — Я-я.. нашёл вас у своего дома! Вы были без сознания и я просто... я просто принёс вас сюда, чтобы вы могли прийти в себя... Я только хотел помочь, н-но не делал ничего помимо вашей воли! Хоумлендер смотрел на него. На этого дрожащего, испуганного парня, который блеял, как овца, которую загнали в угол, и от этого зрелища внутри него поднималось отвращение — не к Кевину, к себе. К себе, который позволил себе упасть так низко, что его нашёл какой-то жалкий пугливый мальчишка, и притащил в свою берлогу, а он, Хоумлендер, мать его, даже этого не помнит. — Так, ладно.. — Джон провёл ладонью по лицу, по переносице, чувствуя, как под пальцами пульсирует боль, и вдруг понял, что он трезвеет. Не полностью — алкоголь всё ещё был в его крови, разбавленный, как грязная вода, — но достаточно, чтобы осознать весь ужас своего положения. Нельзя. Нельзя ему пить, если мозг под градусом вытворяет такое, от чего тошнит не только физически. Иисусе... как же он низко пал. Лежит в футболке Кевина. В его постели. Рядом с ним. Хоумлендер зажмурился, и перед его глазами встало лицо Бена — серое, покрытое язвами, мёртвое. Он почти услышал его голос, сухой, насмешливый, который говорил: «Ну что, сынок, доигрался? Божество пришло в себя у своего подчинённого?» Маленькое злорадство мелькнуло в его груди — короткое, острое, как игла. Смотри, Бен. Смотри, до чего ты меня довёл. Ты умер, а я разваливаюсь на куски, и единственный, кто меня подобрал, — это мальчик, который поебывает рыб, хочешь наказать меня? А нет... Ты уже ничего не хочешь. Отвращение смешалось с этим злорадством, и Хоумлендер почувствовал, как внутри него всё переворачивается. Ему нужно было уйти. Сейчас. Немедленно. Пока он не сделал чего-то ещё более странного. — Пошел вон отсюда, — на одном рваном выдохе Патриот обратился уже к Кевину. Ему дважды повторять не нужно было. Кевин вскочил с кровати, как ошпаренный, отступая к двери, готовый исчезнуть, и Хоумлендер смотрел на него, чувствуя, как внутри него поднимается облегчение. Ну все, все.. Сейчас уйдёт. И всё станет как раньше — он снова будет один, в своей башне, среди своих мраморных статуй и он сможет забыть, что этот вечер вообще был. Он поднялся с кровати, и его тело тут же отозвалось болью — голова трещала, как пересохшая земля, горло схватило спазмом, и он почувствовал, как к горлу подступает паника. Он пошатнулся, хватая воздух ртом, и его ноги подкосились. Кевин сейчас уйдет — билось в голове, в сердце, даже в животе. Патриот стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша, и чувствовал, как слёзы — злые, бессильные слёзы — подступают к его глазам. Нет, нет, нельзя, чтобы Кевин ушёл.. Зачем он вообще его прогнал?! — Чёрт, — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. — Чёрт, чёрт, чёрт... Он поднял голову и увидел Кевина, который мялся у двери, не зная, куда деться. Его лицо было растерянным, испуганным, и на нём застыло то самое выражение, которое Хоумлендер ненавидел больше всего — жалость. Но в этой жалости не было презрения. Даже сейчас этот бедолага не злится на него... — Прости, — голос был как будто не его, какой-то.. Заторможенный, будто связки заново начали работать, — Прости, Кевин. Я не знаю, что на меня нашло. Он улыбнулся — криво, вымученно, и улыбка эта была похожа на судорогу, на гримасу, которую мышцы лица выдавали вопреки его воле. Он не контролировал её. Она была сама по себе, как и его тело, которое дрожало, как у наркомана на ломке. — Я.. я не понимаю, — сказал Кевин, и его голос был тихим, растерянным. — Мне вернуться? Я могу переночевать в гостинице. Я не хочу вам мешать. Панический ужас отразился в громком протяжном «нет», которое Джон кричал отчаянно долго, чуть ли не надрывая глотку. Кевин, кажется в беспокойстве закрывает дверь, надеясь, не разбудить соседей. На хуй соседей. На хуй всех кроме Кевина. — Нет, нет, нет... — он мотает головой, еле сдерживая всхлипы. Хоумлендер сам не понял, почему он так испугался. Почему его сердце сжалось от одной только мысли, что Кевин уйдёт. Он шагнул вперёд, протянул руку и схватил Кевина за запястье — сильно, почти до боли, чувствуя, как под пальцами бьётся чужой пульс. — Ну же, Кевин, ты разве не привык, что я делаю иногда странные вещи? — сказал он, и голос его дрогнул. На лице все та же натянутая улыбочка, которая грозится трещать по швам, — Не надо уходить, Кевин. Не бросай меня. Пожалуйста. Он произнёс это «пожалуйста» так тихо, как ребёнок просит прощения у родителя за то, что натворил. Кевин смотрел на него, и в его глазах была такая растерянность, такое смятение, что Хоумлендер почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Кевин колебался. Его тело было напряжено, готовое к бегству, но он не уходил. Он смотрел на Хоумлендера, на этого сломленного, дрожащего бога, и в его глазах постепенно появлялось что-то новое. — Х-хорошо, — сказал он тихо. — Я останусь. Хоумлендер выдохнул — длинно, прерывисто, как будто он задерживал дыхание целую вечность. Он обнял Кевина — внезапно, порывисто, как будто тот был единственным якорем в бушующем море. Он чувствовал его запах — дешёвый шампунь, что-то мыльное, чистое, и под ним, едва уловимо, запах его кожи, тёплой, живой, человеческой. Он чувствовал тепло его тела — такое тёплое, такое реальное, такое надёжное, что у него перехватывало дыхание. — Не уходи. — Я не уйду, — сказал Кевин, и его голос был мягким, почти нежным. — Я никуда не уйду. Хоумлендер прижался к нему, уткнувшись носом в его плечо, и почувствовал, как внутри него разливается тепло — чужое, незнакомое, но такое необходимое. Он не понимал этого. Он не понимал, почему ему так хорошо, почему он не хочет отпускать этого человека, почему его сердце бьётся быстрее, когда он чувствует его запах. Джон чувствовал, как Кевин медленно, неуверенно обнимает его в ответ. Как его ладони касаются его спины. Как его дыхание становится ровнее. И в этом объятии, в этом запахе, в этом тепле было так... Хорошо? Прямо до мурашек.. *** Башня Войт гудела привычным, деловым шумом, но когда двери лифта разъехались и из них вышел Хоумлендер, этот шум стих мгновенно, как будто кто-то выключил звук. Сотрудники замерли, кто-то с открытым ртом, кто-то с чашкой кофе на полпути к губам. Все взгляды устремились на него — на человека, который пропал почти на восемь дней, а теперь стоял в вестибюле как ни в чём не бывало. Он выглядел... нормально. Слишком нормально. Идеально выглаженный костюм, аккуратно уложенные волосы, сдержанная улыбка на лице — та самая, которую он надевал для камер. Но в этой улыбке было что-то странное. Она не доходила до глаз. В них всё ещё плескалась та же холодная пустота, но она была спрятана глубже, замаскирована под спокойствие, которое казалось почти неестественным. Словно он был маской, которая слишком плотно прилегала к лицу и вот-вот могла треснуть. Рядом с ним стоял Кевин. И это было, пожалуй, самым странным во всей этой картине. Потому что они приехали вместе. На такси. Хоумлендер и Пучина — вместе в одном такси, как старые друзья, которые заскочили в офис после обеда. Кевин выглядел растерянным, но счастливым — на его лице застыла та самая улыбка, с которой он смотрел на Патриота, когда тот не видел. Или когда думал, что не видит. — Доброе утро, — сказал Хоумлендер, проходя мимо ресепшена, и его голос был ровным, спокойным. — Как дела? Сотрудница за стойкой чуть не выронила планшет: — Д-доброе утро, сэр. Всё хорошо. — Отлично, — кивнул он и направился к лифту. Кевин двинулся за ним, стараясь не слишком гордиться собой, но улыбка сама расползалась по лицу. Он чувствовал на себе взгляды — удивлённые, недоверчивые, завистливые, — и это было странное, почти опьяняющее чувство. Он не был никем. Теперь он был тем, кто стоит рядом. В конференц-зале на 97-м этаже уже собрались все. Эшли сидела во главе стола, нервно постукивая пальцами по планшету. Зажигалка крутила в руках свою зажигалку, то включая, то выключая её, и бросала взгляды на дверь. Сейдж была неподвижна, сложив руки на столе, и в её глазах читался холодный расчёт. Новый Нуар стоял в углу, бесшумный и непроницаемый. Дверь открылась. Хоумлендер вошёл, за ним Кевин. Эшли подскочила так резко, что стул отодвинулся с протяжным скрипом: — Сэр! Вы вернулись! Мы уже не знали, что думать... — Всё в порядке, Эшли, — перебил её Хоумлендер, и его голос был мягче, чем она ожидала. — Я так понимаю, что напугал всех. Но вы зря беспокоились. Он сел во главе стола и оглядел собравшихся. Кевин направился к своему обычному месту — в конце стола, у двери, но Хоумлендер остановил его: — Кевин, садись рядом. Кевин замер. Его сердце пропустило удар. Он перевёл взгляд на свободный стул справа от Хоумлендера — тот самый, на котором раньше сидел Солдатик. Все взгляды устремились на него. Эшли смотрела с недоумением, Зажигалка с ненавистью, Сейдж — с холодным любопытством. Нуар, казалось, даже повернул голову. Кевин сел. Он чувствовал, как его руки дрожат, и положил их на стол, чтобы скрыть эту дрожь. Зажигалка прикусила губу. Сейдж сидела молча, и в её глазах мелькали десятки мыслей, которые она просчитывала, как шахматные ходы: Хоумлендер сажает Кевина на место Солдатика. Хоумлендер ведёт себя так, будто ничего не случилось. И Сейдж не знала, хорошо это или плохо. Эшли же не размышляла, она выдохнула, откинувшись на спинку стула. Внутри неё всё ещё бурлила тревога, но поверх неё лежал тонкий слой облегчения. Патриот вернулся. Он выглядит нормально. Он говорит нормально. И если он продолжит в том же духе, то есть шанс не пустить целую компанию, которая подмяла под себя политику и военные структуры. — Итак, — начал Хоумлендер, откидываясь на спинку стула. — Что я пропустил? Эшли сглотнула, собралась и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Многое, сэр. Во-первых, интервью с CNN, запланированное на прошлую неделю, пришлось отменить. Сейчас они требуют объяснений. Журналисты не верят в версию о болезни, у нас запросы от пяти крупных изданий. — Хорошо, — кивнул Хоумлендер. — Точнее плохо. Перенеси интервью на завтра, на десять утра. Скажем, что мне было плохо из-за вируса, но организм оказался сильнее. Чтобы все говорили одно и то же. Может Бутчер купится... Сейдж видела, как в голубых глазах мелькает страх, но она была бы самоубийцей, если бы отметила это. — Поняла, — записала Эшли. — И второе: сенатор Харрис ждёт встречи по бюджету. Он звонил три раза. Его помощник сказал, что если мы не перенесём встречу на эту неделю, он может пересмотреть финансирование. — Перенеси на следующий вторник. Скажи, что я хочу встретиться с комитетом по обороне отдельно. У меня есть к ним вопросы. — Сделаю, — Эшли почувствовала, как лёгкое облегчение разливается внутри. Но потом её лицо стало серьёзным. Воздух в комнате стал плотнее. Хоумлендер чуть наклонился вперёд. — Пока я... Был на больничном, кто-нибудь из вас нашёл логово Бутчера? Может поручили создать вакцину? Эшли повинно замотала головой. С тонких губ тихо сорвалось ругательство. Ладно, вокруг дебилы, но почему Сейдж сидит на жопе?! Сестра, казалось, прочла его немой вопрос. — Первостепенно было ваше состояние, Патриот. Мы... Конечно, отследили возможные места их нахождения, но пока безрезультатно. Они умеют прятаться. Хоумлендер цокнул с досадой и тихо выдохнул перед тем как заговорить снова. Чётко, деловито, перечисляя пункты, словно на совещании, которое от него ждали: — Значит, у нас есть три задачи. Во-первых найти лабораторию Вильяма Бутчера и уничтожить все образцы вируса.. Я хочу, чтобы у него не осталось никакого оружия против нас, — Он сделал паузу, и его взгляд стал тяжелее, — Во-вторых: найти V1. И В-третьих... создать вакцину. Сейдж, сидевшая напротив, чуть наклонилась вперёд. Её голос был ровным, без эмоций, но в карих глазах читалось удовольствие. Она знает, с каким кадром имеет дело, но сейчас.. Он был сносным. Будто палочка все же выполнила нормальное желание, а не услышала спермотоксикоз Пучины. — Если вы не против, я тогда сосредоточу все силы на поиске V1. Если мы найдём её, у нас будет время на создание вакцины. Я уже начала собирать информацию о старых лабораториях — тех, где работали над первой серией. У меня есть несколько контактов, которые могут знать, где она хранится. Кроме того, я могу подключить своих аналитиков к поиску утечек информации о вирусе. Хоумлендер кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение: — Хорошо. Займись этим. И найди мне учёных, которые смогут работать над вакциной. Я хочу, чтобы у нас был план Б. Зажигалка, сидевшая с другой стороны стола, резко выпрямилась. Её глаза горели фанатичным огнём, который появлялся у неё, когда она чувствовала, что её отодвигают на второй план. А благодаря ебучему Кевину план и вовсе стал третьим. — Я могу запустить пиар-кампанию против Старлайт и команды этих.. Пацанов. Выставить их террористами, они же готовят биооружие... Хоумлендер посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах мелькнула тень раздражения — он знал, что Бутчеру плевать на пиар, что его не выманить таким способом. И что его и так ищут. Но он кивнул, понимая, что Зажигалке нужно хоть что-то делать, чтобы чувствовать себя полезной. Лишь бы не перхала рядом. — Хорошо, — сказал он. — Займись этим. Но не трать ресурсы зря. Если увидишь, что это не работает — переключайся на что-нибудь другое. Зажигалка сжала челюсть, но кивнула. Её взгляд скользнул по Кевину. Утрись, Кевин. Вас, детишек, снова никуда не зовут... — думает Зажигалка Кевин почувствовал этот взгляд, но не обратил на него внимания. Он сидел, сжимая пальцами край стола, и чувствовал, как внутри него зреет решение. Он должен был предложить себя. Это был его шанс. Его единственный шанс доказать, что он не просто рыбный мальчик, который сидит рядом с богом. — Я тоже могу помочь. Я вместе с Нуаром пойду искать лабораторию Бутчера. На этот раз я точно найду его. Мы избавимся от Бутчера, а если мы ещё и найдём вирус, я смогу принести его Сейдж, чтобы она изучила и быстрее создала вакцину... Как вам? — Кевин говорил, а внутри него разливалось тепло — он был полезен. Но Хоумлендер не ответил. Он замер. Его лицо — секунду назад спокойное, деловое — вдруг стало другим. Словно маска, которая слишком плотно прилегала к лицу, дала первую трещину. В его глазах мелькнуло что-то — не гнев, не ярость. Страх. Хоумлендер смотрел на Кевина, и в его голове вдруг начало расплываться изображение. Лицо Кевина — такое открытое, такое уверенное, его миленькое глупенькое личико — начало плавиться. Черты искажались, кожа становилась серой, покрывалась тёмными, впалыми язвами. Как у Солдатика, который лежал в чёрном мешке и пах смертью. — А? Что? — в голосе слышалась ненавистная Патриоту неуверенность, но казалось, что он попросту не расслышал. — Я.. Я говорю, что могу найти пацанов с Нуаром, правда, бро? — будто чувствуя угрозу, Кевин глянул на своего друга, который при Патриоте был вынужден хранить молчание, как подобает старому Нуару. Он только кивнул. Хоумлендер моргнул. Перед глазами всё поплыло. Он чувствовал, как воздух становится плотнее, как стены начинают давить на него. Его сердце забилось быстрее, где-то в горле, и он не мог остановить эту дрожь, которая поднималась откуда-то из груди. — Нет. Ты не пойдёшь. Голос его дрогнул — тонкий, сорванный, не его. Он почувствовал, как слова застревают в горле, как воздуха становится меньше, как лёгкие сжимаются в тугой комок. Кевин открыл рот, чтобы возразить, но Хоумлендер уже не слышал его. Он слышал только собственный голос, который срывался на крик, который не принадлежал ему: — Нет! Нет! Нет! НЕТ! НЕТ! Он вскочил на ноги. Стул отлетел в сторону и ударился о стену с глухим стуком. Его глаза метались по комнате, и в них была паника — чистая, животная, неконтролируемая. Он не видел команду. Он видел только Кевина, который стоял перед ним, такой уязвимый, такой живой, и в его голове билась одна-единственная мысль: он уйдёт. Он уйдёт, и его тоже убьют. — Ты. Никуда. Отсюда. Не выйдешь! В комнате повисла тишина. Все смотрели на Хоумлендера, и в их глазах было недоумение, смешанное со страхом. Сейдж видела, как дрожат его руки. Как его голубые глаза — обычно холодные, пустые — теперь метались в панике. Она видела, как его тело напряглось, как он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь. — Мы можем по-другому сделать... — сказала Сейдж, и стараясь говорить максимально спокойно, — Если Кевин не может пойти, я предлагаю отправить Нуара. Он пойдёт один, и возьмёт с собой нескольких суперов не из Семёрки. Они найдут лабораторию и уничтожат вирус, может смогут и команду.. Хоумлендер повернулся к ней. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и он смотрел на неё так, будто она только что спасла его от падения в пропасть. Постепенно его взгляд начал фокусироваться. Паника отпускала — медленно, неохотно, как будто она была живым существом, которое не хотело уходить. — Д-да, — сказал он, и его голос был глухим, как из-под земли. — Да-а. Пусть идёт Нуар. Он провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь, которая всё ещё билась в кончиках пальцев. Патриот нервно усмехнулся — коротко, хрипло, как будто пытался превратить эту ситуацию в что-то незначительное. — Таак, ладно... Все, идите отдыхать. Он махнул рукой, отпуская их, и его улыбка была слишком широкой, слишком натянутой, чтобы быть настоящей. Эшли вскочила первой, схватив планшет и вылетев из зала, не глядя на Хоумлендера. Зажигалка последовала за ней, бросив на Кевина взгляд, в котором горела такая злоба, что её можно было резать ножом. Сейдж поднялась медленно, поправила очки и вышла, не сказав ни слова. Нуар задержался на мгновение, но потом тоже исчез за дверью. Кевин стоял в дверях, чувствуя, как пустота конференц-зала давит на плечи, как гул кондиционера заполняет тишину, которая должна была быть заполнена словами, но слов не было. Кевин смотрел на Хоумлендера, который всё ещё стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и его спина, её напряжение, её дрожь говорили громче любых фраз. — Вы зря за меня переживаете, — сказал Кевин, и голос его был тихим, почти робким. — Я буду в порядке, правда. Он шагнул вперёд, чувствуя, как ноги становятся ватными, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел сказать что-то ещё, что-то, что вернуло бы Хоумлендера в реальность, но слова застревали, как кости в горле. Хоумлендер повернулся к нему, и его лицо было бледным, как мел. В глазах — тех самых, голубых, холодных, — плескалась такая растерянность, которую Кевин никогда не видел. Он выглядел не как бог, не как лидер, не как тот, кто может испепелить врагов одним взглядом. Он выглядел как человек, который только что понял, что может потерять единственное, что у него осталось. — Кевин. Нет. Два слова. Всего два слова, но в них было столько отчаяния, столько страха, что Кевин почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он хотел возразить, хотел сказать, что он не хрупкий, что он справится, что он не боится. Но он не мог. Потому что он видел — Хоумлендер, сам блять Хоумлендер боится. Боится за него. — Понял, — сказал Кевин, и голос его дрогнул. — понял.. Он подошёл ближе, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике, как пол под ногами становится мягче, как воздух становится плотнее. Он остановился в шаге от Хоумлендера. Хоумлендер смотрел не сквозь. Смотрел в ответ.. Да так будто он был единственным якорем в бушующем море. — Я не пойду, — повторил он, и его голос был твёрже, чем он сам ожидал. Он улыбнулся шире. — Я помогу вам тут, Патриот. И тогда Хоумлендер шагнул к нему. Внезапно, резко, как будто его тело двигалось быстрее, чем его разум. Его руки обхватили Кевина, прижали к себе, и Кевин почувствовал, как его собственное тело напряглось на мгновение, а потом расслабилось, уступая этому объятию, этому теплу, этому запаху дорогого одеколона... Хоумлендер прижал его так сильно, как будто боялся, что Кевин исчезнет, как будто это объятие было единственной вещью, которая держала его на этой земле. Его пальцы вцепились в плечи Кевина, сжимая ткань костюма, и Кевин чувствовал, как дрожат его руки, как дрожит всё его тело. — Я очень.. — прошептал Хоумлендер, и голос его был хриплым, сорванным, — не хочу умирать. Но ещё больше не хочу, чтобы ты тоже умер, Кевин. Кевин не ответил. Конечно, комплимент считался сомнительным, это скорее...забота? Но от Патриота этих слов было достаточно, чтобы собственный костюм стал тесен. В ответ на нечто трогательное бедный Кевин не мог сказать ни слова. Его горло сжалось от нахлынувших чувств, и он просто стоял, уткнувшись лицом в плечо Хоумлендера, чувствуя, как его руки медленно, неуверенно поднимаются и обнимают его в ответ. Объятие длилось секунду. Или вечность. Кевин не знал, сколько прошло времени — может быть, минута, все таки... Но он чувствовал, как тепло разливается по его телу, как напряжение отпускает, как мир сужается до этого момента, до этого человека, до этого единственного, сбивчивого дыхания. И тогда он поднял голову. Его глаза встретились с глазами Хоумлендера, и он увидел в них что-то, чего никогда не видел раньше. Не пустоту. Не холод. Желание. Такое острое, такое обжигающее, что у Кевина перехватило дыхание. Он не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, он. Может быть, Хоумлендер. Но их губы встретились. Это было что-то другое. Настоящее. Тёплое. Почти болезненное в своей интенсивности. Хоумлендер толкнул его назад, к столу, и Кевин почувствовал, как его бёдра касаются холодной поверхности, как Хоумлендер прижимает его к столу, как его руки скользят по его телу, оставляя за собой следы тепла. Кевин не сопротивлялся. Он хотел, чтобы это продолжалось все дальше и дальше. Даже похуй, кто сверху будет лишь бы этот момент никогда не заканчивался. Он лёг на стол, чувствуя, как поверхность впивается в спину, как бумаги разлетаются в стороны, как планшет падает на пол с глухим стуком. Хоумлендер навис над ним, и его глаза были закрыты, но на его лице было такое выражение — смесь боли и блаженства, — что Кевин не мог отвести взгляд. — Ты даже не представляешь, — прошептал Хоумлендер, — что ты для меня значишь. Кевин не ответил. Он просто смотрел на него, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как его руки дрожат, когда он касается лица Хоумлендера, ведёт пальцами по его скулам, по его губам, по его шее. Кевин взял небольшую инициативу. Бояться волка — в лес не ходить. Он всегда хотел откупорить Патриота. Конечно, обходительно, нежно, он же не совсем сволочь. Кевин был нежным. Он был таким нежным, каким только мог быть, потому что он знал — это его единственный шанс. Единственный момент, когда он мог показать Хоумлендеру, что он значит для него. Он водил ладонями по его спине, по его плечам, по его груди, чувствуя, как мышцы напрягаются под его пальцами, как дыхание становится быстрее, как Хоумлендер прижимается к нему. И где-то глубоко внутри Хоумлендера, на самой грани его сознания, его запертое «я» кричало. Кричало от ужаса, от отвращения, от того, что его тело делало то, чего он никогда не хотел. Он чувствовал, как его собственное тело движется под Кевином, как его пальцы сжимаются на его плечах, как его губы касаются его кожи, и в этом было что-то чужое, что-то, что не принадлежало ему. Что ты делаешь?! Остановись! Его тело не слушалось собственного хозяина; запертое «я» бьётся о стены собственного сознания, пытается прорваться, кричит, что это неправильно, что это ебаное безумие, что это не он, что бы Кевин остановился или он испепелит его к чертям. Глаза, к сожалению, тоже не слушаются. СЛЕЗЬ С МЕНЯ! ДА ЧТО ПРОИСХОДИТ... Сравни с парализованным Хоумлендер понимает, что он не кричал. Как бы сильно мозг не слал сигналы в собственный рот, чтоб тот открылся наконец-то, но не для тихого просящего вздоха. Как бы не пытался взять под контроль собственные руки, те обнимали Кевина только крепче, а его тело прижималось к нему сильнее. Это не остановить. Это происходит и это не остановить. Кевин не видел, как голубых глазах плещется первобытный ужас, он был слишком занят своим счастьем, своей нежностью, своей любовью, которая переполняла его. Он водил руками по подтянутому телу, целовал его, прижимался к нему, и в его глазах было столько благоговения, столько нежности, что Хоумлендер чувствовал, как внутри него что-то разрывается. Все это чудовищно. — Я люблю тебя, — прошептал Кевин, и его голос был тихим, почти молитвенным. — Я реально очень тебя люблю, Джон. И в этот момент запертое «я» Хоумлендера закричало. Закричало так громко, что он почувствовал, как его собственное тело содрогается от этого крика, как его пальцы сжимаются на плечах Кевина, как его губы открываются в беззвучном вопле. Да оттолкни его, мать твою! — К-Кевин, Кевин, Кев... — его голос не звучит, как страдающий в мучительной агонии запертого разума. Конечно, этот водяной парнишка интерпретировал это как призыв к действию. Действию, от которого все тело бы передернулось, если бы могло. Блядское тело выгибается совсем уж податливо. Телефон зазвонил. Глаза Патриота встретились с глазами Кевина и взгляды вместе встретились у телефона. — Тебе звонят, Кевин. — усмехается Джон, — Возьмешь? А Джону нихуя не смешно, он не понимает, что происходит, но ухмылка не сходит с раскрасневшегося лица. — Подождут. — юноша слегка запыхался, но выглядел довольным. Действительно какие уж тут звонки. Кевин был слишком занят тем, чтобы быть с ним, здесь и сейчас, на этом холодном столе, под этим холодным светом, в этой холодной комнате. И Хоумлендер чувствовал, как его тело сдаётся, как его запертое «я» затихает, как оно сдаётся этой одержимости, этому желанию, этому теплу. Он чувствовал, как Кевин двигается, как его дыхание становится быстрее, как его пальцы сжимаются на его спине вопреки собственному желанию порвать парнишку, который уже поуверннее начал в него толкаться. *** Коридор на 97-м этаже был пуст и тих — только гул кондиционеров и далёкий шум города за панорамными окнами. Кевин прислонился к стене, чувствуя, как внутри него всё ещё пульсирует то самое тепло, которое разлилось по телу полчаса назад. Он не мог перестать улыбаться — глупо, широко, как ребёнок, который только что получил самый лучший подарок в своей жизни. Нуар стоял рядом, прислонившись плечом к стене. Его маска была обращена в сторону коридора, но Кевин знал, что он слушает. Он всегда слушал. Но теперь он мог говорить. — Ты выглядишь так, будто только что выиграл в лотерею, — сказал Нуар, и его голос был приглушённым, как будто он не привык говорить вслух. — Колись, что случилось? Кевин усмехнулся, провёл рукой по волосам и посмотрел на Нуара с таким выражением, будто собирался рассказать самую главную тайну вселенной: — Мы трахались на столе, бро. На том самом круглом столе, за которым через десять минут соберётся вся наша команда... — С.. Сейдж? Она снова взялась за мозговыносяшки? Кевин фыркнул. — Нет.. — сказал он тише, — С Патриотом. Нуар замер. Его маска, обычно неподвижная, чуть наклонилась, как будто он переваривал услышанное. Потом он прыснул — коротко, удивлённо, как человек, который не ожидал услышать такое. — Да ладно, — сказал он, и в его голосе слышалась смесь недоверия и веселья. — Да, — ответил Кевин, и его улыбка стала шире. — За столом. Когда все разошлись. Мы... — Бротан! — перебил его Нуар, и в его голосе зазвучало что-то почти восторженное. — Бротан! — ответил Кевин с той же интонацией, и они оба рассмеялись — тихо, почти неслышно. — Я не могу поверить, — сказал Нуар, качая головой. — Это ж что за палочка такая... Я слышал, что он взял аскезу на еблю после смерти Грозы. — О, поверь, вообще нет, — в его голосе зазвучала гордость. — Он сам этого хотел. Он сказал... он сказал, что я для него много значу. Нуар замолчал на секунду, и его маска повернулась к Кевину с выражением, которое трудно было прочитать: — Слушай, Кевин. Я не хочу портить тебе настроение. Но ты уверен, что это... что это настоящее? Не сомневаешься, что палочка сработала против тебя? Кевин нахмурился: — Что ты имеешь в виду? — Ну, — Нуар понизил голос, — Он не отпускает тебя от себя, устроил.. Настоящую истерику на собрании, не даёт тебе даже выйти из башни. — будто пытался вразумить друга Нуар, но тот не слушал, — Он буквально в панике, если ты вне поля его зрения. Это не нормально, Кевин. Это не похоже на любовь. — Это не так, — перебил его Кевин, и в его голосе мелькнула тень раздражения. — Он просто переживает... После того, что случилось с Солдатиком, он боится потерять ещё кого-то. Это нормально. Но Нуар не успел ответить, потому что в этот момент Кевин почувствовал это. Холодок, который пробежал по спине, как мурашки. Ощущение чужого взгляда — тяжёлого, липкого, который просачивался сквозь кожу и добирался до самых костей. Кевин замер. Его улыбка медленно сползла с лица, и он медленно, очень медленно повернул голову. Хоумлендер стоял в дверях конференц-зала. Он не вышел в коридор. Не двинулся. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них. Его глаза — те самые, голубые, холодные, — не моргали. Они были устремлены на Кевина с такой интенсивностью, с какой смотрят на добычу, которую боятся спугнуть. — Кевин.. — зовёт Нуар совсем растерянно. Становилось не по себе. С Патриотом, при всем.. Уважении, он сейчас здороваться не хотел. Он выглядел слишком. Слишком. Это подходящее описание. На его лице застыла улыбка. Она была слишком широкой, слишком тёплой, чтобы быть настоящей. Как маска, которая не снималась — не потому что не хотела, а потому что приросла к коже. Свет из конференц-зала падал на него сзади, подсвечивая силуэт, делая его контуры резкими, почти неестественными. Плащ, висевший на плечах, не колыхался — воздух в коридоре был неподвижен, как перед грозой. Хоумлендер не моргал. Его глаза блестели в полумраке, и в этом блеске было что-то звериное, что-то, что заставляло Кевина чувствовать себя маленьким, беззащитным, выставленным напоказ. Нуар застыл, и даже сквозь его маску чувствовалось напряжение. Он медленно перевёл взгляд с Хоумлендера на Кевина, и в этом взгляде было столько предостережения, что Кевин почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — Блять да отвернись ты, не пялься — шикнул на Нуара Глубина, опустив взгляд в пол. Зубы скрипели от страха. — Это он пялится и мне до усрачки страшно, бро. Я пошел.. — Кевин, — позвал Хоумлендер, и его голос был мягким, почти нежным. — Иди ко мне. Кевин сглотнул. Его ноги не слушались, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Он чувствовал на себе взгляд Нуара, который смотрел ему в спину перед тем как быстрым шагом уйти подальше. Хоумлендер не двинулся с места. Он просто стоял и ждал, пока Кевин подойдёт ближе. Когда тот оказался в шаге от него, Хоумлендер протянул руку и коснулся его лица — мягко, почти благоговейно. Его пальцы скользнули по щеке Кевина, и в этом прикосновении было столько собственничества, что у Кевина перехватило дыхание. — Больше не отходи так далеко, раз ты такой болтун — сказал Хоумлендер, и его голос был тихим, интимным. — Ты.. Смущаешь меня подобными беседами с моими же подчинёнными. Блять... У него же суперслух. — Д-да, ой, я г-н.. извините, я-я виноват, — чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он не знал, что сказать. Он не знал, что чувствовать. Он только знал, что внутри него разливается странное, почти пугающее тепло — смесь страха и восторга, нежности и беспомощности. Хоумлендер улыбнулся той же улыбкой и кивнул в сторону конференц-зала: — Идём. Скоро продолжится собрание. Он развернулся и исчез в темноте, оставив Кевина стоять в коридоре, чувствуя, как его тело дрожит от этого прикосновения. Он обернулся на Нуара, и их взгляды встретились. В маске Нуара было столько вопросов — и столько предостережения, — что Кевин на мгновение почувствовал, как внутри него просыпается сомнение. Но он отмахнулся от него. Он не мог позволить сомнениям разрушить то, что у него было. Сейдж стояла в конце коридора, за углом, и смотрела на них. Она видела всё. Видела, как Хоумлендер смотрел на Кевина. Видела его улыбку. Видела, как Кевин шагнул к нему, как он позволил коснуться себя. Видела, как Нуар застыл, когда Хоумлендер появился в дверях. Она видела, как всё это выглядит со стороны. И она знала, чем это кончится. Она медленно выдохнула. Её мозг уже работал, перебирая варианты. Хоумлендер, который улыбается слишком широко. Хоумлендер, который смотрит на Кевина так, будто тот — его единственное спасение. Хоумлендер, который даже не моргает. — Это плохо кончится, — прошептала она в пустоту, и её голос был похож на шелест страниц, которые перелистывает невидимая рука. — Очень плохо. Она развернулась и пошла обратно в конференц-зал, чувствуя, как воздух становится всё плотнее, как тени становятся длиннее, как напряжение сгущается до предела.