пацаны : обсессия

Хоумлендер вышел из конференц-зала, и его шаги были тяжёлыми, усталыми — день выдался долгим, и даже его сверхчеловеческая выносливость давала сбои. Он хотел просто дойти до лифта, подняться на 99-й этаж и забыться в темноте своей спальни. Но он остановился, потому что увидел Кевина. Кевин стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на огни города. Его плечи были опущены, в его позе чувствовалась какая-то обречённая усталость, которая плохо вязалась с той лёгкостью, с которой он обычно передвигался. Он не обернулся на шаги — возможно, просто не услышал, утонув в своих мыслях. — Кевин, — сказал Хоумлендер, и его голос был мягче, чем он сам ожидал. Он звучал почти робко, как будто он боялся спугнуть этот момент. Кевин вздрогнул. Он медленно обернулся, и его лицо — на мгновение потерянное, отстранённое — озарилось той самой улыбкой, которую Хоумлендер уже начал узнавать. Тёплой, немного нервной, которая делала его почти человеческим. — Добрый вечер, сэр, — сказал Кевин, и его голос был тихим, но в нём слышалась искренняя радость. — Вы сегодня рано освободились. — Собрание закончилось быстрее, чем я ожидал, — ответил Хоумлендер, подходя ближе. — Эшли начала говорить о бюджете, и я понял, что если не уйду сейчас, то усну прямо за столом. Кевин усмехнулся — коротко, почти неслышно, но Хоумлендер уловил этот звук: — Эшли умеет быть убедительной, когда речь идёт о цифрах. — Убедительной — не то слово, — сказал Хоумлендер, и в его голосе мелькнула тень прежней насмешки. — Скорее утомительной. Но ты, кажется, тоже не торопишься домой. Он замолчал, глядя на Кевина, и его взгляд стал более внимательным, почти изучающим. — Ты... не живёшь здесь, да? — это было очевидно, но почему-то Хоумлендеру нужно спросить. Кевин замялся. Его улыбка дрогнула, и он перевёл взгляд на свои руки, которые сложил в замок, будто пытался их унять или найти место — нервный жест, который Хоумлендер уже успел запомнить. — Я... я сознательно отстранился, — сказал Кевин, и его голос стал тише, словно он не хотел, чтобы кто-то ещё услышал его. — Решил, что мне будет комфортнее жить отдельно. В моей старой квартире. Хоумлендер нахмурился. Он шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Голубые небесно-холодные глаза впились в Кевина, и в них не было злости, только настойчивое, почти отчаянное желание понять правду. — Не лги мне, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. — Я знаю, когда ты врёшь. Твоё сердце бьётся быстрее, когда ты говоришь неправду. Сейчас оно колотится так, что я слышу его даже сквозь твою грудь. Кевин сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он переступил с ноги на ногу, чувствуя, как на лбу выступает испарина. — На меня не осталось места, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Пентхаус заполнен. Все члены Семёрки раньше занимали свои комнаты, а сейчас... я просто не хотел создавать неудобства мне не принципиально, чаще я все равно с где-нибудь зависаю.. Хоумлендер замер. Его лицо медленно менялось. В его глазах мелькнуло выражение, которое Кевин никогда не видел раньше: почти детская обида, смешанная с недоумением. Как будто он услышал что-то, что не укладывалось в его картину мира. — На тебя не осталось места? — переспросил Хоумлендер. Светлые ресницы захлопали в негодовании. — Кевин, это ужасно! Кевин опустил взгляд в пол: — Я не хотел, чтобы вы думали, что я пытаюсь занять чьё-то место. Я знаю, что я не... — О, нет, нет, нет, мой славный, очаровательный Кевин Московиц... — перебил его Хоумлендер, и его голос дрогнул. — Я не смогу спокойно спать, зная, что ты где-то там, в своей старой квартире, где я даже не знаю, как тебя найти? Кевин поднял голову. Его глаза встретились с глазами Хоумлендера, и он увидел в них что-то, что заставило его забыть, как дышать. Не пустоту. Не холод. Уязвимость. Такую обнажённую, такую неожиданную, что она была почти неуместна на этом аристократичном лице. — Ты будешь жить у меня, — сказал Хоумлендер, и его голос был тихим, но твёрдым, как приказ, который не подлежал обсуждению. — У меня есть... у меня есть достаточно места. Ты можешь занять любую комнату, какую захочешь. Всё, что тебе нужно. Кевин обомлел. Его рот приоткрылся, и он несколько раз моргнул, переваривая услышанное. Воздух в коридоре стал плотнее, как будто само пространство сжималось вокруг них, оставляя только этот момент, только эти слова, только этот взгляд. — Вы... вы не шутите? — выдавил он, и его голос дрожал. — Вы хотите, чтобы я переехал к вам? — Я редко шучу. — ответил Хоумлендер, и в его голосе не было ни капли иронии. — Особенно когда речь идёт о тебе. Ты для меня... ты не просто член Семёрки, Кевин. Он сделал ещё один шаг вперёд, теперь они стояли почти вплотную, и Кевин чувствовал тепло его тела, исходящее через тонкую ткань костюма. Он мог бы дотронуться до него, если бы протянул руку. И он понял, что это именно то, чего он хотел. — Если так.. Я тоже хотел бы, чтобы мы жили вместе, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он сам ожидал. — Я перееду к вам. Вещей у меня немного. Я заеду за ними. — Не нужно. — отрезал Хоумлендер, — Смысл тебе мотаться... — его лицо в миг стало строже, так как взгляд переметнулся на идущую мимо Зажигалку, — Организуй Кевину переезд. Нужно, чтобы сегодня его пожитки доставили сюда. Она замерла, пытаясь подавить негодование. Конечно, если бы Патриота рядом не было, то Зажигалка могла бы свою мимику не сдерживать, но.. Сейчас вынужденно улыбается. — Конечно.. Хоумлендер вновь взглянул на Кевину и улыбнулся. Эта улыбка была другой — не той, дежурной, которую он надевал для камер. Она была настоящей, почти детской в своей искренности, и от неё у Кевина сжалось сердце. — Хорошо, — сказал Хоумлендер, и его голос был мягким, почти сонным. — Тогда... тогда идём. Он развернулся и направился к лифту, и Кевин пошёл за ним, чувствуя, как внутри него разливается что-то тёплое, почти незнакомое. Он не знал, что его ждёт в этом пентхаусе. Он не знал, сможет ли он сделать это место своим. Но он знал, что он не один. И это было больше, чем он мог когда-либо просить. Они вошли в лифт, и двери закрылись за ними, отрезая мир снаружи. Внутри было тихо, только мягкое гудение механизмов, и Кевин стоял рядом с Хоумлендером, чувствуя его дыхание, его запах, его присутствие. — Спасибо, — сказал Кевин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Хоумлендер не ответил. Он просто положил руку на плечо Кевина — коротко, почти невесомо, но в этом прикосновении было столько тепла, что Кевин был готов покляться, что вместо жабр у него скоро появятся крылья. *** Первые дни в пентхаусе были странными — как будто он переехал в музей, где всё было покрыто невидимой плёнкой прошлого, которое никто не решался потревожить. Кевин ходил по огромным комнатам и чувствовал себя чужим в этом мире из мрамора, позолоты и холодного стекла. Бутылки всё ещё стояли на тех же местах, где их оставил Хоумлендер в те дни, когда он пил манхэттен отца и не мог встать с дивана. Пыль лежала слоями на антикварных статуях, и в воздухе витал запах запустения — не физического, а душевного, когда в доме давно не было жизни. Кевин начал с малого. Он просто взял тряпку и начал вытирать пыль с подоконников. Это было почти ритуальное действие — он водил влажной тканью по поверхностям, стирая следы времени, и чувствовал, как вместе с пылью уходит что-то тяжёлое, что висело в воздухе. Потом он собрал бутылки, аккуратно сложил их в пакеты и вынес в мусоропровод. Звук бьющегося стекла эхом прокатился по коридору, и Кевин на мгновение замер, прислушиваясь к тишине. Ему показалось, что стало легче дышать. Он заказал клининговую компанию — огромную, профессиональную, с десятком человек в униформе, которые приехали на следующий день и за несколько часов превратили пентхаус в стерильно чистую, сверкающую обитель. Они мыли окна до прозрачности, чистили ковры, полировали мрамор. Когда они ушли, Кевин прошёлся по комнатам и почувствовал, что это место наконец-то стало пригодным для жизни. Но оно всё ещё было пустым. Холодным. Бездушным. Тогда он купил аквариумы. Три больших, один — просто огромный, во всю стену гостиной. Он сам выбирал рыб — ярких, тропических, которые плавали между водорослями и кораллами, создавая иллюзию живого океана внутри бетонных стен. Он часами сидел на полу перед аквариумами, наблюдая за их движением, и чувствовал, как внутри него разливается странное успокоение. Это было как будто он приносил жизнь туда, где её не было. Хоумлендер первое время просто стоял в дверях и смотрел. Он не мешал, не комментировал, не задавал вопросов. Он просто наблюдал, как Кевин превращает его разрушенное убежище в дом. И однажды, когда Кевин сидел на полу перед аквариумом и кормил рыб, Хоумлендер опустился рядом с ним на корточки, не говоря ни слова, и его рука — неуверенно, почти робко — коснулась плеча Кевина. Они сидели так в тишине, глядя на рыб, которые плавали кругами, не зная о том, что мир за стеклом существует. С каждым днём пентхаус становился всё уютнее. Кевин добавил мягкие ковры, которые приглушали шаги. Он повесил тёплый свет, заменив холодные лампы на лампы с мягким, золотистым свечением. Появились подушки на диване, покрывала на креслах, книги на полках... Все, как описывал Патриот на интервью, но никогда не полагал, что такие дома реально есть, не так.. Реально могут быть у него. *** Все правда было хорошо. Кевин был готов убедить каждого. И все же наедине с собой он вспоминает странные эпизоды... В ту ночь они снова лежали на диване, и Кевин чувствовал, как дыхание Джона становится ровнее, как его пальцы расслабленно касаются его плеча, как тепло разливается между ними, заполняя пустоту, которая когда-то была такой огромной. Кевин уже привык к этому — к этим моментам, когда Джон позволял себе быть уязвимым, когда он разрешал Кевину касаться его, обнимать его, быть рядом. Это было странное, почти нереальное чувство — держать в руках человека, который когда-то был богом, и чувствовать, как он тает от его прикосновений. Джон повернулся к нему, и его глаза — те самые, голубые, холодные, — были тёплыми, почти сонными. Он потянулся к Кевину, и их губы встретились в долгом, медленном поцелуе. Кевин чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, как тепло разливается по телу, как мир сужается до этого момента, до этого человека, до этого единственного, сбивчивого дыхания. Его руки скользнули по спине Джона, и он почувствовал, как тот выгибается навстречу его прикосновениям. Но вдруг что-то изменилось. Кевин не понял, что именно — может быть, напряжение в мышцах, которое появилось ниоткуда, или то, как Джон замер на мгновение, будто его тело перестало слушаться. А потом Джон оттолкнул его. Это было не просто движение — это был удар. Кевин почувствовал, как его тело отлетает назад, как спина врезается в стену с глухим звуком. Воздух вылетел из лёгких, и перед глазами поплыли цветные пятна. Он не понимал, что произошло, почему Джон смотрит на него так, будто видит впервые. — Совсем ахренел?! — закричал Джон, и его голос был хриплым, сорванным, как будто он сам не понимал, что говорит. Он стоял на коленях, и его глаза горели красным — тем самым красным, который Кевин боялся больше всего на свете. — Какого.. Какого черта? Кевин не мог дышать. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как его тело дрожит от страха, который накатил внезапно, как ледяная волна. Он смотрел на Джона, на его глаза, которые горели алым, на его руки, которые сжимались в кулаки, и не понимал, что случилось. Он ничего не делал. Он не сделал ничего, что могло бы вызвать такую ярость. — Что? — выдохнул он, и голос его был тонким, почти неслышным. — Что случилось, сэр? Я же... я же ничего не делал. Я просто... — Просто что?! — перебил его Джон, и его голос сорвался на крик. — Что. Ты. Делаешь?! Что происходит твою мать?! Кевин сглотнул, чувствуя, как его горло сжимается от страха. Он хотел сказать что-то, объяснить, что он не хотел, что он не понимает, но слова застревали, как кости в горле. — Я ничего против вашей воли не делал, — сказал он, и его голос дрожал. — Вы сами просили меня... Вы сказали, что хотите этого... Джон замер. Его глаза всё ещё горели красным, но в них мелькнуло что-то другое — не гнев, а растерянность. Он смотрел на Кевина, на его дрожащие плечи, на его широко открытые глаза, и его лицо начало меняться. Красный свет медленно угасал, и в его глазах появлялось что-то, чего там не было раньше. Ужас. Не тот, который он испытывал к Бутчеру или к вирусу. Ужас перед самим собой. Кевин не стал бы — да и не смог — даже попытаться взять Хоумлендера помимо его воли, но вот почему.. Почему это происходит Джон не мог понять. Он будто долго спал и очнулся уже под Кевином. — Блять... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Да что за... Джон попытался встать, чтобы уйти, чтобы спрятаться, чтобы убежать от этого момента, но его тело не слушалось. Его голова резко закружилась, и он почувствовал, как его колени подкашиваются. Он бы точно упал, если бы Кевин не подхватил его в последний момент. Кевин не думал. Его тело двигалось само, быстрее, чем его разум. Он подхватил Джона на руки и даже не чувствовал веса, только адреналин, который заливал его кровь. Кевин опустил его на диван и начал похлопывать по щекам, пытаясь привести его в чувство. — Джон! — крикнул он, и его голос был испуганным, почти паническим. — П-патриот... Джон моргнул. Его глаза открылись, обычные, голубенькие, а Красного свечения как будто никогда не было. В них была та же синева, которую Кевин привык видеть, но теперь она была мягче, теплее, как будто он только что проснулся от долгого, тяжёлого сна. Он смотрел на Кевина, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Кевин? — прошептал он, и его голос был слабым, почти неслышным. — Я что уснул во время секса? Ох, Боже.. — Джон посмеялся. Кевину было ни разу не смешно. — Ты... ты испугал меня, — сказал Кевин, и его голос дрожал. — Ты оттолкнул меня, ты закричал... Джон закрыл глаза на мгновение, и его лицо исказилось. Он чувствовал, как его тело болит, как голова раскалывается от боли, как в груди пульсирует что-то тёмное, что он не мог контролировать. — Я напугал тебя, — сказал он, и его голос был тихим, почти сломленным. — Моя маленькая рыбка... Мне так жаль. Мне так жаль, Кевин. Он протянул руку и коснулся лица Кевина, и его пальцы были тёплыми, почти нежными. Кевин чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как его тело всё ещё дрожит от страха, который не проходил. — Я... я не уверен, что нам стоит продолжать, — сказал Кевин, и его голос сорвался. — Я боюсь. Вам плохо. Я не хочу... я не хочу причинять вам боль. Джон замер. Его глаза встретились с глазами Кевина, и в них было столько отчаяния, столько мольбы, что Кевин почувствовал, как его сердце сжимается в груди. — Нет, нет, нет, — сказал Джон, и его голос стал мягче, почти умоляющим. — Клянусь тебе, Кевин, это просто какие-то помороки. Это не ты. Ты не причиняешь мне боль. Ты... ты единственный, кто делает меня счастливым. Пожалуйста, не уходи от меня... Пожалуйста. Он смотрел на Кевина так, будто тот был единственной опорой в его жизни, будто без него он рухнет, рассыплется на куски. Кевин чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, как страх отпускает, как желание быть рядом с этим человеком становится сильнее, чем его опасения. Но Джон, казалось, знал, что слов недостаточно. Он мягко, но настойчиво спустился с дивана, опускаясь на колени перед Кевином. Его пальцы потянулись к поясу Кевина, и в его глазах была такая преданность, такая благоговейная нежность, что у Кевина перехватило дыхание. Он хотел остановить его, сказать, что это не обязательно, но его тело слушалось только одного — желания быть нужным. Джон склонил голову, и в этом движении было столько благоговения, столько поклонения, что Кевин почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он опустился перед ним, и его голова — та самая, которая когда-то была головой бога, — оказалась на уровне его колен. Это было неправильно. Это было неуместно. Это было прекрасно. — Джон, — прошептал Кевин, и его голос дрожал. Редко когда он был в таком состоянии аффекта, что позволял себе обращаться на 'ты', — Ты не должен... — Я хочу, — ответил Джон, и его голос был тихим, почти молитвенным. — И ты хочешь. Кевин не мог отказать. Его тело не слушалось. Его разум отказывался верить в то, что происходило, но его сердце знало, что это правильно. Он чувствовал, как его пальцы запутываются в волосах Джона, как его дыхание становится прерывистым, как мир вокруг него сужается до этого момента, до этого человека, до этой безмолвной преданности, которая заставляла его забыть обо всём. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Он знал только, что когда всё закончилось, Джон поднял голову и посмотрел на него с той же улыбкой, которую Кевин привык видеть каждый день. В ней не было ни боли, ни страха, ни той тёмной пустоты, которая пугала его. Была только любовь. Джон улыбнулся той улыбкой, которая делала его почти человеческим, и прижался щекой к коленям Кевина, чувствуя, как его пальцы перебирают его волосы. *** Хоумлендер правда менялся. Не сразу, не резко — как будто лёд таял медленно, сантиметр за сантиметром. Он перестал ходить с напряжёнными плечами. Он начал улыбаться — не той дежурной улыбкой, которую носил на публике, а настоящей, почти мальчишеской, которая появлялась, когда Кевин делал что-то забавное. Он начал заботиться. Не так, как заботятся о подчинённых, а как заботятся о ком-то, кто стал важным. Однажды вечером Кевин вернулся со сьемок и увидел на столе букет цветов. Белые розы, огромные, в высокой вазе, которую он раньше не видел. Хоумлендер стоял у окна, прислонившись плечом к стеклу, и делал вид, что смотрит на город, но Кевин видел, как он украдкой наблюдает за его реакцией. — Это... — начал Кевин, и его голос дрогнул. — Это вы? — Я, — ответил Хоумлендер, и в его голосе слышалась лёгкая неуверенность, которая была так непохожа на прежнего Патриота. — Ты говорил, что любишь цветы. Я просто... я подумал, что они украсят комнату. Кевин подошёл к столу, осторожно коснулся лепестков, чувствуя, как внутри него разливается тепло. Он повернулся к Хоумлендеру и улыбнулся той улыбкой, которую тот уже начал узнавать. Хоумлендер улыбнулся в ответ — той самой улыбкой, которая делала его почти человеческим. Он подошёл ближе и остановился рядом с Кевином, не глядя на цветы. В его глазах было что-то новое — что-то тёплое, почти нежное. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо здесь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты сделал этот дом уютным. Ты сделал его... домом. Если честно я не понимаю, чем это заслужил. — В плане? — Я всю жизнь чмырил тебя, как только мог. — Это.. В прошлом. — неуверенно отвечает Кевин, — Да и я не злопамятный. — Не злишься? — Ничуть. И Кевин не лгал. Он просто стоял рядом с Хоумлендером, и действительно не злился. Глядя на цветы, и чувствуя, как их плечи соприкасаются, на душе становилось светлей. Само прикосновение становится якорем в этом мире, который когда-то казался ему чужим. Теперь вечера были другими. Они сидели на диване, укрывшись пледом, и смотрели фильмы — обычные фильмы, которые раньше Хоумлендер считал недостойными внимания. Кевин замечал, как Джон иногда засыпает, положив голову ему на плечо, как его дыхание становится ровным и спокойным. Он замечал, как Джон ищет его рукой во сне, как его пальцы сжимаются на его ладони, как будто он боится, что Кевин исчезнет, если он отпустит. И Кевин позволял этому быть. Он позволял себе касаться его, позволял себе чувствовать его тепло, его присутствие, его близость. Это было странное, почти непривычное чувство — быть нужным. Но он наслаждался им. Он наслаждался каждым моментом, когда Джон смотрел на него с той тихой, тёплой благодарностью, которая не требовала слов. Он наслаждался тем, как Джон ухаживает за ним — приносит цветы, заказывает его любимую еду, укрывает пледом, когда он засыпает на диване. Кевин уже привык к ритму — просыпаться, заваривать кофе, слушать, как Джон встаёт через час, сонный и взлохмаченный, и выходит в гостиную в одних трусах, чтобы взять чашку и уйти обратно в спальню. Он уже привык к тому, что в шкафу есть только одна вешалка с рабочим костюмом, пара джинсов, которые выглядели так, будто их носили ещё в прошлом веке, да старая потёртая кепка, которая лежала на полке, как реликвия. Кевин не спрашивал, откуда она. Он просто видел её каждый день и каждый раз чувствовал странную грусть. Однажды вечером, когда Джон вышел из душа, накинув на себя старую футболку. Кевин не выдержал. Он сидел на диване с книгой, но не читал — он смотрел, как Джон вытирает волосы полотенцем, как капли воды стекают по его плечам, как ткань прилипает к коже, обнажая контуры мышц, которые, казалось, были созданы для чего-то большего, чем эта дешёвая хлопковая тряпка. — У вас совсем нет нормальной одежды? — У меня есть мой костюм. — отозвался Хоумлендер, — Сейчас в него и оденусь. —...Я имею в виду, повседневной. Не костюм. Хоумлендер замер. Он медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло выражение, которое Кевин уже научился распознавать: лёгкое недоумение, смешанное с чем-то похожим на неловкость. Он смотрел на свою футболку так, будто видел её впервые, и его пальцы чуть дрогнули, коснувшись выцветшей ткани. — Мне не нужно ничего, кроме костюма. — А дома? — Кевин поднялся с дивана и подошёл ближе, чувствуя, как воздух между ними становится плотнее. — Вы.. заслуживаете чувствовать себя комфортно. — Дома я хожу голышом, но пока мы соседи, то не буду тебя смущать. Он стоял, опустив руки вдоль тела, и в его взгляде было что-то странное — смесь усталости и той самой пустоты, которую Кевин так боялся увидеть снова. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то горячее, почти болезненное. Кевин дико, всеми фибрами души хотел сказать, что его бы как раз и не смутило. Но все же он хороший парень, правда? — Мы можем сходить в магазин, — предложил Кевин, стараясь, чтобы его голос звучал легко, почти беззаботно. — Я знаю несколько хороших мест. В центре есть отличные бутики! Вы могли бы выбрать то, что нравится. Джон покачал головой, и в этом движении было столько обречённости, что у Кевина сжалось сердце: — Я не могу выйти из Башни без серьёзного повода, Кевин. Ты знаешь это... Я и так исчерпал всю свою удачу, когда вырубился у твоего дома и никто из его команды подороге меня не перехватил и не отправил к отцу. Он произнёс это спокойно, почти безразлично, но Кевин видел. Он видел, как дрожат его пальцы, как напрягаются плечи, как в его глазах — тех самых, холодных, голубых — мелькает что-то, чего никогда не было раньше. Страх. Настоящий, животный страх, который Кевин даже представить не мог на лице этого человека. Хоумлендер, который когда-то стоял над миром и смотрел на всех сверху вниз, теперь боялся выйти из собственного дома. Кевин почувствовал, как внутри него сжимается что-то холодное. Он хотел сказать что-то ободряющее, что-то, что вернуло бы Джону хотя бы тень уверенности. — Нуар найдёт их уже очень скоро, — сказал Кевин, и его голос был мягче, чем он сам ожидал. — И Бутчер ответит за каждый день, который вы вынуждены коротать в башне... — Ему хотелось коснуться его, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Но он не знал, как. Он не знал, как подобрать слова, которые могли бы затмить этот страх. — В твоем обществе тут не так и плохо. — отзывается Джон, утешая, — Но если ты так печешься о моей одежде, я посмотрю что-нибудь в онлайн магазинах. — Точно! Есть отличные сайты, где можно заказать всё, что угодно. Или... — он сделал паузу, чувствуя, как улыбка расползается по его лицу, — Или... в целом вы можете носить мою одежду. Он ожидал, что Джон усмехнётся, скажет что-то колкое, отмахнётся. Он не ожидал, что Джон застынет, что его глаза расширятся, что в его взгляде мелькнёт что-то странное, почти детское. — Твою одежду? — переспросил Джон, и его голос был тихим, почти шёпотом. Кевин сглотнул. Он вдруг понял, что шутка перестала быть шуткой. Он смотрел, как Джон переводит взгляд с него на свою старую футболку, и в его глазах было такое выражение, будто он впервые задумался о том, что может носить то, что принадлежит кому-то другому. И эта мысль ему нравилась. Она ему очень нравилась. — Да, — ответил Кевин, и его голос дрогнул. — Они чистые, почти новые. Джон смотрел на него долго, очень долго. Его глаза — те самые, холодные, голубые — были устремлены на Кевина с такой интенсивностью, что у того перехватило дыхание. А потом Джон улыбнулся — той улыбкой, которую Кевин видел только когда они оставались одни, когда никто не смотрел на них, когда не было нужды притворяться. — Принеси. Я хочу носить твои вещи. Кевин не мог дышать. Он просто кивнул и пошёл в свою комнату, чувствуя, как его ноги становятся ватными. Через десять минут Джон стоял перед зеркалом в футболке Кевина. Ткань обтягивала его плечи, чуть тесноватая в груди, но удивительно идущая ему. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. — Мне нравится, — сказал он, и его голос был тихим, почти удивлённым. — Мне очень нравится. Кевин стоял за его спиной, и на его лице застыла та самая улыбка, которую он носил теперь почти всегда: — Очень красиво. Джон повернулся к нему, и в его глазах было что-то новое — не холод, не пустота, а благодарность. Такая тёплая, такая настоящая, что у Кевина перехватило дыхание. Именно в этот момент Кевин понял: он сделал правильный выбор. Даже если вокруг всё рушится, у них есть этот момент. И он будет беречь его так долго, как сможет.