пацаны : обсессия

Благотворительные вечера Vought всегда были спектаклем. Не просто мероприятием, а тщательно выверенной постановкой, где каждый жест, каждая улыбка, каждый взгляд были частью сценария, написанного пиарщиками и утверждённого советом директоров. Огромный бальный зал в отеле «Плаза» сиял хрустальными люстрами, отбрасывая золотистый свет на мраморные колонны, которые упирались в высокие потолки с лепниной. Здесь пахло деньгами — дорогим парфюмом, выдержанным виски и свежими цветами, которые стояли в огромных вазах на каждом столике. Шёпот гостей сливался в непрерывный гул, и в этом гуле слышались знакомые имена — сенаторы, инвесторы, медийные магнаты, люди, которые держали в своих руках нити, управляющие страной. Хоумлендер вошёл в зал, и разговоры стихли на мгновение, как будто само его присутствие заставляло воздух замереть. Он был в своём костюме — идеальном, сияющем, с плащом, который струился за ним, как королевская мантия. Его улыбка была безупречной, отточенной годами тренировок, и она озаряла его лицо, делая его почти нереальным, как персонаж с обложки комикса. Он кивнул знакомым лицам, обменялся парой фраз с важным спонсором, и его голос звучал ровно, спокойно, уверенно. Но Кевин, стоявший рядом с ним, чувствовал, что это лишь внешняя оболочка. За этой маской он знал другого Джона — того, кто просыпался в его футболке по утрам, кто пил кофе с его любимой кружки, кто засыпал у него на плече под звук фильмов, которые никто из них не смотрел по-настоящему. Кевин стоял немного позади Хоумлендера, и его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя не на месте — как будто случайно зашёл в комнату, где его не должно быть. На нём был костюм, который он выбрал с помощью Эшли — тёмно-синий, идеально сидящий, но он всё равно чувствовал себя мальчишкой, который надел отцовский пиджак и вышел на сцену. Он не знал, как держаться, как улыбаться, о чём говорить с этими людьми, которые смотрели на него с вежливым любопытством, но в глазах которых читалось одно: «Кто этот парень? Почему он здесь?» Они смотрели на него, пытаясь понять его место в этой иерархии. Он не был членом Семёрки в привычном смысле — не супер, не герой, не тот, кто спасает мир. Он был просто Кевином. Бывшим членом Семёрки, который когда-то был посмешищем, а теперь стоял рядом с Хоумлендером, и это было так странно, так неправильно, так... великолепно. Хоумлендер, казалось, чувствовал его неуверенность. Он не оглядывался, но его рука, которая висела вдоль тела, чуть дрогнула и коснулась локтя Кевина — коротко, почти невесомо, но этого было достаточно, чтобы Кевин почувствовал, как внутри него разливается тепло. Это было как напоминание: «Ты здесь не случайно. Ты со мной». — Кевин, — сказал Хоумлендер, и его голос был мягким, почти интимным. — Ты же знаком с сенатором Харрисом? Я говорил тебе о нём. Кевин поднял голову и увидел перед собой высокого мужчину с седой бородой и проницательными глазами, которые смотрели на него с вежливым интересом. Он не знал, что сказать, но его губы сами собой растянулись в улыбку — ту самую, которую он носил на публике, когда нужно было выглядеть уверенным. — Сенатор, — сказал он, и его голос звучал ровнее, чем он ожидал. — Рад познакомиться. Сенатор улыбнулся в ответ, и его взгляд скользнул по Кевину, оценивая его. Потом он перевёл взгляд на Хоумлендера и сказал с лёгкой насмешкой, которая была скрыта за вежливостью: — Я слышал, у вас появился новый протеже, Хоумлендер. Очень... необычный выбор. Хоумлендер улыбнулся той самой улыбкой, которая не доходила до глаз, но в ней была сталь: — Кевин — не просто протеже, сенатор. Он — мой самый близкий человек. И я хочу, чтобы все знали, что он — часть моей команды. Кевин почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он смотрел на Хоумлендера, на его профиль, который был таким идеальным, таким уверенным, и не мог поверить, что эти слова были сказаны о нём. Он чувствовал, как взгляды гостей скользят по нему, как они перешёптываются, как они пытаются понять, что делает этот странный парень рядом с богом. Но Хоумлендер не давал им времени на размышления. Он положил руку на плечо Кевина — открыто, демонстративно, как будто хотел, чтобы все видели, как он прикасается к нему. И в этом жесте было столько собственничества, столько нежности, что Кевин почувствовал, как его глаза начинают слезиться. — Кевин, — сказал Хоумлендер, и его голос был громче, чем нужно, чтобы все услышали. — Ты хочешь сказать пару слов гостям? Я уверен, у тебя есть что добавить к нашему обсуждению. Кевин замер. Его рот приоткрылся, и он почувствовал, как его лицо становится красным. Он не знал, что сказать. Он не готовился. Но когда он посмотрел в глаза Хоумлендера, он увидел в них что-то, что заставило его забыть о страхе. Тёплую, обнадёживающую поддержку. — Я... — начал он, и его голос дрогнул, но он продолжил, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле. — Я хочу сказать, что для меня большая честь быть здесь сегодня. С вами. С нашим лидером. Кевин замолчал, чувствуя, как его слова повисли в воздухе. Он не знал, хорошо это было или плохо. Он не знал, что думают гости. Но он знал, что Хоумлендер смотрит на него, и в его взгляде была гордость. Он повернулся к гостям и поднял бокал, как будто делая тост. И в этом жесте было столько уверенности, столько силы, что Кевин почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — Давайте поднимем бокалы за Кевина Московица, — сказал Хоумлендер, и его голос разнёсся по залу. — За человека, который стал для компании больше, чем просто членом команды. За человека, который правит морем. «Который правит мной» — осталось за зубами, но Кевин это услышал без слов. Гости подняли бокалы, и Кевин чувствовал на себе их взгляды. Он чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, почти незнакомое. Он был важным. Он был нужным. И это было больше, чем он мог когда-либо представить. Сейдж стояла в стороне, наблюдая за этой сценой. Её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькали мысли, которые она не произносила вслух. Она видела, как Хоумлендер смотрит на Кевина, как он прикасается к нему, как он выделяет его среди всех. И она знала, что это не просто каприз. Её глаза — холодные, цепкие — следили за каждым движением в зале, но фокус её внимания был прикован к паре, которая стояла у центральной люстры, сияя ярче, чем хрусталь над их головами. Хоумлендер — идеальный, безупречный, улыбающийся той самой улыбкой, которую он надевал для камер, — положил руку на плечо Кевина, притягивая его ближе, и в этом жесте было столько собственничества, что у Сейдж свело скулы. Она видела, как гости переглядываются, как их взгляды скользят по Кевину, пытаясь понять, кто он и почему занимает место, которое никогда не предназначалось для него. Она оттолкнулась от колонны и направилась к ним, чувствуя, как внутри неё поднимается холодная, ледяная решимость. Она не хотела этого делать. Она знала, что Кевин не услышит её. Но она должна была попытаться. Потому что если она не попытается, никто не сделает этого за неё. — Кевин, — сказала она, подходя к нему сбоку, и её голос был тихим, но настойчивым. — Можно тебя на минуту? Кевин повернулся к ней, и на его лице застыла та самая улыбка, которую он носил теперь почти всегда — счастливая, почти эйфорическая. Он не заметил, как изменился взгляд Сейдж, как её губы сжались в тонкую линию. — Конечно, — сказал он и, извинившись перед сенатором, с которым только что разговаривал, отошёл с Сейдж в сторону, к одной из колонн, где их голоса могли затеряться в шуме вечера. — Что случилось? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая тревога. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение. Сейдж не ответила сразу. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько предостережения, что Кевин почувствовал, как его улыбка начинает угасать. — Ты сейчас на седьмом небе, — сказала она, и её голос был ровным, почти безжалостным. — Я понимаю это. Ты счастлив. Ты чувствуешь себя важным. Но это нездорово, Кевин. Это не Патриот. Кевин нахмурился. Его руки, которые ещё секунду назад были расслаблены, сжались в кулаки. — Почему это не Патриот? — спросил он, и в его голосе мелькнула тень раздражения. — Вот же Патриот. Его лицо, его голос. Ты видишь его, ты слышишь его. Что ещё тебе нужно? Сейдж шагнула ближе, и её голос стал тише, почти шёпотом: — Кевин, ты очевидного не видишь? Твоя палочка делает из него другого человека. Ты создал чудовище, которое привязалось к тебе, как ребёнок к игрушке. Кевин замер. Его лицо медленно менялось — не гнев, не раздражение, а что-то другое. Обида. Он смотрел на Сейдж, и в его глазах была такая уверенность, такая вера в то, что он прав, что Сейдж почувствовала, как внутри неё поднимается холод. — Такого я не загадывал, — сказал он, и его голос был твёрже, чем она ожидала. — Я загадал, чтобы он любил меня и все. Знаешь, у меня ощущение... Что ты просто ищешь оправдание, потому что не можешь принять, что он выделяет меня, а не тебя. Или эту дуру рыжую. Сейдж открыла рот, чтобы ответить, но не успела. В следующее мгновение воздух рядом с ними сгустился, и Хоумлендер оказался между ними — беззвучно, как призрак, используя свою суперскорость так, что никто из гостей даже не заметил его перемещения. Он стоял, улыбаясь той самой улыбкой, и в его глазах не было ни гнева, ни подозрения — только тепло, которое было зарезервировано только для Кевина. — О чём болтаете? — спросил он, и его голос был мягким, почти ласковым. Сейдж почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Она не знала, слышал ли он их разговор. Хотя, если бы слышал, то не был таким приветливым. — Мы решили усилить охрану здания, — сказала Сейдж, и её голос был ровным, почти скучающим. — Чтобы команда Пацанов даже не имела шанса сорвать наш вечер. Хоумлендер кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение: — О, славно, славно. Я украду у тебя этого красавчика, — сказал он, и его рука легла на плечо Кевина, притягивая его ближе. Сейдж смотрела на них, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то холодное, почти липкое. Она хотела сказать что-то ещё, предупредить, остановить, но она знала, что это бесполезно. Кевин не видел того, что видела она. Он был слишком ослеплён своим счастьем. — Конечно, — сказала она, и её голос был ровным, почти безжизненным. Она развернулась и пошла обратно к гостям, оставляя Кевина и Хоумлендера стоять рядом, чувствуя, как их тела соприкасаются, как их руки переплетаются, как мир вокруг них сужается до этого момента; воздух становится плотнее, тени — длиннее, напряжение сгущается до предела. *** Джон лежал на диване, и его тело было расслаблено, как никогда раньше. Пальцы Кевина перебирали его волосы, и этот жест — мягкий, ритмичный, почти гипнотический — заставлял его чувствовать себя так, будто он плавает в тёплой, спокойной воде. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо. Может быть, никогда. Вся его жизнь была борьбой — за власть, за признание, за выживание. Но здесь, в этом пентхаусе, с этим человеком, который лежал рядом и гладил его по голове, он мог просто быть. Кевин изменил его. Это было очевидно. Джон замечал это в мелочах — в том, как он перестал просыпаться с чувством, что его грудь сдавливает тисками, как он начал улыбаться, когда Кевин заваривал ему кофе, как он позволял себе засыпать в его объятиях, не боясь, что его разбудят кошмары. Он стал мягче, податливее. Он даже не узнавал себя в зеркале — этого человека с тёплыми глазами и расслабленными плечами, который смотрел на Кевина так, будто тот был всем, что у него есть. И Кевин, казалось, отвечал ему тем же. Он был рядом всегда — когда Джон просыпался, когда он засыпал, когда он работал, когда он ничего не делал. Он ластился, как котёнок, подставляя голову под его руку, сворачиваясь у него на груди, когда они смотрели фильмы, которые никто из них не воспринимал всерьёз. Он спал с ним в обнимку, и его дыхание было ровным, спокойным, как у человека, который чувствует себя в безопасности. И Джон позволял этому быть. Он даже хотел этого. Он хотел чувствовать его тепло, его запах, его присутствие. Он хотел быть тем, кто держит его, кто защищает его, кто принадлежит ему. Всё шло идеально. Джон уже привык к этому — к тихой, размеренной жизни, где единственными проблемами были скучные отчёты и занудные совещания. Он почти забыл о том, что когда-то был богом, что когда-то он мог сжечь дотла любого, кто осмелится перечить ему. Он просто был Джоном. И Кевин был его Кевином. Но однажды вечером Кевин подошёл к нему с видом человека, который собирается рассказать что-то важное. Его глаза блестели, на губах играла загадочная улыбка, и в руках он держал небольшую переносную ёмкость, заполненную водой. — Джон, — сказал он, и его голос был возбуждённым, почти как у ребёнка, который показывает найденного жука. — Я хочу тебе кое-что показать. Это... это особенный момент. Я хочу разделить его с тобой. Джон поднял голову. Он сидел на диване, укрытый пледом, и читал книгу, которую Кевин оставил на столике. Он чувствовал себя уютно, спокойно, и вид Кевина с контейнером вызвал у него лёгкую усмешку. — Что там у тебя? — спросил он, откладывая книгу. — Ещё один аквариум? Мы уже заполнили полкомнаты, Кевин. — Лучше, — ответил Кевин, и его улыбка стала шире. Он поставил контейнер на стол и осторожно снял крышку. — Познакомься с Амброзией. Внутри, на подушке из водорослей, лежал осьминог. Джон замер — он никогда не видел таких существ вблизи. Амброзия была огромной, почти метровой длины, с кожей, которая переливалась всеми оттенками фиолетового и синего, как вечернее небо. — Это... осьминог? — спросил он, и в его голосе слышалась смесь удивления и настороженности. — Амброзия, — поправил его Кевин, и его голос был тёплым, почти нежным. — Я знаю её уже много лет. Мы были... близки. Она была со мной ещё в те времена, когда я был... ну, не в лучшей форме. Она помогала мне. Она была моей партнёршей. Джон нахмурился. Его глаза сузились, и он почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое, но не приятное — горячее, колючее, как рой ос. — Партнёршей? — переспросил он, и его голос стал холоднее. — В каком смысле — партнёршей? — Ну... мы были в отношениях. Это было очень давно, до тебя. — Кевин стоял у стола, и его пальцы нервно поглаживали край контейнера, в котором плавно переливалась Амброзия, — Ты только посмотри на неё, — сказал он, и его голос был мягким, почти воркующим, как будто он уговаривал дикое животное подойти поближе. Джон медленно поднялся с дивана. Его лицо застыло, как маска, но в глазах уже разгорался тот самый красный свет, который Кевин боялся больше всего. Он смотрел на осьминога, на её тёмные, влажные глаза, и чувствовал, как внутри него поднимается ярость — неконтролируемая, животная, как у зверя, которого лишили его территории. — Ты хочешь, чтобы она смотрела? Кевин облизнул губы. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как внутри него разливается возбуждение, смешанное с волнением. Он подошёл ближе к дивану и сел рядом с Джоном, чувствуя, как его бедро касается его бедра. — Я предлагаю нам попробовать вместе, — сказал он, и его голос стал глубже, почти хриплым. — Втроём. Я хочу, чтобы.. ты тоже попробовал её. Не как животное, а как как существо, которое может дать тебе то, чего ты не испытывал. Я хочу разделить это с тобой понимаешь? — Не понимаю. — медленно отвечает Джон. — Ты же... всегда говоришь, что хочешь быть ближе ко мне... А что может быть ближе, чем это? Джон поднял глаза. Он смотрел на осьминога, на её переливающуюся кожу, на её тёмные, влажные глаза, и в его взгляде не было ни интереса, ни любопытства — только странная, настороженная внимательность. Его движения были плавными, почти текучими, но в них чувствовалась та самая опасная грация, которую Кевин научился распознавать. — Ты хочешь, чтобы я знал, что ты трахал осьминога до меня? Что ты хочешь продолжать это прямо у меня под носом? Ты считаешь меня идиотом, Кевин? Кевин сглотнул. Он чувствовал, как его руки начинают дрожать, но он заставил себя продолжать: — Я знаю, знаю, это звучит странно. Но она — не просто осьминог. Она разумна. Она чувствует. И я хочу, чтобы ты тоже это почувствовал. Я хочу быть с тобой в этом. Чтобы ты стал частью всего, что я люблю. Частью?! Джон смотрел на него, и в его глазах мелькнула искренняя обида. Он перевёл взгляд на Амброзию, на её щупальца, которые медленно двигались в воде, и его лицо напряглось. — Я не понимаю, — сказал он, и его голос стал тише, почти сломленным. — Ты говоришь, что любишь меня. Что я — всё, что у тебя есть. И в то же время ты хочешь... Этого?!       Кевин шагнул вперёд, пытаясь коснуться лица Джона, но тот отступил. Его глаза — те самые, голубые, холодные — вспыхнули красным. Он смотрел на Кевина, и в его взгляде была такая смесь ревности и отвращения, что у Кевина перехватило дыхание. — Но есть одна проблема.. Я не хочу делить тебя с ней, — сказал Джон, и его голос дрогнул. — Какого черта я вообще должен соперничать с этой морской тварью... — Патриот перешёл на такой тон Кевин помнит так смутно, ещё до исполнения желания. Джон отвернулся, прижимая ладонь к лицу, и его плечи вздрогнули, будто подавлял желание проблеваться прямо на ковер. Кевин стоял, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как его тело начинает дрожать от страха. — Нет, нет, не нужно соперничать... — сказал он, и его голос был мягким, почти умоляющим. — Я всегда буду любить только тебя, а это просто... разнообразие. Но если ты не хочешь, то.. Джон повернулся к нему. Его глаза всё ещё горели красным, но в них больше не было злости — только боль, которая разрывала его изнутри. — Разнообразие?! — переспросил Джон, и его голос сорвался, — Ты считаешь что я не справляюсь? Что я тебе уже не нужен без этой морской гадины?! Он схватил Кевина за плечи, и его пальцы впились в кожу так сильно, что Кевин почувствовал, как кости начинают ныть. — Что такого она умеет, что не могу дать тебе я, а?! — голос сорвался на крик, такой, что все тело содрогалось. Кевин морально ощущал, как уменьшается в размерах, над нависающим над ним в искренней яростной обиде Патриота, — Отвечай! Кевин стоял неподвижно, чувствуя, как его тело дрожит от страха. Он смотрел в глаза Джона, в эту смесь ярости, боли и отчаяния, и понимал, что совершил ошибку. Он не должен был предлагать это. Он не должен был позволять своей странной, извращённой привязанности к Амброзии вмешиваться в то, что было у них. — Тише... Я уберу её, — выпалил он, и его голос был высоким, почти паническим. — Я уберу контейнер, и мы больше никогда не будем говорить о ней! Пожалуйста, Джон, я просто... мне нужно выйти. Подышать. Я сейчас вернусь. Ладно? Кевин уже повернулся к двери, чувствуя, как его ноги сами несут его прочь. Он хотел выбежать из этой комнаты, из этого пентхауса, где он чувствовал себя таким маленьким, таким беспомощным. — Кевин. — Джон зовёт совсем тихо, даже как-то болезненно, одной рукой потирая переносицу, будто его внезапно одолела чудовищная мигрень. — Ну, ну.. Кевин, постой. Такой голос Джона остановил его. Он был мягче, чем раньше, почти спокойным, и в нём слышалась та самая теплота, которую Кевин привык слышать по утрам, когда они просыпались вместе. Он замер, чувствуя, как его тело перестаёт слушаться. — Вернись, — сказал Джон, и его голос стал тише, почти сломленным. — Я... я не хотел тебя пугать. Я сам.. Был растерян таким предложением. Подожди. Кевин медленно повернулся. Джон стоял посреди комнаты, и его глаза уже не горели красным — они были просто голубыми, влажными, как у человека, который только что сдержал слёзы. Его руки висели вдоль тела, и в его позе было столько отчаяния, столько беспомощности, что Кевин почувствовал, как его сердце сжимается в груди. Этими руками Джон коснулся лица Кевина, сократив между ними расстояние в одну секунду. Только воздух колыхнулся. — Мой милый, славный, дурной-предурной Кевин... Я готов попробовать, — сладко почти маниакарно произнёс Джон почти шёпотом. — Если это сделает тебя счастливым, то сделаю это. Но только если ты будешь смотреть будешь только на меня. Кевин стоял, чувствуя, как его тело начинает расслабляться, как страх отпускает, уступая место чему-то другому — нежности, благодарности, любви. Он подошёл к Джону и обнял его, чувствуя, как его руки обвивают его талию, как его голова утыкается в его плечо. Джон же смотрел на контейнер с Амброзией, на её тёмные, влажные глаза, и чувствовал, как его желудок сжимается от отвращения. Но главное, что Кевин.. Не ушёл. Кевин открыл крышку, и Амброзия медленно, почти грациозно, поднялась из воды, её щупальца скользили по краю ёмкости, касаясь воздуха. — Не бойся, — сказал Кевин, и его голос был мягким, почти успокаивающим. — Она не сделает тебе больно. Она знает, что ты важный для меня. Важный.. Кевин помог ему лечь на ковёр. Джон чувствовал, как ворс щекочет спину, как воздух в комнате становится влажным, тяжёлым — будто они находились не в пентхаусе на 99-м этаже, а в глубине океана, в той самой темноте, где плавают такие твари. Кевин был рядом — его рука скользнула по груди Джона, успокаивая, согревая. Джон смотрел на него. Он цеплялся за его лицо, как за единственный якорь в этом странном, чужом мире. Его глаза были прикованы к губам Кевина, к его глазам, к тому, как его дыхание становилось всё более прерывистым. Это было единственное, что удерживало его от того, чтобы вскочить и убежать. Амброзия поднялась над ними. Она была огромной, почти нереальной в своей красоте. Её щупальца, скользкие, влажные, переливались фиолетовым и синим, как ночное небо, и каждое из них двигалось независимо, как будто они были отдельными существами, которые знали, что делать: медленно, почти робко, протянулись к нему, касаясь его руки. Его тело напряглось, и он почувствовал, как по коже пробегают мурашки, но не от возбуждения. — Это странно, — сказал он, и его голос был тихим, почти безжизненным. — Она... она холодная. — Ты привыкнешь, — ответил Кевин, и его голос стал глубже, почти хриплым. Джон чувствовал, как её прикосновения — холодные, влажные, странные — проходят по его телу, как они заставляют его кожу покрываться мурашками. Почти сразу тело напрягается, как его мышцы сжимаются, как его разум кричит ему, что это неправильно, что это отвратительно, что он не должен этого делать. Но Кевин был рядом — его руки гладили его лицо, его голос шептал ему на ухо, его тело прижималось к его телу, согревая его. — Расслабься, — шептал Кевин, и его голос был мягким, почти гипнотическим. — Просто чувствуй. Она хочет тебе понравиться. И Джон пытался. Он закрыл глаза и позволил себе чувствовать — её прикосновения, которые становились всё смелее, всё увереннее, которые скользили по его телу, находили те места, которые заставляли его дыхание становиться быстрее, его мышцы — расслабляться. Он чувствовал, как её щупальца обвивают его член, как они скользят по нему, как они заставляют его тело реагировать — непроизвольно, вопреки его желанию. Он чувствовал, как удовольствие, острое, почти болезненное, разливается по его телу, как его разум начинает туманиться. Джон почувствовал, как два щупальца обвили его запястья, мягко, но настойчиво прижимая их к полу. Он мог бы вырваться он знал, что мог бы, но не хотел. Хотел, чтобы Кевин видел, что он доверяет ему. Что готов на всё. Похуй. Их никто не видит. Амброзия скользнула по его телу. Её щупальца двигались вверх, по его ногам, по бёдрам, по животу, оставляя за собой влажные дорожки, которые начинали покалывать — странно, почти приятно, как будто его кожу покрывали тысячи крошечных поцелуев. Они касались его ключиц, его шеи, его груди, и в этом прикосновении было что-то невероятно нежное, почти благоговейное. — Она щекочет тебя, — прошептал Кевин, и в его голосе слышалась улыбка. — Она знает, что тебе нравится. Он был прав. Джон чувствовал, как его тело начинает реагировать вопреки его желанию, как его мышцы расслабляются, как его дыхание становится глубже. Одно щупальце коснулось его соска — мягко, почти невесомо, — и он вздрогнул, чувствуя, как электрический разряд проходит через его тело. Другое щупальце коснулось соска Кевина, и тот выдохнул, прикрывая глаза. Ее щупальца продолжают своё исследование. Они скользили по его груди, по его животу, по его бёдрам, и каждое прикосновение было точным, почти хирургическим. Она знала, где что находится. Она чувствовала его тело, как чувствовала тело Кевина. Кевин потянулся к нему, и их губы встретились. В этом поцелуе было столько нежности, столько благодарности, что Джон почувствовал, как его глаза начинают слезиться. Он чувствовал, как Кевин движется над ним, как его тело прижимается к его телу, как Амброзия обвивает их обоих, соединяя в одно целое. Амброзия опустилась ниже, и её щупальца обвили их члены — мягко, влажно, почти невесомо. Джон почувствовал, как она скользит по нему, как она заставляет его тело реагировать, как её прикосновения становятся всё более смелыми. Он закрыл глаза, пытаясь отключить разум, но в его голове всё ещё было это странное, навязчивое чувство — отвращение, смешанное с возбуждением. И тогда она вошла в него. Он почувствовал это — влажное, склизкое прикосновение к его входу, и его тело напряглось. Он открыл глаза и посмотрел на Кевина, ища в его лице подтверждение того, что это нормально. Кевин смотрел на него с той же нежностью, которая была в его голосе, и в этом взгляде было всё — обещание, что он здесь, что он не оставит его. — Ты готов? — спросил он, и его голос был мягким, почти шёпотом. Джон кивнул, чувствуя, как его горло сжимается. Амброзия медленно, почти осторожно, вошла в него — её щупальце было прохладным, влажным, и оно заполняло его так, как никогда не заполнял Кевин. Это было странно. Это было чуждо. Но это не было больно. Это было... иначе. Кевин прижался к нему, и Джон почувствовал, как его член скользит рядом с щупальцем Амброзии. Они двигались вместе — одно плавное, текучее движение, которое заставляло его тело выгибаться. Он чувствовал, как она расширяет его, как Кевин скользит рядом с ней, как они заполняют его, как они делают его целым. — Смотри на меня, — шептал Кевин, и его голос был прерывистым, полным того самого дыхания, которое он издавал только в самые интимные моменты. Джон смотрел. Он цеплялся за этот взгляд, за эту нежность, за это обещание, которое было в глазах Кевина. Он чувствовал, как его тело начинает двигаться в их ритме, как его мышцы расслабляются, как удовольствие, тёплое, густое, начинает разливаться по его телу. Амброзия двигалась внутри него, и её движения были плавными, почти гипнотическими. Она щекотала его изнутри, находя те места, которые заставляли его дыхание становиться всё более частым. Кевин двигался рядом с ней, и его член скользил по её влажной поверхности, создавая странное, почти невыносимое ощущение двойного заполнения. Она коснулась его сосков своими другими щупальцами — двумя одновременно, и он почувствовал, как его тело выгибается от этого прикосновения. Она щекотала их, ласкала, сжимала, и каждая из этих манипуляций отзывалась где-то в центре его живота. Кевин тоже чувствовал это — его глаза закрылись на мгновение, и он выдохнул так, как будто его только что ударили. — Я чувствую это, — прошептал Кевин, и его голос был сорванным. — Чувствую, как ты принимаешь нас. Г-господи, это... Невероятно. Джон закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении. Он чувствовал, как Амброзия двигается внутри него, как Кевин скользит рядом с ней, как их движения становятся более синхронными, как они заполняют его полностью. Он чувствовал, как её щупальца играют с его сосками, как она гладит его грудь, как она обвивает его запястья, прижимая его к полу. Он чувствовал, как его тело начинает дрожать от напряжения, как удовольствие нарастает внутри него, как оно становится почти невыносимым. Он открыл глаза и посмотрел на Кевина — на его лицо, искажённое от наслаждения, на его глаза, которые были устремлены на него с той же нежностью, которая была в его голосе. Кевин улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Джон почувствовал, как его сердце сжимается в груди. Он чувствовал, как его тело начинает двигаться быстрее, как ритм становится всё более напряжённым, как удовольствие нарастает, как оно становится почти невыносимым. Это наверное самое отбитое, что он творил за всю свою сознательную жизнь. И даже такая неуëмная шлюха, как Бен, настоящая отпетая блядь, которая ебала каждую секретаршу Джона любых рас и возрастов не дошёл бы до этого. Бен, вероятно, ни то, что разочарован, а пытается повеситься на каком-то из кругов ада, лишь бы не видеть, как его чадо кончает, как его тело содрогается, как его крик застревает в горле, как его глаза наполняются слезами — не от боли, а от чего-то другого. От странной, почти болезненной смеси удовольствия и отвращения, которая разрывала его изнутри. — Как тебе Амброзия? — Довольно улыбается Кевин. Джон улыбается в ответ, лежа на полу, чувствуя, как его тело дрожит, как его дыхание становится ровнее. Амброзия медленно, почти нежно, отстраняется от него, возвращаясь в свой контейнер. Судя по всему удовротсвие получили все трое. Приятно утомленный Кевин прижимается к нему с особым трепетом: — Я так тебя люблю. Спасибо, что попробовал. Это было великолепно.. Джон закрыл глаза, чувствуя, как его тело расслабляется под прикосновениями Кевина, как тепло разливается по его венам, заставляя его забыть о том, что он только что сделал. Он позволил себе поверить в эти слова. Он позволил себе забыть об отвращении, которое всё ещё пульсировало где-то в глубине его сознания, как застарелая рана. Он позволил себе чувствовать только тепло Кевина, которое согревало его изнутри, заставляя его забыть о том, что он переступил через себя ради этого момента. Но в глубине его сознания оставалась мысль — тихая, настойчивая, как гул далёких волн, которые накатывают на берег и не отпускают. Он сделал это для Кевина. Для него он был готов переступить через собственное отвращение. Он действительно был готов на всё. Но как же он, сука, ненавидел эту Амброзию. Её склизкие щупальца, которые касались Кевина, её тёмные, немигающие глаза, которые смотрели на них с таким знанием, с таким пониманием, что Джон чувствовал себя совсем маленьким и беспомощным. Джон лежал неподвижно, и его пальцы всё ещё сжимали плечо Кевина, прижимая его к себе и медленно, неохотно, начал проваливаться в сон. *** Джон очнулся резко, как выныривают из ледяной воды — с хрипом, с судорогой, с ощущением, что его тело было в плену у собственного сознания, которое теперь отпустило его, вышвырнуло на берег, оставив мокрым, дрожащим и абсолютно дезориентированным. Глаза распахнулись, но мир не сразу приобрёл очертания — он плыл, расплывался, как акварель под дождём, и Джон зажмурился, пытаясь остановить это безумие, эту карусель, которая кружила его голову, словно он был ребёнком на ярмарке, насаженным на металлический прут. Он сел на кровати, и его тело было чужим — тяжёлым, неповоротливым, как будто его набили камнями. Он провёл рукой по лицу, и его пальцы пахли... чем-то. Чем-то, что он не мог распознать. Чем-то, что заставило его желудок сжаться в тугой, болезненный узел. Он повернул голову и увидел Кевина, который спал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Его дыхание было ровным, спокойным, и на его лице застыла улыбка — та самая, которую Джон видел каждый раз, когда они занимались любовью. Но сейчас эта улыбка вызывала в нём исключительно желание стереть её лица. Воспоминания хлынули рекой — он видел себя, лежащего под Амброзией, чувствовал её щупальца, скользящие по его телу, слышал свой собственный голос, который стонал от удовольствия. Чувствовал, как она входит в него, как она заполняет его, как она делает его целым. И Джон ненавидел это. Он ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. Он ненавидел Кевина за то, что тот заставил его это сделать. Джон вскочил с кровати так, что ноги подкосились. Он схватился за стену — тело дрожит от ярости и отвращения. Его пальцы сжимались в кулаки, и он смотрел на Кевина, на его беззащитное лицо, на его улыбку, которая всё ещё застыла на его губах, и внутри него поднималась волна ненависти, которая затмевала всё остальное. Убить бы нахуй. Но сначала в душ. Джон побежал в ванную. Сейчас добраться туда — вопрос жизни и смерти. Он упал на колени перед унитазом, и его вырвало — жёлтой, горькой жидкостью, которая обожгла его горло. — Ебучий Кевин сука... — Он стоял на коленях, тяжело дыша, и чувствовал, как его тело продолжает дрожать. Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Его лицо было бледным, как мел. Ни Патниот, ни Джон не узнавали себя. Он схватил мыло — обычное такое.. душистое мыло, которое стояло на раковине, — и начал тереть им губы, рот, язык, чувствуя, как мыльная пена обжигает его кожу. Он водил пальцами по языку, стараясь смыть тот вкус — вкус Амброзии, вкус собственного унижения. Он чувствовал, как его желудок сжимается, когда он вспоминает, что он делал, что он позволял делать с собой. Он сплюнул в раковину, и вода смешалась с пеной, стекая в слив. Джон посмотрел на своё отражение, и его глаза горели красным. Внутри него поднимается отчётливое желание расквитаться с Кевином. Он должен был уничтожить его за то, что он сделал с ним. За то, что он заставил его стать таким. За то, что он сломал его мозг своей сраной палочкой. Патриот шагнул в комнату, где все ещё спал Кевин, не подозревая о том, что его жизнь висит на волоске. Смотрел на его лицо — спокойное, беззащитное, — и чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки. — Ты думал, что сможешь управлять мной? — прошептал он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Вот же сучонок... Он подошёл к кровати, и его рука занеслась для удара. Но в тот момент, когда его пальцы должны были сомкнуться на горле Кевина, он почувствовал, как его собственная рука — его левая рука — схватила его запястье и остановила его. Джог замер. Он смотрел на свою руку, которая двигалась сама, как будто у неё была своя воля. — Нет, — прошептал его голос, но он не произносил эти слова — они исходили откуда-то изнутри, — Даже не думай об этом, здоровяк. Джон почувствовал, как его тело начинает дрожать. Его глаза всё ещё горели красным, но теперь в них была растерянность. Он смотрел на свою руку, которая сжимала его запястье, и не понимал, что происходит. Джон задышал загнанно, будто кто-то долго заставлял его бежать на месте. Рука начала сжиматься, и он почувствовал, как его пальцы — его собственные пальцы — впиваются в его запястье, оставляя на коже красные полосы. Он пытался вырваться, но его тело не слушалось. Он был в плену у самого себя. — Ты не сделаешь этого, — шепчет собственный голос, — Ты не можешь причинить ему боль. Ты любишь его больше всех насвете.. Ты без ума от него. — Я, блять, не люблю его! Уйди из мой головы, убирайся! Джон хотел закричать, но у него не было рта. Не было возможности разомкнуть собственные губы чтобы издать звук. — Это моя голова. — шипит сознание, — Мое сердце, которому есть ради кого биться. И только благодаря мне ты не сдох от мерзкого поила своего покойного папы... Считаешь себя настоящим?! В голове раздается оглушающий смех. Он бьет по ушам, черепушке, даже отдается в глазах, и те болезненно шипят. Чем больше они спорили, тем сильнее тело начинает мучаться от адской мигрени от неправильности происходящего. Мозг будто царапали, рвали с двух сторон, и каждая клетка его тела кричала от боли. Он упал на колени, сжимая голову руками. — Это я настоящий, и ты не испортишь мне наше счастье, слышишь?! Джон чувствовал, как его тело начинает ослабевать, как его мышцы расслабляются, а дыхание становится ровнее. Еще чуть чуть и его сознание затянет туман: мысли становятся вязкими и он теряет контроль над собой. Из последних сил Джон пополз в сторону спящего Кевина. Тот что-то пробормотал во сне, не понимая, что опасность, конечно, изрядно раненная, но движется в его сторону. Приложив максимум усилий, Джон приподнялся на локтях, цепляясь до бела костяшек в матрас кровати. Его глаза начали гореть — сначала теплом, которое он чувствовал за глазными яблоками, потом жаром, который разливался по его лицу, по его вискам, по его лбу. Патриот знал это чувство. Он любил это чувство. Оно было его силой, его оружием, его способом уничтожать тех, кто вставал на его пути. И сейчас он хотел уничтожить Кевина. Сжечь его до тла. Он сфокусировал взгляд на лице Кевина — на его губах, которые шептали ему слова любви, на его ресницах, которые дрожали во сне, — и почувствовал, как жар за его глазами начинает нарастать, как он становится почти невыносимым. Ещё секунда — и он выпустит его наружу. Ещё секунда — и Кевин перестанет существовать. Но в тот момент, когда лазеры должны были вырваться из его глаз, его собственная рука метнулась вверх и закрыла ему глаза. Его пальцы вдавились в веки, и он почувствовал, как жар, который должен был испепелить Кевина, встретил преграду. Жар пронзил его ладонь, и боль — острая, обжигающая, невыносимая — пронзила его руку, разрывая плоть, проникая в мышцы, сжигая кожу. — Гореть будешь ты, если посмеешь даже косо посмотреть в его сторону.. — сказанная самому себе угроза размывается в бессознательном потоке. Джон на мгновение падает, будто замертво. Кевин проснулся от крика снизу. Он подскочил на кровати и поспешил к Джону, который лежал на полу. — Джон! — закричал он, и его голос был полон паники. — Джон, что случилось? Он спрыгнул с кровати и опустился на колени рядом с Джоном. Его руки обвили его плечи, и он прижал его к себе, чувствуя, как его тело дрожит от боли. — Ох, Иисусе, это был... Какой-то кошмар, — пробормотал Джон сонно. — Будто в меня вселилось какое-то чудовище, которое хотело причинить тебе боль... Я еле остановил его, Кевин. Он поднял голову, и его глаза были полны слёз. Кевин мягко смахивает их пальцами. — Ты зря так переживаешь. Все будет в порядке. — Это было очень близко.. Я не знаю, что будет, если потеряю тебя. Кевин покачал головой, и его пальцы перебирали волосы Джона, успокаивая его: — Ты никогда не потеряешь меня. Я всегда буду рядом. Джон прижался к нему, и его руки обвили его талию с такой силой, что Кевин почувствовал, как его кости начинают ныть. Но он не отстранился. Он просто обнял его в ответ, чувствуя, как его тело постепенно расслабляется, как его дыхание становится ровнее. — Я люблю тебя, — прошептал Джон, и его голос был полон благодарности. — Я так тебя люблю - это просто пиздец. Это нормально вообще? — решается уточнить Джон. Кевин ласково улыбнулся. — Нормально. У тебя.. Видимо первый раз такое. Вот и переживаешь то, что большинство пережило в пубертате. Все в порядке. Я люблю тебя не меньше, правда. Джон слышит в ответ заветные слова. Кевин умел утешить. Жертвует своим сном, успокаивая непутевого партнера... И не выглядит печальным из-за этого. Они сидели на полу, и Джон всё ещё дрожал, прижимаясь к Кевину, как будто тот был единственным якорем в этом мире, который раскачивался и рушился у него под ногами. Его дыхание было прерывистым, и он чувствовал, как голова продолжает пульсировать — тупая, давящая боль, которая разливалась от висков к затылку, заставляя его щуриться от каждого движения. — У тебя есть таблетка от головы? — Кевину приходится напрячь слух, чтобы расслышать вопрос. — Не проходит. Кевин кивнул и уже поднялся, собираясь идти в ванную, но его взгляд замер на руке Джона — на обожжённой ладони, которая была красной, опухшей, с лопнувшими пузырями, из которых сочилась сукровица. Кровь смешалась с прозрачной жидкостью, стекая по запястью, капая на пол. — Ты.. Ударил себя лазером? — спросил Кевин, и его голос был испуганным, почти срывающимся. Джон посмотрел на свою руку, и его лицо исказилось — не от боли, а от растерянности, от того, что он не мог объяснить то, что произошло. Он смотрел на свои пальцы, на свои обожжённые пальцы, и не узнавал их. Они были его, но они не были его. Они двигались сами, как будто у них была своя воля. — Я не помню, как это случилось, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Только что снилась какая-то жуть, а потом разболелась голова. Кевин смотрел на него, и в его глазах была такая тревога, что Джон почувствовал, как его сердце сжимается в груди. Он хотел сказать что-то ещё, что-то, что объяснило бы эту рану, но слова застревали в горле, как кости. — Сейчас принесу лекарства, — сказал Кевин, и его голос был мягким, почти успокаивающим. Он исчез в ванной и вернулся через несколько секунд с аптечкой. Он опустился на колени рядом с Джоном, и его пальцы были осторожными, когда он взял его руку в свои. Он начал обрабатывать рану — аккуратно, почти благоговейно, как будто он касался чего-то хрупкого, что могло разбиться. Джон смотрел на его пальцы, которые скользили по его коже, на его сосредоточенное лицо, и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, почти успокаивающее. Он чувствовал, как боль в голове начинает отпускать, как напряжение в его теле начинает расслабляться. Но в глубине его сознания оставалась та тень, которая знала правду. Он знал, что его рука была ранена не случайно. Он знал, что он пытался убить Кевина. — Наверное, нам лучше спать раздельно, — сказал он, и его голос был тихим, почти сломленным. — Вдруг я бы тебя поранил? Кевин замер. Его пальцы остановились на мгновение, и он поднял глаза на Джона. В его взгляде была такая нежность, такая забота, что Джон почувствовал, как его сердце сжимается в груди. — Не переживай об этом, — сказал Кевин, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я готов рискнуть, чтобы видеть тебя под боком. Он продолжил бинтовать руку Джона — аккуратно, нежно, как будто он боялся причинить ему боль. Его пальцы двигались медленно, уверенно, и Джон чувствовал, как его тело начинает расслабляться, как его дыхание становится ровнее. Он смотрел на Кевина, на его сосредоточенное лицо, и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, почти незнакомое. — Каждое утро просыпаюсь и не верю своему счастью, когда вижу тебя рядом, — сказал Кевин, и его голос был тихим, почти интимным. Джон смотрел на него, и его глаза вновь наполнились непрошнными слезами — Такой Кевин все-таки трогательный... Он хотел сказать что-то в ответ, что-то, что передало бы то, что он чувствовал, но слова застревали в горле. Он просто прижался к Кевину, чувствуя, как его руки обвивают его плечи, как его тело прижимается к его телу, как его дыхание становится единым.