К чёрту, реальность.

Он родился в семье, которую принято называть стандартной: мать, отец, общий быт. Но даже кровь не делала их близкими — они оставались чужими, словно соседи по коммуналке, которых свела случайность. Если отцу что-то не нравилось, в ход шли кулаки — тяжёлые, сбитые, привыкшие решать споры глухим ударом по ребрам. Если не нравилось матери — в твой адрес летели слова, острее ножа: «бесполезный», «неблагодарный», «выродок». Слова не оставляли синяков, но въедались под кожу глубже, чем любой ушиб. Однажды ночью, когда в доме повисла та особенная тишина, что бывает только после скандала, он не выдержал. Сорвался — будто с цепи. Закинул в старый рюкзак паспорт, свидетельство о рождении, пару футболок и ушел в темноту, даже не оглянувшись. За ним не хлопнула дверь — она просто осталась приоткрытой, как вопрос, на который никто не искал ответа. Несколько дней он бродил по городу, как тень. Ночевал на вокзалах, в подъездах, под картонными козырьками закрытых киосков. Пытался выжить — крошил хлеб, пил воду из крана в парках, спал чутко, просыпаясь от каждого шороха. Потом ему повезло: он устроился разнорабочим в торговый центр — разгружать фуры, разбирать товар, следить за порядком. Жизнь начала походить на подобие нормы. Но внутри, под рёбрами, зияла пустота, глубокая, как колодец без дна. Он ненавидел себя за то, что приходится выживать, пока другие — те, кто никогда не знал, что такое голод или страх, — живут легко, будто им всё дозволено. Ненавидел этот мир, слепой и жестокий, где судят по обёртке, а не по содержанию. Ненавидел людей, ненавидел систему, прогнившую до основания. Ненавидел даже само существование — свое, чужое, любое. И в один из дней — серых, безликих, как сотня до него — кто-то будто услышал его. Услышал тот немой крик, что годами застревал в горле. Он спокойно разбирал товар, когда отошел к очередной коробке, и вдруг пол под ногами будто разверзся. Мир качнулся, и он провалился — без звука, без вспышки, просто исчез. А когда пришел в себя, замер, не веря глазам. Вокруг него был магазин мебели. Абсолютно обычный: диваны, стеллажи, лампы под потолком. Он рухнул на ближайший диван — мягкий, пахнущий тканью и пылью — и застыл. Сердце колотилось где-то в горле, но в груди не было страха. Только трепет, смешанный с ледяным ужасом. Потом до него дошло: вокруг никого. Абсолютно. Ни продавцов, ни покупателей, ни охранников — пустота, липкая и давящая. Он моргнул. Раз. Два. Мебель не исчезала. Реальность не собиралась возвращаться. --- Прошел год. Он привык к этим стенам, к бесконечным коридорам, к гулу вентиляции, который заменял голоса. Он изучил Закулисье вдоль и поперек — находил тайные проходы, комнаты, где время текло иначе, и залы, от которых захватывало дух. А однажды наткнулся на дверь, за которой была заправка. С людьми. С шумом машин, с запахом бензина и кофе. Он захлопнул её мгновенно, будто обжёгся. И пометил — на всякий случай. Нацарапал на косяке красным маркером крест, чтобы не забыть, где выход. Но не спешил им пользоваться. Мир снаружи казался чужим, а здесь, в этой тишине, он хотя бы принадлежал себе. Так и жил. И однажды начали появляться другие люди. Мужчины, женщины, подростки — они падали в Закулисье случайно, как он когда-то. Лерой находил их, отводил к дверям, что вели наружу. Тем, кому повезло, уходили. Тем, кто оставался, он просто разводил руками: —Дальше —не по моей части—говорил он, и в голосе его не было сожаления. А потом он находил их тела. Он смотрел на них свысоты, вниз, в тёмные углы, там, где пол был влажным от сырости. Кто-то сдавался. Кто-то просто исчезал, будто его стирало. Лерой не задавал вопросов. Он не позволял себе чувствовать. --- Сейчас он сидел за столом, тускло освещенным лампой, и жевал холодную кашу. За окнами не было ни рассвета, ни заката — только вечный серый свет. Три с лишним года. Он привык. Почти. А потом — звук. Шаги, переходящие в бег. Быстрые, нервные, дробные, как удары сердца. Лерой замер, отодвинул тарелку и уставился в коридор. Из-за угла вылетела фигура. Девочка. Подросток. Дышала тяжело, рывками, волосы растрепаны, лицо бледное. Она увидела его и застыла — глаза широкие, голубые, испуганные до дна. —Ты...—выдохнула она, и голос дрогнул. —Кто ты? Лерой молчал. Смотрел. Оценивал. Таких он уже видел. У некоторых выходило выбраться, у других — нет. —Меня зовут Эбигейл—сказала она, приходя в себя, и её голос стал чуть тверже.—Я...я не знаю, как я здесь оказалась. Я просто шла, и... —Неважно—оборвал он её. Встал, отряхнул руки.—Идем. —Куда? —На выход. И двинулся вперед, не оглядываясь. Она пошла следом — выбора у неё не было. Всю дорогу Эбигейл пыталась заговорить: спрашивала, кто он, давно ли здесь. Лерой молчал не поддерживая разговор. Он не задавал ей вопросы, в ответ. Не потому что не было любопытства — просто он перестал ждать ответов, которые ничего не меняют. Они дошли до нужной двери. Та же краска, та же ручка. Он дёрнул её — и ручка не поддалась. Он дёрнул ещё раз. Замок не щелкнул. Петли не скрипнули. Дверь молчала, как стена. —Не открывается—сказал он спокойно, даже буднично.—Значит, ты остаешься. —Что?—Эбигейл побледнела ещё сильнее.—Нет, ты должен мне помочь! Ты не можешь просто... —Я уже сделал всё, что мог—перебил он и развернулся.—Дальше, сама. Это место само решает, кому уйти. Она схватила его за рукав —её пальцы были тонкими, цепкими. —Пожалуйста—шепнула она, и в голосе её задрожали слезы.—Не оставляй меня здесь. Я боюсь. Лерой посмотрел на неё сверху вниз. Голубые глаза, дрожащие губы, страх, читаемый в каждой линии лица. Он видел это раньше. Не раз. И каждый раз это ничего не меняло. Он выдернул руку. —Привыкнешь. Или нет. Решать тебе. И ушел. Не оглянулся. В спину ему бил взгляд — мокрый, отчаянный, полный безнадежности. Но Лерой уже шагал по пустому коридору, и шаги его были ровными, как у человека, который давно научился не слышать криков. Он вернулся к столу. Каша остыла окончательно. Он сел, взял ложку, поднес ко рту. И замер. В груди снова заныла та самая пустота — только теперь, казалось, она стала чуть глубже. Он не позволял себе думать о ней — о той девочке. Не позволял сожалеть. Не позволял надеяться. Потому что это Закулисье, и здесь надежда — самая опасная роскошь.