Эфирный эффект

Лес встретил меня спокойной, сытой тишиной. Не такой, которая бывает перед бурей, а той тишиной, которая наступает после полудня. Будто сами деревья признали, что прожили еще один день и их миновали все опасности. Я шёл по едва заметной тропе, ступая так, чтобы не хрустнула ветка, не шаркнул камень. Ноги будто сами знали, куда наступать. Каких только навыков я не приобрёл за двадцать лет после своего перерождения. По началу, я думал, что никогда не привыкну к укладу новой жизни. Воспоминания из прошлой жизни у меня полностью сформировались только в шестилетнем возрасте. До этого я был обычным мальчишкой. Но в какой то момент я плавно осознал, что я не просто малыш Айтерри — так называет себя мой новый народ, — а Алексей, житель двадцать первого века Я родился в племени, которое жило в лесу, у подножия гор. Меня назвали Таргилом. Мать была доброй, но тихой женщиной. Отец — охотником, который редко бывал дома. У меня были дед и бабка, тётки и дядья, куча двоюродных братьев и сестёр. Впервые за долгое время я оказался в большой семье, где каждый знал каждого. Воспоминания возвращались не сразу. Сначала — обрывки: формулы, цифры, запах бетона. Потом — лица: мама, папа, друзья из университета. А потом — полное осознание: я умер. ДТП на скользкой дороге, удар, темнота. И вот я здесь, в теле странного существа, которое называет себя айтерри. Айтерри были похожи на людей, но не совсем. Высокие, стройные, с кожей, отливающей перламутром, и глазами неестественно ярких цветов — синими, фиолетовыми, янтарными. Они жили в лесу, охотились, рыбачили, верили в богов и духов. И главное — некоторые из них владели магией. Я рос странным ребёнком. Не плакал без причины, не капризничал, слишком пристально смотрел на взрослых. — Он такой тихий. С его братьями и сестрами мне было намного сложнее. Он будто уже все понимает. Такой умный ребенок. Смотри как он мила морщится, — улыбнулась моя новая мама, — такой серьезный, вылитый ты! — Указала она отцу. — Он не серьезный Кана, не придумывай. Он просто очень хочет стать такими как я! И отправиться со мною на охоту! Сами боги наградили его даром. Он станет великим войном. — Ну какой охотник, муж мой. Он такой миленький! А я в то время мог лишь лежать на кровати, не понимая что же эти взрослым от меня надо?! В тринадцать лет я стал охотником. Раньше, чем кто либо в племени. Я не был сильным, но я был умным. Я знал повадки зверей, умел читать следы, находить воду, предсказывать погоду, ставить ловушки на мелкую дичь. В пятнадцать лет я убил своего первого линта, — крупного копытного животного, напоминавшее мне отъевшуюся до форм быка лошадь. Моя первая охота на молодого зверя заняла три дня. Я выслеживал его, ждал, изучал. Когда я превозмогая все свои усилия, но дотащил двухсот киллаграммовую тушу до поселения, меня признали взрослым. Девушки начали обращать на меня внимание. Среди них была Айлин — дочь вождя, с волосами цвета старого серебра и глазами, как кусочки янтаря. Айлин была дочерью вождя, и это многое значило. Её отец, Брагир, был не просто правителем — он был магом. Я видел его магию однажды, когда мы всем племенем загоняли табун линт. Брагир метнул обычное деревянное копьё, и оно засветилось синим, пролетело пятьдесят метров и пронзило зверя насквозь. В тот день я вперые столкнулся с магией. К сожалению, для магии нужен особый дар, которого у меня не обнаружилось. Айлин также не обладала даром, но из-за своего отца её уважали в племени. Она не кичилась своим положением, не требовала особого отношения. Однажды она просто появилась рядом в моей жизни. Сначала я не придал этому значения. Она частенько приходила к ручью, где я умывался по утрам, — будто случайно. Бросала короткие фразы, спрашивала о следах, о повадках зверей. Я отвечал односложно, не понимая зачем девушке занть такие подробности. Потом она начала появляться на поляне, где я тренировался с копьём. Садилась на поваленное дерево, смотрела, как я отрабатываю удары. Просто молча наблюдала. Иногда так, что мне становилось не по себе. — Тебе нечем заняться? — спросил я раздраженно, остановившись. — Есть, — ответила она. — Но кое-что интереснее. — Что именно? — Ты. — Она ухмыльнулась. Я тогда не нашёлся, что сказать. Просто стоял, глупо сжимая копьё, и чувствовал, как горят кончики моих длинных ушей. Айлин рассмеялась — не обидно, а тепло, будто солнечный свет пробился сквозь кроны деревьев. И ушла, покачивая бёдрами чуть заметнее, чем требовалось для простой прогулки. С того дня всё изменилось. Мы начали разговаривать. Сначала о мелочах: какая рыба идёт в верховьях, почему поздние заморозки убивают молодые побеги съедобного папоротника. Потом — о большем. О звёздах, которые она любила разглядывать с вершины старого утёса. О том, что мир гораздо больше нашего леса, и где-то там, за горами, живут другие племена, другие народы. Отец Айлин, вождь Брагир, долго не одобрял наши отношения. Я был для него никем — обычный охотник без капли магии, без родства с влиятельными семьями. Но Айлин умела настаивать на своём мягко, по-женски, не споря в лоб, а обволакивая волю отца, как тёплый ветер обволакивает скалу. Она устроила так, что Брагир сам захотел поговорить со мной. Не как вождь с просителем — как отец с тем, кто претендует на его дочь. Однажды вечером он вызвал меня к себе. Его шатёр стоял в центре поселения — самый большой, сшитый из шкур линта, украшенный перьями редких птиц и костяными амулетами. Внутри пахло дымом и сушёными травами. Брагир сидел на возвышении, сложив руки на коленях. Его глаза — такие же янтарные, как у Айлин, — смотрели на меня без враждебности, но и без тепла. — Ты хочешь взять мою дочь, — сказал он. Не спросил, а констатировал факт. — Да, вождь. — Почему я должен отдать её тебе? Я ожидал этого вопроса. Готовился к нему. И всё равно почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сейчас всё решится. — Потому что я лучший охотник в племени, — сказал я спокойно. Брагир приподнял бровь. — Лучший? Тебе двадцать лет, мальчишка. У нас есть охотники, которые ходят на зверя дольше, чем ты живёшь. — Это правда. Но никто из них не приносит столько добычи, сколько я. Спроси у старшего охотника. Спроси, кто выследил последнего линта. Кто нашёл новое лежбище сиррунов. Кто читает следы так, будто звери сами рассказывают ему свои тайны. Я говорил ровно, без бахвальства. Просто перечислял факты. Брагир слушал, и его взгляд медленно менялся. — Допустим, ты хороший охотник, — сказал он. — Но моя дочь — не добыча. Ей нужен не тот, кто принесёт много мяса. Ей нужен тот, кто сделает её счастливой. — Я сделаю. — Слова. Только слова. — Не только. — Я встретил его взгляд прямо. — Я знаю Айлин. Знаю, что она любит смотреть на звёзды с утёса. Знаю, что она терпеть не может, когда её жалеют. Знаю, что она мечтает увидеть земли за горами, о которых рассказывают торговцы. Я не просто хочу её — я понимаю её. Я буду беречь её. Защищать. И никогда не заставлю чувствовать себя слабой только потому, что у неё нет магии. Последние слова попали в цель. Брагир сам был магом. Айлин не унаследовала его дар — и он знал, каково ей живётся среди тех, кто считает магов избранными. В шатре повисла тишина. Брагир смотрел на меня долго, очень долго. Потом его лицо потеплело — впервые за весь разговор. — Ты говоришь как мужчина, а не как мальчишка, — сказал он. — Это хорошо. Айлин выбрала достойного. Он поднялся с возвышения и положил руку мне на плечо. — Я согласен. Свадьба состоится. Будет великий пир — такого наше племя ещё не видело! Я выдохнул. Сам не заметил, что всё это время почти не дышал. — Спасибо, вождь. Я не подведу. Брагир кивнул и уже отпустил моё плечо, но вдруг задержался и добавил — будто между прочим, но с хитрой искоркой в глазах: — И да, Таргил… Надеюсь, твой свадебный подарок для моей дорогой дочки будет достойным. Я улыбнулся. — Будет, вождь. Обещаю. Я вышел из шатра, и меня накрыло. Свершилось! Я женюсь на Айлин! Вождь дал согласие. Моя жизнь, такая странная, такая чужая, наконец-то обрела смысл. Я стану мужем, потом отцом, построю свой дом, выращу детей. Сделаю все то, что не успел будучи человеком. В тот момент я не думал о подарке. Знал только, что он должен быть особенным. Таким, какого нет ни у кого в племени. Даже у вождя. Я перебирал в голове варианты. Ожерелье из речных камней? Слишком просто. Такие дарили каждой второй невесте. Перья зимнего сокола? Красиво, но недостаточно. У жены старшего охотника уже было такое украшение, и Айлин не заслуживала быть «второй». Мне нужно было что-то, что докажет — хотя бы мне самому, — что я лучший выбор для неё. Что я не просто странный тихий парень, который слишком много думает и слишком мало говорит. Что я способен на то, на что не способны другие. И среди всего многообразия возможных даров был только один, который отвечал этим требованиям. Шуба из шерсти сирруна. У нас его называли просто — сиррун. Зверёк размером чуть больше волка, но куда более опасный, чем можно было предположить по его виду. Голова напоминала помесь суслика и лисицы — вытянутая морда, большие выразительные глаза, маленькие округлые уши. Тело было гибким, поджарым, с длинными лапами, приспособленными для прыжков. Но главное — шерсть. Густая, невероятно мягкая, глубокого синего цвета, который при свете луны переливался оттенками от сапфирового до почти чёрного. Старики говорили, что в древности вожди носили плащи из шкур сирруна, и они передавались по наследству как величайшая ценность. Сейчас такие шкуры были редкостью. Огромной редкостью. Поймать сирруна почти невозможно. Он планировал между кронами деревьев, используя широкие складки кожи между лапами, как белка-летяга. Двигался быстрее, чем глаз успевал уследить. Охотился на мелкую дичь и никогда, никогда не спускался на землю без крайней нужды. Единственный шанс подобраться к нему — найти нору, куда он тащит добычу. После еды сиррун становился сонным, медлительным, уязвимым. Но найти эту нору было задачей не для обычного охотника. Нужно было терпение. Умение читать лес. Готовность неделями жить в чаще, выслеживая зверя, которого даже не видишь. Это был вызов. И я принял его. Я готовился к этой охоте больше двух месяцев. Сначала я просто наблюдал. Уходил в лес на рассвете и возвращался затемно, изучая каждую тропу, каждое дерево, каждый след. Сирруны — мастера скрытности. Они не оставляют следов на земле, потому что почти никогда на неё не спускаются. Их мир — кроны деревьев, густые сплетения ветвей, где даже солнечный свет пробивается с трудом. Я искал не самого зверя. Я искал его тень. Помет на широких листьях. Клочки синей шерсти, застрявшие в коре. Ветки, сломанные под неестественным углом — будто что-то тяжёлое приземлилось на них сверху. Медленно, шаг за шагом, я складывал карту его перемещений. Дважды я видел его мельком. Синяя вспышка между кронами — и пустота. Даже мой опыт, даже мои тренировки не позволяли уследить за ним взглядом. Он был быстрее, чем что-либо, что я встречал в этом мире. Но я не сдавался. На двадцать третий день поисков я наткнулся на странное место. Это была старая роща серебристых деревьев — тех самых, чьи стволы светятся мягким бирюзовым светом по ночам. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже птицы не пели, даже ветер будто обходил это место стороной. Я шёл медленно, вглядываясь в каждый ствол, в каждое переплетение корней. И вдруг заметил его. Под корнями одного из самых старых деревьев зияла нора. Широкая, почти в мой рост, уходящая глубоко под землю. Вход был утоптан, усыпан мелкими костями и клочьями шерсти — остатками предыдущих трапез. Вокруг валялись обглоданные черепа мелких грызунов и птиц. Это было оно. Лёжка сирруна. Я замер, не веря своей удаче. А потом нахмурился. Что-то было не так. Сирруны — параноидальные твари. Они выбирают для своих гнёзд самые недоступные места. Густые кроны на высоте сорока метров, куда не забраться ни одному хищнику. Или отвесные скалы, где узкие карнизы служат им крепостью. Но это? Обычная нора под корнями. На земле. В открытом, ничем не защищённом месте. Я обошёл дерево по кругу, ища следы. Может, сиррун был болен? Или ранен? Или старый, потерявший осторожность? Ничего. Следы были свежими, чёткими. Зверь был здоров и активен. Тогда почему здесь? Я опустился на корточки у входа в нору и заглянул внутрь. Темнота. Запах зверя — мускусный, тяжёлый. И ещё что-то. Едва уловимый, чужой запах, который я не мог опознать. Мне стало не по себе. Инстинкты, отточенные годами охоты, кричали об опасности. Но я отмахнулся от них. Я слишком долго искал это место. Слишком много поставил на эту охоту. «Сиррун просто ошибся,» — сказал я себе. «Решил, что здесь безопасно. Бывает». Я отступил от норы и нашёл удобное дерево для засады. Старый, разлапистый ствол с густой кроной, в которой можно спрятаться. Взобрался наверх, устроился поудобнее и стал ждать. День прошёл в тишине. Ночь — тоже. На второй день я начал сомневаться. Может, зверь почуял меня и ушёл? Может, нора была старой, брошенной? На третий день, когда солнце начало клониться к закату, я увидел его. Синяя вспышка между кронами. Ещё одна. Сиррун двигался так быстро, что глаз едва улавливал его силуэт — размытое пятно, перетекающее с ветки на ветку. В зубах он тащил что-то мохнатое, уже мёртвое. Он приземлился у входа в нору метрах в десяти от меня. Замер. Повёл головой, принюхиваясь. Я перестал дышать. Его шерсть была именно такой, как рассказывали старики. Глубокий синий цвет, который при каждом движении переливался оттенками от сапфирового до почти чёрного. На закатном солнце она горела, как драгоценный камень. Глаза — большие, янтарные, с вертикальными зрачками — осматривали поляну с холодным, расчётливым вниманием. Он меня не заметил. Ветер дул в мою сторону, унося запах. Ветви надёжно скрывали силуэт. Сиррун удовлетворённо фыркнул и скрылся в норе, волоча добычу за собой. Я ждал. Час. Два. Когда из норы донеслось довольное урчание, сменившееся мерным сопением, я начал спускаться. План был прост: подойти, ударить копьём в шею, пока зверь сонный и неповоротливый. Быстро, чисто, без мучений. Я не любил заставлять животных страдать — даже в этом мире, где жизнь охотника зависела от его жестокости. Я спустился с дерева, сделал шаг к норе. Второй. Третий. И замер. На мягкой земле, в пяти шагах от входа, отпечатался след. Огромный. Вчетверо шире моей ладони. С пятью глубокими бороздами от когтей, каждая длиной с моё предплечье. И тогда я всё понял. Сиррун не ошибся. Он не был глуп. Он просто поселился на территории того, против кого не осмеливался охотиться ни один другой хищник в этих лесах. Потому что этот хищник не охотился на сиррунов. Ему хватало добычи покрупнее. Кши. Я узнал этот след сразу. Его невозможно было не узнать, если ты хоть раз в жизни слышал рассказы у костра. Священный зверь. Воплощение смерти. Три метра в холке. Шесть тонн веса. Шкура, которую не берёт ни одно копьё. Скорость, с которой не сравнится ни один бегун. И магия. Никто не знал, как именно кши её использует. Говорили, что он чувствует страх, что он видит сквозь деревья, что он может замедлить твоё сердце одним лишь взглядом. Я не верил в сказки. Но я верил в факты: за последние пятьдесят лет ни один охотник, встретивший кши в лесу, не вернулся в племя. Я медленно, очень медленно начал отступать. Глаза шарили по кустам, по стволам деревьев, по теням между ними. Ничего. Тишина. Та самая сытая, спокойная тишина, которая встретила меня в начале пути. Слишком тихая. Я почувствовал его раньше, чем увидел. Не глазами — чем-то другим, что выработалось за мою недолгую, но полную опасностей жизнь. Тёплая волна прошла по позвоночнику, ударила в затылок. Опасность. Я обернулся. Кши стоял в десяти шагах за моей спиной. Он был огромен. Не просто большой зверь — гора мышц, покрытая тёмно-бурой шкурой, которая в тенях леса казалась почти чёрной. Его глаза — два жёлтых огня — смотрели прямо на меня, и в них не было ни злобы, ни голода. Только спокойное, древнее любопытство. Так смотрит скала на муравья, ползущего по её склону. Мои руки сжали копьё. Бесполезное, жалкое древко с заточенным камнем на конце. Против этого зверя оно было не опаснее травинки. Внутри всё похолодело. Я не хотел умирать. Не сейчас. Не так. Перед глазами пронеслась вся эта жизнь — такая короткая, такая нелепая. Мать, отец, братья, сёстры. Запах дыма из родного шатра. Айлин. Её серебряные волосы, её смех, её глаза, в которых я видел своё будущее. Я ведь почти добился своего. Почти доказал, что чего-то стою. Что я не просто странный тихий мальчишка, который слишком много думает и слишком мало говорит. Что я могу быть кем-то. А теперь — конец. Кши сделал шаг. Земля дрогнула под его лапой. Я попытался отступить, но ноги будто приросли к земле. Не от страха — от бессилия. От понимания, что бежать бесполезно. Что этот зверь догонит меня раньше, чем я сделаю третий шаг. Я поднял копьё. Не для того, чтобы атаковать — для того, чтобы встретить смерть стоя. Единственное, что я мог сделать. Кши прыгнул. Он двигался быстрее, чем что-то таких размеров имело право двигаться. Огромная тень накрыла меня, отрезав свет бирюзовых крон. Я успел увидеть распахнутую пасть, ряды зубов, каждый размером с мою ладонь. Успел почувствовать жар его дыхания. Успел подумать об Айлин — в самый последний миг. А потом наступила тьма. *** Тьма была долгой. Или мне так показалось. В этой пустоте между жизнями время текло иначе — его словно не существовало вовсе. Я не чувствовал тела. Не чувствовал ничего. Только бесконечное, всепоглощающее ничто. А потом появился свет. Яркий, режущий, незнакомый. Гул голосов. Тепло чьих-то рук. Я попытался закричать — и издал лишь тонкий младенческий писк. — Мальчик, — прозвучал надо мной усталый женский голос. — Здоровый мальчик. Боги благословили нас. Меня завернули во что-то мягкое, пахнущее травами и дымом, прижали к тёплой груди. Я чувствовал, как бьётся чужое сердце — быстро, взволнованно, радостно. А в моей голове билась только одна мысль: Я жив. Не сразу. Не вдруг. Осознание приходило медленно, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Сначала — обрывки воспоминаний: лес, нора сирруна, след на земле. Потом — жёлтые глаза кши. Прыжок. Тьма. Я должен был умереть. Я умер. И вот я снова здесь. В новом теле. В новом племени. Снова младенец, снова беспомощный, снова в самом начале пути. Первые дни я провёл в каком-то оцепенении. Просто лежал, смотрел в плетёный потолок шатра, слушал незнакомые голоса и пытался понять, что со мной произошло. Это не было похоже на сон. Слишком реально. Слишком подробно. Я помнил каждую деталь своей прошлой жизни. Помнил мать — ту, первую, с тёплыми руками и тихим голосом. Помнил отца, который редко бывал дома. Помнил Айлин. Особенно Айлин. Её лицо стояло перед глазами так ясно, будто я видел его вчера. Серебряные волосы. Янтарные глаза. Улыбка, от которой у меня перехватывало дыхание. Я никогда её больше не увижу. Годы шли. Я рос. К шести годам воспоминания о прошлой жизни полностью вернулись и устоялись. Я помнил всё. Свою человеческую жизнь — Москву, бетон, чертежи, аварию. Свою жизнь Таргилом — лес, охоту, Айлин, кши. И теперь — новую жизнь. Меня назвали Эрриком. Это племя жило на берегу большой реки, у подножия скалистых холмов. Здесь не охотились на линта в густых лесах — здесь рыбачили, ставили сети, собирали моллюсков на отмелях. Люди были другими: более спокойными, менее воинственными. Их вождь, седой айтерри по имени Орин, редко брал в руки копьё. Он управлял словом, а не силой. И, как я узнал позже, он тоже был магом. Я наблюдал за ними и учился. Снова. В этот раз я не пытался быть незаметным. Не пытался притворяться обычным ребёнком. Мне было всё равно, что подумают другие. Я слишком много потерял, чтобы тратить время на игры в прятки с судьбой. Если это мой последний шанс — а я не знал, перерожусь ли снова, — то я должен прожить эту жизнь на полную. В десять лет я уже рыбачил наравне со взрослыми. В двенадцать — сплёл свою первую сеть, которая оказалась прочнее и уловистее, чем у стариков. В четырнадцать я начал тренироваться с копьём всерьёз — не так, как учат в племени, а так, как помнил из прошлой жизни. Часами отрабатывал удары, стойки, перехваты. Моё тело было молодым и слабым, но мышечная память осталась. Я чувствовал, как с каждым днём становлюсь быстрее и точнее. А ещё я начал вспоминать свои земные навыки. Инженер-строитель. Двадцать первый век. Я знал, как плавить металл. Как делать цемент. Как строить дома, которые простоят сотни лет. Здесь, в этом мире, это были почти бесполезные знания. Почти. Мне было шестнадцать, когда я выковал железный топор. Мы ушли вверх по реке на несколько дней — искали новые места для рыбалки. И там, на илистых отмелях, я заметил характерные рыжие потёки на камнях. Железо. Грязное, слабое, но железо. Я набрал сколько мог и притащил в поселение. Никто не понял, зачем мне эти «грязные камни». Я не объяснял. Следующие несколько месяцев я потратил на то, чтобы соорудить примитивную печь. Глина, речной песок, камни. Я вспоминал всё, что знал о сыродутном процессе — а знал я, прямо скажем, немного. Инженер-строитель не металлург. Но основы помнил: руду нужно дробить, смешивать с углём, нагревать до температуры, при которой железо восстанавливается из окислов, а пустая порода превращается в шлак. Первая плавка провалилась. Я не смог достичь нужной температуры — меха, которые я соорудил из шкур, давали слишком слабое дутьё. Вторая — тоже. Я перегрел шихту, и железо получилось слишком хрупким, рассыпалось под молотком. На четвёртый раз у меня получилось. Крица — пористый, ноздреватый комок железа, пропитанный шлаком. Я проковывал его снова и снова, выбивая примеси, нагревая и опять проковывая. Руки болели, спина ныла, но я не останавливался. Через месяц у меня в руках был кривой, уродливый, но самый настоящий железный топор. Когда я показал его вождю Орину, тот долго вертел орудие в руках, пробовал лезвие пальцем, хмурился. Потом посмотрел на меня странным взглядом — не враждебным, но настороженным. — Ты странный, Эррик, — сказал он. — Слишком много знаешь для юноши, который никогда не покидал племя. — Я просто много думаю, вождь. — Думать — это хорошо. Но не забывай, кто ты. Ты айтерри. Мы живём так, как завещали предки. Я кивнул, соглашаясь. А сам в это время уже прикидывал, как построить нормальный дом. К двадцати годам у меня был свой дом. Не шалаш из жердей и шкур — настоящий сруб, сложенный из толстых брёвен, проконопаченный мхом, с деревянным полом и очагом из речного камня. Я сделал дверь на кожаных петлях. Прорубил окно и затянул его тонко выделанной кожей — свет проходил, а ветер нет. Люди приходили смотреть на мой дом как на чудо. Женщины трогали гладкие стены, мужчины цокали языками, дети заглядывали в окно и хихикали. Я стал кем-то вроде местной достопримечательности. Вождь Орин тоже пришёл. Он долго стоял, разглядывая сруб, потом зашёл внутрь, провёл рукой по стене. Его лицо оставалось непроницаемым. — Тепло, — сказал он наконец. — Даже без огня тепло. — Да, вождь. Он кивнул и ушёл. Ничего больше не сказал. Но я заметил его взгляд — не просто настороженный. Завистливый. Его собственный шатёр, самый большой в племени, был всего лишь шкурами, натянутыми на жерди. Мой дом был лучше. И он это понимал. Мне следовало быть осторожнее. Но я не был. В двадцать два года я женился. Её звали Мира. Дочь рыбака, простая, добрая девушка с тёплыми карими глазами и смешливым нравом. Она не была дочерью вождя, не блистала красотой, как Айлин, но с ней было спокойно. Надёжно. Она не задавала вопросов, почему я знаю то, чего не знают другие. Просто принимала меня таким, какой я есть. Через год родился первый сын. Ещё через два — второй. Потом дочь. Я учил их всему, что знал. Как точить железо. Как вязать узлы. Как читать следы. Как думать головой, а не копьём. Они росли смышлёными, любопытными, сильными. Я гордился ими. И всё это время, каждый день, я мучился одним и тем же вопросом. Что будет, если я снова умру? Я уже умирал однажды. И переродился. Но было ли это случайностью? Подарком судьбы, который больше не повторится? Или это моя новая природа — умирать и возрождаться снова и снова? Я не знал. И от этого незнания временами хотелось выть. Я пытался узнать что-нибудь о своём прошлом племени. Осторожно, намёками, чтобы не вызвать подозрений, расспрашивал торговцев, которые изредка забредали в наши края. Описывал лес у подножия гор, спрашивал о племенах, живущих в тех местах. Но всё было тщетно. Новое поселение располагалось так далеко от старого, что никто даже не слышал о землях, где я родился впервые. Племя Таргила, Брагир, Айлин — всё это исчезло, будто его никогда не было. Я оплакал их всех. Похоронил в своём сердце и двинулся дальше. Но вопрос остался. И с каждым годом он становился всё громче. Орин умер, когда мне было тридцать два. Тихо, во сне, от старости. Ему было больше ста пятидесяти лет — достойный срок. Его место занял его сын — молодой маг по имени Кейран. Кейран был другим. Вспыльчивый, амбициозный, с сильным даром — так говорил вождь до своей сммерти. Он смотрел на меня с первого дня с плохо скрываемой неприязнью. Я понимал почему. Мой дом был лучше его шатра. Мои инструменты — железные, а не каменные — были острее его копий. Мои сыновья росли сильными и умными, а у него ещё не было наследника. Моя женщина смотрела на меня с любовью, а его женщина — с завистью. Я стал слишком заметным. Слишком успешным. Слишком опасным для молодого вождя, который только начал утверждать свою власть. Мне следовало уйти. Собрать семью и уйти в другое племя, подальше от его завистливых глаз. Но я не ушёл. Глупец. Я думал, что смогу быть незаметным, если просто перестану выделяться. Думал, что Кейран успокоится, когда поймёт, что я не претендую на власть. Он позвал меня на охоту в начале зимы. Сказал, что заметил следы крупного зверя в верховьях реки. Нужен опытный следопыт. Я не мог отказать вождю. Мы шли два дня. Кейран был молчалив, почти не разговаривал со мной, только отдавал короткие приказы. Я не спорил. Шёл впереди, читал следы, выбирал тропу. На третий день, когда я наклонился над руслом замёрзшего ручья, чтобы напиться, он ударил. Я даже не успел ничего почувствовать. Только синюю вспышку — яркую, как молния, — и резкую боль в спине. Меня швырнуло вперёд, на лёд. Я попытался встать, но тело не слушалось. Что-то сломалось внутри. Кейран стоял надо мной. Его рука светилась синим — тем самым светом, который я видел у Брагира много лет назад. — Ты слишком умный, Эррик, — сказал он спокойно. — Слишком сильный. Слишком другой. Вождь не должен бояться своего охотника. Я хотел ответить. Хотел плюнуть ему в лицо, выкрикнуть проклятие, ударить хоть как-то. Но губы не слушались. Холод подступал со всех сторон, забирался под одежду, вытягивал последнее тепло. Последнее, что я увидел — его равнодушные глаза. И небо над кронами деревьев, серое, зимнее, бесконечно далёкое. А потом — тьма. *** Тьма отступила так же внезапно, как и пришла. Свет. Голоса. Тепло чужих рук. Знакомый ритуал появления на свет, который я проходил уже дважды. Но в этот раз я не плакал. Просто лежал, смотрел в плетёный потолок незнакомого шатра и ждал, пока мир перестанет плыть перед глазами. Младенческое зрение — мутное, размытое. Но я уже знал, что через пару месяцев оно станет чётким. Знал, что через год смогу ходить. Знал, что через три — говорить. Я знал всё, что будет дальше. Я переродился. Снова. Это осознание пришло не сразу — как и в прошлый раз, воспоминания возвращались медленно, слой за слоем. Но теперь я ждал их. Я знал, что они вернутся. Знал, что я — не просто новорождённый айтерри, а тот, кто уже умирал дважды. И когда последний фрагмент встал на место — лицо Кейрана, синяя вспышка, холод замёрзшего ручья, — я не почувствовал ни страха, ни гнева. Только холодное, спокойное облегчение. Значит, это не случайность. Значит, я буду возвращаться снова и снова. Я не знал, благословение это или проклятие. Но в тот момент мне было всё равно. Главное — я жив. И у меня есть ещё один шанс. Моё новое племя оказалось большим. Очень большим. Когда мне исполнилось пять и меня впервые выпустили гулять за пределы семейного шатра, я замер, не в силах охватить взглядом всё, что меня окружало. Вдоль широкой реки, насколько хватало глаз, тянулись ряды жилищ. Шатры, шалаши, какие-то примитивные хижины из тростника и плавника. Людей было много — может, тысяча, может, больше. Я никогда не видел столько айтерри в одном месте. Меня назвали Рейком. Племя жило у слияния двух рек, там, где пресная вода встречалась с солёными водами залива. Рыбалка была главным промыслом. Огромные сети, лодки, выдолбленные из цельных стволов, коптильни, где вялили улов на зиму. Всё здесь дышало морем и достатком. Люди были сытыми, спокойными, уверенными в завтрашнем дне. И здесь были маги. Я узнал об этом не сразу — дети не посвящены в дела взрослых. Но однажды, когда мне было семь, я увидел вождя. Он шёл через поселение — высокий, широкоплечий айтерри с волосами цвета морской волны и глазами, горящими синим. Люди расступались перед ним, кланялись, некоторые даже опускались на колени. От него исходила сила — я чувствовал её кожей, как жар от костра. Его звали Алдан. Он был магом. Сильным магом. Позже я узнал, что в племени есть и второй маг — его советник, тихий и незаметный айтерри по имени Теллар. Говорили, что его дар связан с водой и исцелением. Я не проверял — мне хватало того, что я чувствовал их присутствие. То самое покалывание в затылке, которое предупреждало меня о магии. Интересно было другое: здесь маги не были шаманами или жрецами. Они были правителями. И это никого не удивляло. Сила давала власть — просто и честно. За ритуальные праздники в честь богов отвечали они же, но без мистики, без камланий. Просто выходили к людям, показывали свою мощь — синие вспышки, поднятые в воздух предметы, — и люди верили. Людям нужно было во что-то верить. Я рос. В этот раз я не пытался выделяться. Урок Кейрана я выучил намертво: зависть убивает быстрее любого копья. Я не строил домов из брёвен. Не плавил железо. Не показывал, что знаю больше, чем должен. Я был просто Рейком — сыном рыбака, крепким парнем, который хорошо плавает и неплохо управляется с копьём. Но по ночам, когда все спали, я тренировался. Часами. До изнеможения. Отрабатывал удары, стойки, перехваты. Моё тело было молодым, но мышечная память осталась со мной — память Таргила, память Эррика, память всех тренировок, которые я провёл за две прошлые жизни. К пятнадцати годам я был одним из лучших воинов племени. Не самым сильным — моё тело ещё не достигло пика, — но самым умелым. Мои копья летели точнее, мои удары находили бреши в защите, мои ноги двигались так, будто знали, что сделает противник, за мгновение до того, как он это делал. Я не хвастался этим. Просто делал своё дело. В шестнадцать лет я попросился в дружину вождя. Это был элитный отряд — три десятка лучших воинов племени, которые охраняли Алдана, его семью, его советников. Туда брали не каждого. Нужно было доказать, что ты достоин. Я доказал. Испытание было простым и жестоким: меня поставили против троих дружинников. Не убивать — выстоять. Продержаться столько, сколько смогу. Они были старше, сильнее, опытнее. У них были настоящие боевые копья, а у меня — учебное, с тупым концом. Я продержался дольше, чем они ожидали. Первого уложил за первые десять секунд — просто ушёл с линии атаки и ударил древком под колено. Второго закрутил, использовав его же инерцию, и отправил лицом в песок. Третий оказался сложнее — он был быстр, умел читать движения, не поддавался на обманки. Мы кружили друг вокруг друга минуту, две. Я пропустил удар в плечо, потом ещё один в бедро. Но в итоге всё равно нашёл брешь в его защите — и ткнул тупым концом точно в солнечное сплетение. Он упал на колени, хватая ртом воздух. Алдан, наблюдавший за испытанием, молча кивнул. — Будешь в дружине, — сказал он. — Но запомни: сила — это не только умение драться. Сила — это умение знать, когда драться не надо. Я запомнил. Следующие несколько лет я жил так, как никогда раньше. Дружина вождя была чем-то вроде элитного клуба. Мы охраняли поселение, ходили в разведку, сопровождали караваны с рыбой в соседние племена. Иногда участвовали в стычках — мелких конфликтах за рыбные места или охотничьи угодья. Настоящих войн не было уже много лет. Я шил себе доспех сам. Не такой, как у других — не просто кожаная куртка с нашитыми костяными пластинами. Я взял множество слоёв плотной ткани, пропитал их рыбьим клеем, спрессовал и высушил. Получилось что-то вроде примитивного композита — лёгкое, но удивительно прочное. Удар копья такой доспех не держал, но от порезов, укусов и скользящих ударов защищал отлично. Дружинники посмеивались надо мной. Называли «Рейк-портной». Я не обижался. Я знал, что в настоящем бою моя «тряпка» спасёт мне жизнь. Копья я тоже делал сам. Древко из выдержанного дерева, наконечник из речного камня, заточенный до бритвенной остроты, оперение из перьев зимнего сокола. Мои копья летели дальше и точнее, чем у кого-либо в дружине. Алдан даже попросил меня сделать такое же для него. Я сделал. Он был доволен. Я не лез во власть. Не спорил с вождём. Не пытался никого учить. Я был просто хорошим воином. Верным. Надёжным. Незаметным. И я был почти счастлив. У меня появилась женщина — дочь одного из дружинников, тихая и спокойная, с глазами цвета речной воды. Её звали Наира. Мы построили дом — не избу, как в прошлой жизни, а что-то среднее между шалашом и хижиной, но добротное, тёплое, с очагом и крышей из тростника. У нас родилось трое детей. Два сына и дочь. Я учил их всему, что знал. Не так, как учат в племени — не через «делай, как я», а через объяснения. Почему копьё нужно держать именно так. Почему следы читают против солнца. Почему рыба лучше клюёт перед дождём. Они росли смышлёными. Я гордился ими. Мне было сорок два, когда с юга пришли первые беженцы. Они были истощены, ранены, перепуганы. Их племя — большое, сильное племя с верховьев реки — было уничтожено за одну ночь. Не зверями. Не болезнью. Другими айтерри. Армия в пять сотен воинов двигалась на север, сметая всё на своём пути. Они грабили, убивали и брали пленных. Методично, жестоко, без переговоров. Алдан собрал совет. Я был там — уже не просто дружинник, а один из старших воинов, чьё слово имело вес. — Мы можем уйти, — сказал Теллар, советник. — Погрузиться на лодки и уйти вниз по реке, к заливу. Армия движется по суше, они нас не догонят. — И бросить наши земли? — возразил кто-то. — Наши дома? Рыбные места, которые кормили нас поколениями? — Лучше потерять земли, чем жизни. Алдан слушал молча. Потом поднял руку, и все замолчали. — Мы будем сражаться, — сказал он. Никто не спорил. Вождь сказал — значит, так тому и быть. Мы готовились две недели. Укрепляли поселение, рыли ловушки, тренировали ополчение из рыбаков и ремесленников. У нас было две сотни воинов — всё, что мы могли выставить. Против пяти сотен закалённых в боях убийц. Я знал, что это конец. Знал с самого начала. Но не бежал. Не прятал семью. Я встал в первый ряд дружины, сжимая своё лучшее копьё. Наира смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. Она всё понимала. — Вернись, — сказала она. — Постараюсь. Я не стал врать. Она кивнула и прижала к себе детей. Битва началась на рассвете. Они пришли из леса — серой волной, молчаливой и страшной. Ни боевых кличей, ни барабанов. Просто пять сотен воинов, идущих убивать. Наш строй дрогнул ещё до первого удара. Слишком их было много. Слишком они были сильны. Но мы держались. Я дрался так, как никогда в жизни. Моё копьё мелькало, находя бреши в защите, пробивая горла, животы, бёдра. Первый упал с моим копьём в груди. Второй — с перерезанным горлом. Третий — когда я подсек ему ногу и добил ударом в затылок. Четвёртый. Пятый. Я двигался, не останавливаясь. Уклонялся, уходил с линии атаки, бил в ответ. Мой доспех держал скользящие удары, моё копьё находило цели, мои ноги несли меня вперёд. А потом я увидел её. Маленькая девушка. Почти ребёнок. Она стояла в задних рядах вражеской армии, и её кулак светился синим. Я не успел ничего сделать. Она двигалась быстрее, чем любой воин, которого я видел. Быстрее, чем кши. Синяя вспышка — и она оказалась прямо передо мной. Её кулак, окутанный светом, ударил меня в голову. Я почувствовал, как хрустнули шейные позвонки. Мир перевернулся. Небо стало землёй, земля — небом. А потом — темнота. Но в этот раз, проваливаясь в неё, я не боялся. Я знал, что вернусь. И когда вернусь — я стану сильнее. Я всегда становлюсь сильнее. *** Дальше жизни начали мелькать, как кадры в сломанном проекторе. Я перестал считать их после седьмой. Или восьмой? Какая разница. Важно было другое — с каждой смертью, с каждым новым телом я становился лучше. Не просто сильнее физически. Умнее. Опытнее. Опаснее. Я помнил всё. Каждую битву. Каждую ошибку. Каждую рану, которая убила меня в прошлый раз. Я помнил, как хрустнули мои позвонки под ударом той девчонки-мага. Помнил, как вода заливала рот, когда Кейран ударил меня в спину. Помнил жёлтые глаза кши и его дыхание — последнее, что я почувствовал в своей первой жизни. Всё это стало моим арсеналом. Я перерождался в разных племенах. Где-то больших, где-то крошечных. Где-то в лесах, где-то у воды, однажды — в горном поселении, где люди жили в пещерах и охотились на скальных коз. Везде я делал одно и то же. Сначала — наблюдал. Изучал обычаи, иерархию, сильных и слабых. Кто здесь главный? Кто маг? Кого боятся, кого уважают? Потом — начинал тренироваться. Тихо, незаметно, без лишнего шума. Я больше не строил домов из брёвен. Не плавил железо на виду у всех. Не показывал, что знаю больше, чем должен. Урок Кейрана я выучил намертво: выделяться — опасно. Зависть убивает быстрее любого копья. Я становился просто хорошим воином. Одним из многих. Достаточно сильным, чтобы меня ценили. Недостаточно ярким, чтобы мне завидовали. Но это не всегда спасало. Однажды меня убил зверь. Это было в горном племени. Мы охотились на скального медведя — тварь размером с кши, только с шерстью цвета ржавчины и когтями, способными крошить камень. Я знал, что охота опасная. Знал, что идти в первой пятёрке — почти верная смерть. Но я пошёл. Потому что в этом племени воинов ценили только за безрассудную храбрость. А мне нужно было, чтобы меня ценили. Медведь убил двоих, прежде чем добрался до меня. Я успел вонзить копьё ему в грудь — хороший удар, точный, в сердце. Но он всё равно достал меня лапой. Удар был такой силы, что меня отбросило на скалу. Рёбра сломались, пробив лёгкое. Я умирал долго. Захлёбываясь кровью, глядя в серое небо над горами. Ладно, — думал я, проваливаясь в темноту. — В следующий раз убью его быстрее. Другой раз меня убил яд. Глупая, нелепая смерть. Я порезал руку на рыбалке — обычный порез о плавник ядовитой рыбы, о которой я ничего не знал. Через три дня рука распухла и почернела. Ещё через два я горел в лихорадке, а местный знахарь качал головой и шептал молитвы богам. Я лежал в шатре, смотрел в плетёный потолок и злился. Столько смертей в бою, столько тренировок — и всё закончится из-за какой-то рыбы? В следующей жизни выучу все ядовитые виды в округе, — пообещал я себе, прежде чем закрыть глаза. Меня убивали на войнах. Много раз. В одной жизни я пал в первой же битве — шальная стрела попала в глаз. Даже понять ничего не успел. В другой — продержался почти до конца, убил семерых, но был задавлен числом. Враги просто навалились толпой, и моё копьё уже не могло сдержать их всех. В третьей — меня предал собственный командир. Молодой маг, такой же, как Кейран, только с другим именем и другим лицом. Я был слишком хорош. Слишком опытен. Слишком много воинов смотрели на меня, а не на него. Он не стал ждать. Ударил магией в спину, когда мы возвращались с удачной охоты. Бросил моё тело в овраг и сказал племени, что меня убил зверь. Я помнил его лицо. Запомнил навсегда. Когда-нибудь я научусь убивать магов, — думал я, проваливаясь в очередную тьму. — Когда-нибудь я стану настолько силён, что ни один из вас не сможет тронуть меня. Иногда меня убивали просто потому, что я был неудобен. Слишком умён. Слишком красив. Слишком силён. Маги — особенно молодые, только получившие власть — не терпели рядом с собой тех, кто мог затмить их. А убить мага вне войны считалось самым тяжким грехом из возможных. Тогда само племя разорвёт тебя на части. И им не объяснишь, что маг был той ещё жирной мразью, не приносящей племени ничего полезного. Я умирал от их рук снова и снова. Молча. Не имея возможности ответить. Но с каждой смертью я становился лучше. Шли десятилетия. Жизни сменяли друг друга. Я научился чувствовать опасность раньше, чем она появлялась. Это не было магией — скорее, звериное чутьё, выработанное сотнями смертей. Я замечал взгляд, брошенный искоса. Слышал шаг, который пытались сделать бесшумным. Чуял запах железа и пота — запах воина, готового к бою. Это чутьё спасло меня десятки раз. Оно же предупреждало меня о магах. Я не мог объяснить, как это работает. Просто когда рядом оказывался айтерри с даром, у меня начинало покалывать в затылке. Слабый маг — лёгкое покалывание. Сильный — будто кто-то прижимал к шее ледяную ладонь. Я списывал это на свои навыки. На опыт. На сотни лет тренировок. Мне даже в голову не приходило, что это может быть чем-то иным. Я научился избегать магов. Обходить стороной. Не привлекать внимания. Но однажды это стало невозможно. Это была моя пятнадцатая жизнь? Двадцатая? Не помню. Я родился в большом племени у подножия гор. Меня назвали Варком. Отец был кузнецом — одним из первых, кого я встретил в этом мире. Он умел плавить болотную руду и ковать из неё ножи, топоры, наконечники для копий. Я смотрел на его работу и молчал. Я мог бы научить его большему. Но не стал. Я вырос сильным. Быстрее всех в племени. Выносливее всех. Мои навыки, отточенные сотнями лет тренировок, сделали меня лучшим воином, хотя я и старался этого не показывать. Вождь племени — старый маг по имени Горат — ценил меня. Не любил, но ценил. Я был его лучшим копьём, его самой острой стрелой. Когда началась война с восточным племенем, он поставил меня во главе передового отряда. Война была жестокой. Восточное племя оказалось сильнее, чем мы думали. У них было три мага, включая вождя — молодого, амбициозного айтерри с даром выше среднего. Он лично вёл свою армию в бой, и его синие вспышки собирали кровавую жатву. Я видел, как он убил троих наших лучших воинов одним движением руки. Видел, как его магия пробивала щиты, ломала кости, разрывала плоть. И я знал: пока он жив — мы не победим. Решающая битва произошла на широкой равнине между двумя реками. Две армии стояли друг против друга. Нас было меньше. Их маг был сильнее. Все это понимали. Горат, наш вождь, собрал командиров перед боем. — Мы можем отступить, — сказал он. — Сохранить племя. Уйти в горы. — Они придут за нами, — ответил я. — Маг не остановится. Он хочет не земель — он хочет нашей крови. Горат посмотрел на меня долгим взглядом. — Что ты предлагаешь? — Убейте мага. Остальные разбегутся. Он горько усмехнулся. — Легко сказать. Его охраняет личная гвардия. Десяток лучших воинов. И он сам — маг, Варк. Сильный маг. — Я пробьюсь к нему. В шатре повисла тишина. Командиры переглядывались. — Ты погибнешь, — сказал кто-то. — Возможно. Но если я заберу его с собой — племя будет жить. Горат долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Иди. Боги пусть хранят тебя. Я не верил в богов. Я верил в свои триста лет опыта. Битва началась на рассвете. Две волны воинов столкнулись с грохотом и криками. Копья ломались о щиты, кровь заливала траву, люди падали и уже не вставали. Я не остался в строю. Я двинулся в обход. Знал, что маг будет в центре своей армии. Знал, что к нему ведёт коридор из гвардейцев. Знал, что пробиться через них почти невозможно. Но у меня было преимущество. Я знал, как воюют маги. Я наблюдал за ними сотни лет. Они полагаются на свою силу. Они не ждут, что кто-то осмелится подойти так близко. Я шёл сквозь битву, как нож сквозь масло. Не вступал в долгие схватки — уклонялся, проскальзывал, уходил от ударов. Моё чутьё кричало об опасности со всех сторон, но я уже научился его слушать — и игнорировать, когда нужно. Первого гвардейца я убил ударом в горло. Второго — ножом под рёбра. Третьего — древком копья в висок. Они даже не поняли, что произошло. Я был слишком быстр. Слишком опытен. Слишком зол на всех магов, которые убивали меня в прошлых жизнях. Четвёртый, пятый, шестой. Мои руки были в крови, лёгкие горели, но я продолжал идти. Седьмой. Восьмой. Девятый гвардеец — здоровенный айтерри с двуручным топором — увидел меня, замахнулся. Я нырнул под удар, полоснул ножом по бедру, зашёл за спину и вонзил копьё в основание черепа. Он рухнул. Десятый — последний — попытался ударить меня копьём. Я перехватил древко, дёрнул на себя и вогнал железный нож ему в глаз. Он упал, даже не вскрикнув. И я остался один на один с магом. Вождь восточного племени смотрел на меня с удивлением. Он был молод — может, тридцать лет. Красивое лицо, яркие фиолетовые глаза, руки, окутанные синим светом. — Ты кто? — спросил он. Я не ответил. Я ударил. Моё копьё полетело в него, целя в грудь. Маг взмахнул рукой — и копьё отлетело в сторону, будто ударилось о невидимую стену. Я ждал этого. В тот же миг я прыгнул вперёд, сокращая дистанцию. Маг ударил — синяя волна пошла от его ладони. Я упал на землю, пропуская её над собой, перекатился и вскочил уже вплотную. В его глазах мелькнул страх. Первый раз за бой. Мой железный нож вошёл ему в горло. Он захрипел, схватился за шею, из которой хлестала кровь. Синий свет вокруг его рук погас. Он упал на колени, потом — лицом в траву. Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как умирает маг. Первый маг, убитый мной в честном бою. — Вот так, — прошептал я. — Вот так это делается. А потом меня убили. Конечно, убили. Я был в центре вражеской армии, один, без поддержки. Гвардейцы, опомнившись, набросились на меня со всех сторон. Копья, мечи, дубины. Я успел убить ещё двоих, прежде чем удар в спину бросил меня на землю. Они били меня долго. Даже когда я уже не двигался. Но я не чувствовал боли. Только странное, горькое удовлетворение. Я убил мага. Без магии, без дара, без всего того, чем они так гордятся. Просто своими руками, своим опытом, своей злостью. Я доказал себе, что это возможно. Что я не хуже них. Что все эти годы тренировок, все эти смерти, вся эта боль — не зря. И где-то там, за спинами врагов, моё племя уже теснило их армию. Лишённые вождя, лишённые магии, восточные воины дрогнули и побежали. Я спас свою семью. Свою жену. Своих детей в этой жизни. Этого было достаточно. Тьма накрыла меня. Я падал в неё, как падал уже десятки раз. Знакомое чувство. Почти родное. Ни страха, ни сожаления. Только усталость — глубокая, древняя, накопившаяся за сотни лет. И где-то под ней — тихое, спокойное удовлетворение. Триста лет. Триста лет непрерывных тренировок, охоты, битв и смертей. Я перестал считать свои жизни, но этот итог помнил чётко. Триста лет опыта — в мышцах, в костях, в рефлексах, которые срабатывают быстрее мысли. За триста лет я научился убивать магов. Дайте мне тысячу — и даже мифические магические монстры, которыми пугают детей у костра, перестанут быть для меня угрозой. Дайте мне две тысячи — и я не знаю, что вообще сможет меня остановить. Я усмехнулся про себя — или мне показалось, что усмехнулся. В этой пустоте между жизнями сложно понять, где заканчивается мысль и начинается чувство. Интересно, сколько у меня будет времени? — подумал я. — Сколько ещё жизней впереди? Ответа не было. Да я и не ждал. *** Я родился в небольшом племени у восточного побережья. Меня назвали Кейлом. Мать — тихая женщина с глазами цвета морской волны. Отец — рыбак, пропадавший в море целыми днями. У меня было две старших сестры и младший брат. Обычная семья. Обычная жизнь. Племя было маленьким — может, душ сто, не больше. Жили мы на скалистом берегу, в хижинах из плавника и тростника. Рыбачили, собирали моллюсков, иногда охотились на береговых крабов. Тихое, мирное место. Войны обходили нас стороной — слишком далеко от основных земель, слишком бедная добыча. Я рос, как росли все дети в этом племени. Бегал босиком по камням, учился плавать раньше, чем ходить, помогал матери чинить сети. Ничем не выделялся. Я просто жил. Ждал, когда тело окрепнет. Наблюдал. Магов в племени не было. Вообще. Старый вождь, седой айтерри по имени Ульф, был обычным воином — сильным для своих лет, но без капли дара. Он правил уже сорок лет, и за это время в племени не родилось ни одного мага. Люди говорили, что боги отвернулись от нас. Или что магия ушла из этих земель. Меня это устраивало. Никаких магов — никаких проблем. Проживу спокойную жизнь, накоплю ещё опыта, двинусь дальше. Мне было семь, когда это случилось. Обычный день. Солнце стояло высоко, море лениво лизало скалы, ветер приносил запах соли и водорослей. Мы, дети, играли на берегу в «каменного стража» — простую игру, где нужно столкнуть противника с плоского валуна. Я не любил детские игры. Триста лет опыта делали их скучными. Но я заставлял себя участвовать. Избегать общества — плохая идея. Одиночек не любят. Одиночкам не доверяют. А мне нужно было, чтобы мне доверяли. Моим противником был Ларс — крепкий мальчишка на пару лет старше меня, сын одного из охотников. Он был сильнее, тяжелее, и обычно легко сталкивал всех с валуна. Но не меня. Я знал, как ставить ноги, как держать равновесие, как использовать инерцию противника против него самого. — Давай, Кейл! — кричали дети вокруг. — Скинь его! Ларс навалился на меня всем весом. Я ушёл в сторону, подсек его ногу, толкнул в плечо. Он пошатнулся, взмахнул руками, но устоял. Его лицо покраснело от натуги. Он не привык проигрывать. — Ты просто мелкий урод! — выкрикнул он и бросился на меня снова. Я выставил руки, готовясь принять его вес и перенаправить в сторону. Обычный приём. Ничего особенного. Но когда мои ладони коснулись его груди, что-то произошло. Мир на миг замер. Я почувствовал странное тепло в груди — нет, не тепло. Вибрацию. Глубокую, низкую, будто где-то внутри меня загудела огромная струна. Она поднималась от живота к рукам, наполняя их силой, которой я никогда раньше не чувствовал. А потом Ларс отлетел. Не упал. Не пошатнулся. Отлетел — на добрых три метра, кувыркаясь в воздухе, и рухнул на песок, подняв облако пыли. Дети замерли. Ларс лежал на спине, выпучив глаза, и хватал ртом воздух. На его груди, там, где я коснулся его, расплывался странный синеватый отпечаток — будто синяк, но светящийся, пульсирующий. Я посмотрел на свои руки. Они светились. Слабо, едва заметно, но светились. Синим. Нет, — мелькнула мысль. — Этого не может быть. Я прожил триста лет. Триста лет в разных телах, разных племенах, разных жизнях. И ни разу — ни единого раза — во мне не просыпался дар. Я смирился с этим. Принял как данность. Я был воином, а не магом. Моим оружием были опыт, хитрость и железо. Не магия. И вот теперь… — Кейл! — крикнул кто-то из детей. — Ты… ты светишься! Они смотрели на меня с ужасом и восторгом. Как на что-то чужое. Опасное. Непонятное. Я стоял на валуне, опустив руки, и не знал, что делать. Впервые за триста лет я не знал, что делать.