Эфирный эффект

Изучение космического корабля дало колоссальный пинок всему научному сообществу Аэтриса. Нет, мы, конечно, не разгадали главный его секрет — как эта штуковина всё-таки летает. Ядро в центре корабля, тот самый шарообразный саркофаг с неизвестным веществом внутри, оставалось загадкой. Реактор пришельцев, способный питать целый город, — сложной головоломкой. Принцип, позволявший трёхсотметровой махине садиться на планеты, — чистой фантастикой. Всё самое интересное, самое желанное пока оставалось за гранью нашего понимания. Но даже то, что мы могли понять, переворачивало науку с ног на голову. Обычный болт. Просто болт, которым пришельцы крепили панели внутренней обшивки. Наши металлурги потратили три месяца только на то, чтобы определить его состав. Сплав на основе железа с добавлением титана, хрома, никеля, молибдена и ещё десятка элементов в микродозах. Идеальная кристаллическая решётка. Коррозионная стойкость, превосходящая всё, что мы знали. Прочность, позволявшая этому болту держать нагрузку, для которой наш лучший стальной аналог потребовал бы втрое большего диаметра. — Мы можем такое повторить? — спросил я Таллинара, когда он показал мне отчёт. — Теоретически — да. Практически — нужно перестраивать всю металлургию. Новые печи, новые режимы плавки, новые методы контроля. Это займёт десятилетия. Но когда мы это сделаем, наши самолёты станут легче, наши двигатели — мощнее, наши здания — выше. Один болт. Один чёртов болт двигал вперёд целую отрасль. А таких «болтов» были тысячи. Фрагменты сверхпроводящих кабелей, тянувшихся от реактора к загадочному ядру. Наши физики бились над ними год, прежде чем поняли принцип: сверхвысокотемпературная сверхпроводимость, о которой мы только мечтали в теориях. Материал, проводящий ток без потерь при температурах, которые мы могли поддерживать. Это означало революцию в энергетике, в передаче электричества, в создании мощных магнитов. Осколки сенсоров. Оптические системы, способные различать объекты на расстоянии, немыслимом для нашей оптики. Линзы из материала, не менявшего прозрачности сто тысяч лет. Принципы фокусировки, которые наши инженеры пытались воспроизвести, но пока не могли — не хватало точности изготовления. Я вспоминал старый фильм из моей прошлой жизни. «Трансформеры». Там правительство США скрывало на секретной базе под дамбой Гувера гигантского робота — Мегатрона. И все современные технологии — микрочипы, лазеры, космические программы — были получены в результате обратной разработки этого робота. Агент Симмонс, показывая его главным героям, сказал тогда фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Вы думаете, что современные технологии появились сами по себе? Нет. Всё это — от него». Здесь было то же самое. Каждый винтик, каждый проводок, каждая крупица краски с этого корабля заставляла десятки, сотни, тысячи учёных кричать, что такое невозможно. А потом они шли в лаборатории и доказывали, что возможно. Просто мы раньше не знали как. Первоначальные планы предполагали создание гигантского исследовательского комплекса на двадцать тысяч учёных и около пятидесяти тысяч вспомогательного персонала — инженеров, техников, лаборантов, охраны, снабженцев, строителей. Суммарно — город на семьдесят тысяч человек. Корабль требовал работы сотен научных направлений одновременно. Материаловеды, физики, химики, биологи, инженеры-двигателисты, специалисты по сверхпроводимости, оптики, вычислители, лингвисты, геологи, энергетики, металлурги, кристаллографы, спектроскописты — и это только верхушка. Каждое направление требовало не одной лаборатории, а целых институтов со своим оборудованием, своими опытными производствами, своими научными школами. Планы пересмотрели. Теперь речь шла о восьмидесяти тысячах учёных и почти двухстах тысячах вспомогательного персонала. Суммарно — около трёхсот тысяч человек. Полноценный крупный город. К концу первого года и эти цифры устарели. Когда Дома, вложившиеся в СГП, начали строить здесь свои институты, исследовательские центры, опытные заводы и лабораторные комплексы, когда потянулись лучшие умы со всей планеты, когда стало ясно, что работа здесь займёт не годы, а десятилетия или даже столетия, — город перешагнул отметку в полмиллиона. Учёные, инженеры, техники, строители, врачи, учителя, повара, охранники, семьи — все они оседали здесь, строили дома, рожали детей, создавали инфраструктуру. Зона росла как на дрожжах. Из никому не нужных гор за пять лет она превратилась в научную столицу планеты с населением под миллион человек. И это был только начало. Город, получивший официальное название Вэль-Тарин — «Город Ищущих» на древнем айтеррийском, — стал научной столицей планеты. Сюда стремились попасть лучшие умы. Здесь платили самые высокие зарплаты. Здесь решались задачи, о которых в обычных университетах даже не мечтали. Но у этого роста была цена. Город ежесекундно потреблял сотни мегаватт энергии. Лаборатории, заводы, жилые кварталы, системы жизнеобеспечения — всё это требовало электричества. А местность, выбранная для базы, оказалась на редкость скудной. Ни крупных рек, чтобы поставить мощную ГЭС. Ни залежей угля или нефти, чтобы построить тепловую станцию на месте. Тащить уголь караванами через горы означало бы задушить проект логистикой. Тянуть высоковольтные сети из других городов — но ближайшие крупные электростанции находились в сотнях километров, и их мощностей всё равно не хватило бы. Мы упёрлись в энергетический потолок. И тогда вспомнили о теории, разработанной ещё двадцать лет назад. Расщепление ядер урана. Атомная энергия. Первым построили опытный реактор. Крошечный, размером с комнату, выдававший всего десяток киловатт мощности. Этого хватило бы разве что на освещение пары этажей. Но он работал. Он доказывал: теория верна. Атом можно расщеплять и получать энергию. Убедившись в этом, Совет дал добро на строительство полноценных атомных электростанций. Они не были гигантами, как те, что я помнил по Земле. Наши первые АЭС не вырабатывали гигаватты. Первая станция, «Кархат-1», давала всего пятьдесят мегаватт. Вторая, «Восточная», построенная через год, — сто двадцать. Третья, самая мощная, — двести пятьдесят. В сумме — около полугигаватта. По земным меркам — скромно. По нашим — прорыв. Вместе с электростанциями был создан Ядерный Научный Институт — отдельное подразделение СГП, занимавшееся изучением и развитием атомной энергетики. Учёные, работавшие там, были одержимы. Они видели потенциал. Они понимали: то, что мы строим сейчас, — лишь первые шаги. Настоящие гиганты, способные питать целые континенты, ещё впереди. А пока Вель-Тарин получает энергию. Лаборатории заработали на полную мощность. Заводы запустили новые линии. Исследования ускорились. Это был первый серьёзный результат инициативы СГП. Не таинственное ядро в центре корабля. Не антигравитация. Не сверхсвет. Обычная, «земная» атомная энергия. Но именно она стала фундаментом, на котором мы построим всё остальное. К сожалению, сто тысяч лет — это время нескольких геологических эпох. За такой промежуток некоторые виды на планете успевают эволюционировать до неузнаваемости. И это время чрезвычайно сильно сказалось почти на всём, что находилось на корабле. Было понятно, что этот корабль не предназначался для службы не то что в сотню тысяч лет, но даже в тысячу. Никто не проектирует технику с расчётом на вечность. Ресурсы ограничены, задачи конкретны, сроки службы — десятилетия, максимум столетия. То, что мы нашли, было не космическим ковчегом, рассчитанным на тысячелетия полёта, а обычным рабочим кораблём, который просто... упал. И пролежал в земле в сто раз дольше, чем должен был существовать. Некоторые материалы слиплись из-за диффузии, полностью теряя свою структуру. Атомы разных металлов за тысячелетия проникли друг в друга, превратив когда-то отдельные детали в бесформенные комки. Там, где были сочленения, подвижные части, подшипники, — теперь монолитные куски бесполезного сплава. Все полимеры, пластики и обычные некоррозийные вещества просто разложились со временем. От изоляции проводов осталась только труха. От уплотнителей — пыль. От каких-то прокладок и амортизаторов — пустота. Мы даже не могли понять, из чего они были сделаны, потому что от них не осталось ничего. Любые данные, на которые я очень сильно надеялся, исчезли вместе со всеми точными системами. Компьютеры? Это просто мусор. Даже если там и были какие-то носители, способные пережить тысячелетия — что крайне маловероятно, — то сто тысяч лет не оставили от них и следа. Создать что-то одновременно вечное и целесообразное — задача, которую не решила ни одна известная нам цивилизация. Не будут же они хранить информацию на титановых пластинах? Это безумно дорого, сложно и неэффективно. Куда проще использовать привычные носители, которые, увы, не живут так долго. Образцы личного оружия экипажа были уничтожены почти полностью. Лишь один экземпляр сохранился примерно на семьдесят процентов. Его корпус, выполненный в основном из титановых сплавов с добавками, которые мы так и не смогли идентифицировать, уцелел. Внутренние механизмы, конечно, превратились в труху, но сама конструкция, расположение элементов, остатки того, что когда-то было стволом и спусковым механизмом, — всё это дало нам бесценную информацию. В самой защищённой части корабля располагалось сразу два очень важных объекта. Первый, как предположили наши учёные, являлся тороидальным ядерным реактором. Его форма — замкнутый бублик, торическая камера — была знакома нашим физикам по теоретическим моделям термоядерного синтеза. Рабочим веществом реактора служил бесцветный газ — изотоп гелий-3. Его высокое содержание было зафиксировано в воздухе корабля, когда мы впервые вскрыли отсеки. Судя по всему, за сто тысяч лет часть топлива просочилась через микротрещины в системах хранения. Сам реактор был мёртв — без топлива, без запуска, — но его конструкция дала нам бесценную информацию. Мы поняли, что пришельцы владели термоядерным синтезом на уровне, который нам и не снился. Компактный, мощный, работающий на изотопе, которого на Аэтрисе практически нет. Второй объект располагался рядом, и именно к нему тянулась от реактора колоссальная энергомагистраль — пучок сверхпроводящих кабелей, каждый толщиной с руку. Судя по тому, как этот объект был защищён, он являлся настоящим сердцем корабля. Он представлял собой цельный шарообразный саркофаг диаметром около трёх метров. К нему подходили десятки энергокабелей, датчиков, какие-то трубки неизвестного назначения. Сам саркофаг был изготовлен из материала, который уже вызывал тревогу у наших материаловедов: он выдерживал колоссальное внутреннее давление в течение ста тысяч лет и даже не думал деформироваться. Мы не могли даже поцарапать его поверхность. Внутри саркофага, под огромным давлением, находился сверхизоляционный газ — мы не смогли определить его состав, но поняли его функцию: он удерживал стабильную среду вокруг того, что находилось в самом центре. А в самом центре покоилось ядро. Шар диаметром около пятидесяти сантиметров, состоящий из неизвестного нам элемента. Того самого элемента, который мы впервые встретили при изучении инопланетного стрелкового оружия. Только там его были микролитры — крошечные вкрапления в конструкцию. Здесь — целое ядро. Свойства этого элемента заставили учёных в буквальном смысле рвать на себе волосы. Он не поддавался спектральному анализу — не поглощал и не излучал свет в известных диапазонах. Он не вступал в химические реакции ни с одним из известных нам веществ. Он не был радиоактивен. Его плотность, измеренная обычными методами, давала абсурдные результаты: весы показывали одно, расчёты по объёму — другое. Словно этот элемент не подчинялся законам физики, которые мы считали незыблемыми. Но самое поразительное открытие было сделано, когда через микроскопический образец, извлечённый с огромными предосторожностями, пропустили электрический ток. Элемент менял массу окружающих объектов. При подаче десяти киловатт мощности один грамм этого вещества уменьшал массу стокилограммового груза до одного килограмма. В сто раз. Эффект был линейным: больше мощности — сильнее изменение. Меньше мощности — слабее. Без подачи тока элемент оставался инертным. Дальнейшие эксперименты были признаны невозможными — по крайней мере, на текущем уровне развития нашей аппаратуры. Малейшее изменение подаваемой мощности или направления оказываемого на элемент магнитного поля катастрофически влияло на вектор создаваемого воздействия в гравитационном поле планеты. Груз мог не просто стать легче — он мог внезапно рвануть в сторону, вверх, вниз, по диагонали. Один из экспериментов едва не закончился трагедией, когда тестовый стенд весом в полтонны сорвало с креплений и впечатало в потолок лаборатории. Мы нашли источник антигравитации. Мы нашли ключ к тому, как корабль садился на планеты и взлетал с них без видимых двигателей вертикальной тяги. Но мы понятия не имели, как этим управлять. Новое вещество было решено назвать эфиром. Не в честь древних мифов о «небесном огне», хотя параллели напрашивались сами собой. Название прижилось после того, как при его исследовании погибло несколько смертных научных сотрудников. Они работали с образцами, извлечёнными из оружия пришельцев, — крошечными крупицами, невидимыми глазу. Этого хватило. Первые симптомы проявлялись через несколько недель постоянного контакта. Тошнота. Головокружение. Нарушение сердечного ритма. Сотрудники списывали это на усталость, на стресс, на что угодно — пока один из них не упал замертво прямо в лаборатории. Вскрытие показало: нервная система деградировала так, словно он получил дозу радиации, превышающую смертельную в десятки раз. Но никакой радиации приборы не фиксировали. За ним последовали ещё двое. Потом ещё один. Тогда же было замечено, что Благословленные, работавшие с теми же образцами, не испытывали подобных симптомов. Или испытывали, но в гораздо более слабой форме. Их дар словно защищал их — до определённого предела. Вскоре после этого появилось несколько совершенно секретных проектов, скрытых от любого, кто не был членом Совета Вечных. Я лично настоял на этом. Информация о том, что эфир может убивать одним своим присутствием, не должна была просочиться наружу. Паника среди персонала Вэль-Тарина была бы катастрофой. Дальнейшие исследования подтвердили: для любого существа, не одарённого хотя бы малейшим зачатком магии, длительное нахождение рядом с незащищённым эфиром вызывает изменения, похожие на лучевую болезнь. Только это была не радиация. Это было что-то другое — воздействие на саму структуру нервной системы, на тонкие связи между нейронами. Смертные умирали, потому что их тела не были приспособлены к присутствию эфира. Для Благословленных порог необратимых изменений был гораздо выше. Но и для них существовала опасность. При длительном нахождении рядом с незащищённым эфиром — особенно в моменты, когда через него пропускали ток и он активировался — маг мог потерять контроль над своей силой. Спонтанные выбросы дара. Откаты, сжигающие нервную систему. В самых тяжёлых случаях — разрыв нервных путей и смерть. Один из Благословленных-лаборантов, работавший с активным образцом, внезапно создал гравитационный импульс такой силы, что его самого впечатало в стену с переломанными костями, а оборудование в радиусе десяти метров превратилось в груду металла. Он выжил. Но его дар после этого так и не восстановился полностью. И, наконец, самое важное открытие было сделано при тщательном вскрытии тел погибших Благословленных. Эфир уже содержался в их телах. Микроскопические количества — гораздо меньше, чем в оружии пришельцев, не говоря уже о ядре корабля. Но он был там. В нервных узлах. Вдоль позвоночника. В тканях мозга. Словно вросший в саму структуру организма. Именно он отвечал за нашу магию. Дар, который мы считали благословением богов, оказался всего лишь способностью организма накапливать и использовать эфир. Благословленные не были избранными. Они были... носителями. Проводниками. Существами, чья нервная система эволюционно приспособилась взаимодействовать с этим элементом. Это открытие перевернуло всё, что мы знали о себе. Тысячи лет мы строили кастовую систему на основе «избранности». Тысячи лет Смертные смотрели на Благословленных как на высших существ. А оказалось, что всё это — лишь биология. Что ж. По крайней мере, теперь мы знали правду. И я не собирался никому её рассказывать. И я никак не мог вспомнить, где же я встречал это в прошлой жизни. Все мои воспоминания о Земле, о прожитых там десятилетиях, о прочитанных книгах и просмотренных фильмах просто кричали: такого удобного вещества не может существовать просто так. Оно слишком... универсальное. Слишком идеальное. Оно одновременно отвечает и за перемещения к другим звёздам, и за суперспособности. Оно — и двигатель, и оружие, и магия в одном флаконе. Это не могло быть случайностью. Помнится, в «Звёздных Войнах» Сила тоже была как-то связана с гиперпространством. Там были эти... мидихлорианы? Или что-то вроде того. Микроскопические симбиоты в крови, которые позволяли джедаям чувствовать Силу и управлять ею. И та же Сила, та же энергия пронизывала всю галактику и позволяла кораблям путешествовать быстрее света. Да и в «Вархаммере» псайкеры черпали свою силу из Варпа — Имматериума, параллельного измерения чистого хаоса и энергии. И через этот же Варп корабли Империума совершали свои прыжки, рискуя каждый раз быть разорванными демонами или просто исчезнуть без следа. Здесь прямо воняет космической фантастикой. Слишком знакомый шаблон. Слишком удобная конструкция. Вещество, которое одновременно является источником энергии, способом сверхсветовых перелётов и основой для паранормальных способностей. Такое не появляется в природе просто так. Такое либо создают, либо... Либо это часть чьего-то замысла. Меня оторопь берёт, стоит только представить существование рас, подобных тем, что были в «Вавилоне-5». Ворлонцы и Тени. Две древние, невероятно могучие цивилизации с противоположными взглядами на развитие младших рас. Одни верили в порядок, дисциплину, иерархию. Другие — в хаос, эволюцию через конфликт, выживание сильнейшего. И обе считали себя вправе направлять, подталкивать, манипулировать всеми остальными. Они просто играли с галактическим сообществом, как дети играют в солдатиков. Сталкивали расы друг с другом, давали технологии, отнимали их, наблюдали, делали ставки. Миллиарды разумных существ жили и умирали, даже не подозревая, что являются пешками в чьей-то игре. А если ещё учесть, что в каждой фантастической вселенной, которую я помню, существовали Древние... Старшие расы. Предтечи. Архитекторы. Кто угодно, но всегда — те, кто был до нас. Те, кто оставил свои артефакты, свои технологии, свои загадки. И почти всегда эти Древние либо вымерли при загадочных обстоятельствах, либо до сих пор где-то прячутся, наблюдая и выжидая. Плакать хочется от таких перспектив. Всемогущее существо, какое бы ты ни было в этой вселенной — если ты вообще существуешь, — пожалуйста, уничтожь этих кретинов до того, как мой вид выйдет в космос. Сделай так, чтобы здесь не было ни Ворлонцев, ни Теней, ни Жнецов, ни Предтеч, ни каких-либо ещё «мудрых наставников», которые решат, что знают, как нам лучше жить. Пусть галактика будет пуста. Пусть там будут только молодые расы, такие же, как мы. Или пусть там вообще никого не будет. Неужели это так много? Вообще, этот материал не только во мне пробуждает огромную головную боль. Чтобы научиться синтезировать эфир, нашим учёным потребовался целый десяток лет. Десять лет непрерывной работы, сотни неудачных экспериментов, тысячи переписанных теорий. И даже сейчас мы не могли сказать, что полностью понимаем процесс. Скорее — научились его воспроизводить, как ремесленник воспроизводит рецепт, не понимая глубинной химии. А вся инфраструктура для его синтеза обошлась в два триллиона талантов. Два триллиона. Одна пятая всего бюджета СГП. Сам эфир содержится в разной степени насыщенности в очень многих местах Аэтриса. Он находится в твёрдых горных породах, рассеянный микроскопическими вкраплениями. Не жилы, не залежи — именно вкрапления. Чтобы добыть один грамм, нужно переработать тонны руды. Но просто извлечь его — полбеды. Для извлечения требуются мощнейшие электромагнитные установки. Огромные катушки, создающие поля такой силы, что в радиусе сотен метров глохнет вся электроника. На работу этих установок тратятся колоссальные объёмы электрической энергии. Один цикл добычи съедает столько же, сколько небольшой город за месяц. В стандартном состоянии эфир газообразен. Невидимый, без запаха, без вкуса. Он просачивается сквозь малейшие щели, диффундирует через материалы, которые считаются герметичными. Чтобы его уловить, нужны специальные ловушки — многослойные контейнеры с активным электромагнитным удержанием. И даже в них эфир вбирает в себя электричество из окружающей среды — из проводов, из атмосферы, из тел работающих рядом людей. И когда заряд достигает критического уровня, происходит разряд. Не просто искра. Гравитационный удар. Один из таких разрядов разрушил целое крыло добывающего комплекса. Погибло семнадцать человек. После этого протоколы безопасности переписали полностью, а все контейнеры для эфира оснастили системами принудительного сброса статики. И это ещё не всё. Чтобы привести газообразный эфир в твёрдое состояние — то самое, в котором он находится в ядре корабля, — нужно приложить к нему катастрофически большое давление в течение нескольких суток. Колоссальные прессы, способные сжимать вещество с силой, сравнимой с давлением в ядре планеты. И только при образовании кристаллической решётки мы получаем удобное, стабильное состояние эфира. Твёрдый эфир не просачивается, не накапливает статику так быстро, его можно хранить и транспортировать относительно безопасно. Но каждый такой кристалл — это месяцы работы и миллионы талантов. В общем, это целая индустрия. Которая стоит очень и очень дорого. Получение одного миллилитра эфира — а его принято измерять в единицах объёма из-за нестабильной массы — в лабораторных условиях обходится в десять миллионов талантов. Предположительная стоимость ядра корабля, если бы мы попытались создать его в наших условиях — хотя нам недоступно создание настолько большого ядра, — составляет шестьсот пятьдесят четыре триллиона талантов. Это тридцать годовых ВВП всей планеты. Тридцать лет работы всей экономики Аэтриса. По правде говоря, мы не разгадали и сотой части секретов этого материала. Мы не понимали, почему он меняет массу. Мы не понимали, как он взаимодействует с нервной системой. Мы не понимали, можно ли его разрушить или преобразовать во что-то ещё. Мы просто научились его добывать, хранить и использовать — на самом примитивном уровне. Но уже сейчас мы пытались его применить. Первые экспериментальные двигатели на эфире уже проходили испытания. Пока что они были громоздкими, неэффективными и жутко опасными. Но они работали и уменьшали массу.

***

Интерлюдия: конструкторское бюро №7 Лиара мыла пол. Это было унизительно. Она, молодой перспективный инженер, подающая надежды специалистка по эфирным системам, стояла на коленях с тряпкой в руках и оттирала пятно машинного масла, которое Кайна умудрилась посадить прямо посреди лаборатории. — Ты хоть понимаешь, — процедила Лиара, не оборачиваясь, — что если бы не господин Таллен, ты бы сегодня взорвала двигатель? Снова. В третий раз за месяц. Кайна, сидевшая на верстаке и болтавшая ногами, только фыркнула. — Ничего бы не взорвалось. Максимум — задымилось бы. Господин Таллен просто перестраховщик. — Перестраховщик?! — Лиара резко обернулась. — После того случая с прототипом-семь, когда ты перепутала полярность и он прожег дыру в потолке, он проверяет всё по три раза. И правильно делает! Мы бы уже давно работали над настоящими проектами, если бы ты хоть раз сосредоточилась! — Ну чего ты ворчишь, Лир? — Кайна состроила невинную гримасу. — Ничего же страшного не случилось. Подумаешь, выходной испортили. Зато вдвоём. Почти как свидание. — И почему ты мне не помогаешь? — Лиара резко развернулась к ней всем корпусом, сжимая тряпку. — Я же специально здесь осталась из-за тебя! Могла бы пойти в город, встретиться с... Она осеклась. Кайна держала в руках опытный образец глайдера. Тот самый. Проклятый прототип-девять, который они собирали последние две недели. Узкая доска из лёгкого композита, два эфирных элемента по бокам, примитивный пульт управления с двумя рукоятками, торчащими вверх, как рога. Ни кожухов, ни защиты, ни даже нормальных креплений для ног. — Что ты делаешь?! — голос Лиары сорвался на визг. — Быстро положи на место! — Да не бойся, ничего не случится! — Кайна уже встала на доску, балансируя. — Он же почти готов! — Это неуправляемая машина смерти! — Лиара вскочила на ноги, отбрасывая тряпку. — Она может только двигаться вперёд и назад! И на ней нет никаких тормозов! — Во-первых, — Кайна назидательно подняла палец, — это никакая не машина смерти. Это как скейтборд, но только летающий. А во-вторых, управлять им должно быть просто. Не сложнее, чем водяным джетпаком! Я, правда, не пробовала на нём кататься, но выглядит несложно. — Слезай! Немедленно! — Лиара бросилась к ней. Но Кайна уже крутанула рукоятку. Доска дёрнулась, приподнялась на полметра над полом и зависла, слегка покачиваясь. Кайна радостно взвизгнула. — Видишь?! Работает! Я же говорила! — Слезай! — Лиара попыталась ухватить её за ногу, но Кайна ловко увернулась, наклонившись вперёд. Доска рванула с места. Кайна, не ожидавшая такой прыти, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и едва не свалилась. Она судорожно вцепилась в рукоятки, и доска, повинуясь её панике, понеслась через лабораторию. — ААААА! — заорала Кайна. — ТОРМОЗИ!!! — заорала Лиара, бросаясь следом. Доска неслась, набирая скорость. Мимо мелькали столы с оборудованием, стеллажи с образцами, кадки с декоративными растениями. Кайна попыталась повернуть, рванув одну рукоятку на себя, другую — от себя. Доска вильнула, сшибая стул, и продолжила нестись по прямой. Она пронеслась мимо стола с хрупкими измерительными приборами. Те зашатались, но каким-то чудом устояли. Пролетела над ящиком с инструментами, едва не задев его ногой. Впереди была стена с грифельной доской, исписанной формулами. — Поворачивай!!! — орала Лиара, безнадёжно отставая. Кайна рванула рукоятку влево. Доска вильнула вправо, врезалась в край доски, смахнула половину формул и понеслась дальше. Кайна попыталась выровняться, но только усугубила ситуацию — доска пошла зигзагами, сшибая всё на своём пути. Впереди была дверь. Старая, деревянная, с табличкой «Конструкторское бюро №7. Вход только для персонала». Кайна зажмурилась. Доска выбила дверь, и та разлетелась в щепки. Коридор. Длинный, узкий, с рядами ламп на потолке. Кайна неслась по нему, отчаянно пытаясь хоть как-то управлять проклятой доской. Мимо мелькали двери других лабораторий, испуганные лица сотрудников, высовывающихся на шум. Кто-то кричал, кто-то прижимался к стене. Впереди показалась ещё одна дверь — стеклянная, с металлической рамой. — Неет! — заорала Кайна. Доска выбила и её. Стекло брызнуло во все стороны, рама погнулась. Кайна вылетела в главный холл исследовательского корпуса — огромное помещение с высоким потолком, колоннами и фонтаном посередине. И прямо перед собой она увидела группу людей. Высокий айтерри с серебристыми волосами, в тёмном плаще. Рядом — двое воинов в полном облачении Пламени Аэтры, с эмблемами ордена на груди. За ними — несколько офицеров и её собственный научный руководитель, господин Таллен, лицо которого выражало крайнюю степень ужаса. — ААААА! Берегись!!! — завопила Кайна, не в силах ни затормозить, ни свернуть. Один из стражей Пламени Аэтры шагнул вперёд. Его рука окуталась синим свечением. Короткий, точно рассчитанный гравитационный импульс ударил в доску сбоку. Транспорт швырнуло в сторону, словно невидимой рукой. Доска врезалась в мраморную колонну и разлетелась на куски. Но саму Кайну инерция выбросила из седла и понесла дальше по воздуху — прямо на Осириса. Второй страж сделал шаг и поймал её. Просто поймал. Как ловят котёнка, прыгнувшего со шкафа. Кайна замерла в его руках, глядя в суровое лицо воина Пламени Аэтры, и отчаянно хотела исчезнуть. В холле повисла абсолютная тишина. Осирис медленно перевёл взгляд с обломков доски на Кайну, потом на господина Таллена, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Потом снова на обломки. — А весело тут у вас, — сказал он наконец. Господин Таллен издал сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип.

***

Естественно, мы не ограничились изобретением глайдеров. Он был лишь верхушкой айсберга. Вэль-Тарин гудел сотнями таких же исследовательских групп, каждая из которых билась над своим куском космической головоломки. Первостепенная задача, на которой я настаивал с маниакальным упорством, была проста лишь на словах: научиться применять эфирные ядра в реальной аэрокосмической деятельности. Построить хотя бы один многоразовый орбитальный аппарат. Не одноразовую ракету, которая сгорает в атмосфере или падает в океан, а настоящий корабль, способный выйти в пустоту и вернуться обратно целым и невредимым. Шаттл. Только такой аппарат сможет вывести на орбиту тысячи спутников связи и, что гораздо важнее, компоненты будущей жилой космической станции. Без станции — форпоста на орбите Аэтриса — все разговоры о дальнем космосе останутся лишь разговорами. В одном из бюро, расположенном на восточной окраине Вэль-Тарина, разрабатывали легкий орбитальный транспорт. Аппарат, который в официальных документах проходил под шифром «Молния», был самым скромным из всей плеяды новых проектов, но оттого не менее важным. Это была узкая, хищная стрела длиной всего двадцать метров. В её основе лежало крошечное эфирное ядро — шарик диаметром чуть больше сантиметра, который при активации уменьшал эффективную массу конструкции до веса легкового автомобиля. Для выхода на орбиту использовались компактные жидкостные ракетные двигатели, работающие на проверенной временем топливной паре «керосин-кислород». Их задача была не в преодолении чудовищной гравитации, а лишь в придании импульса почти невесомому аппарату. «Молния» не была рассчитана на пилотируемые полёты. Её удел — рутинная, но критически важная работа: за один рейс она выводила на низкую опорную орбиту до пяти малых спутников связи. Эти аппараты должны были опутать планету первой по-настоящему глобальной и независимой от капризов Домов сетью. Дешёво, сердито и, по моим прикидкам, абсолютно необходимо для координации будущего космического флота. В другом бюро, под землей, в огромном ангаре, вырубленном прямо в скальной породе, рождался совсем другой зверь. Аппарат, который мы назвали «Циклоп», был прямым наследником артиллерийских традиций Дома Феррон. Он был крупнее, шире в обхвате и нёс на борту не миниатюрные спутники, а полноценные исследовательские установки. Его задача — выводить в космос «глаза» и «уши» нашей цивилизации. Первым полезным грузом для «Циклопа» должен был стать Большой Орбитальный Телескоп имени Аримана Феррона — чудовищное сооружение из бериллия и золота, способное заглянуть в такие глубины Вселенной, о которых наши астрономы раньше боялись даже мечтать. Но одним лишь телескопом дело не ограничивалось. В грузовом отсеке «Циклопа» предусматривалось место и для грузов иного рода. Военные спутники — громоздкие платформы раннего обнаружения, оснащённые прототипами эфирных сенсоров. И, что было моей личной головной болью, орбитальные инспекционные зонды. Беспилотные аппараты, которые планировалось тайно выводить на орбиту… Чтобы следить за тем, не запускает ли какой-нибудь Дом что-то запрещённое на другую сторону планеты. Доверие — это хорошо, но собственный спутник-шпион, глядящий на стартовые столы конкурентов, — ещё лучше. Я стоял на смотровой галерее главного сборочного цеха и смотрел на него. Огромный, пухлый дирижаблеподобный аппарат. Его раздутое «брюхо» из композитных материалов занимало почти всю длину корпуса. Крылья — если эти жалкие отростки на нижней части фюзеляжа вообще можно было назвать крыльями — были крошечными, чисто символическими. На них крепились связки мощных жидкостных ракетных двигателей. Но сердцем «Левиафана» был не фюзеляж и не двигатели. Им было колоссальное эфирное ядро. Шар диаметром в пять сантиметров — целое состояние, на синтез и стабилизацию которого ушло полтора года и бюджет небольшой страны. Оно покоилось в центре корабля, заключённое в многослойный саркофаг, к которому тянулись толстенные сверхпроводящие кабели. Питание на ядро подавалось напрямую от модифицированного ядерного реактора с прямым преобразованием энергии. Это была сильномодифицированная установка, которую на земле применяли в атомных ледоколах. Компактная, мощная и не требующая громоздких паровых турбин. Она идеально подошла для космоса. — Сухая масса аппарата — триста тонн, — тихо произнёс стоящий рядом руководитель проекта, не отрывая взгляда от своего детища. — Расчётная полезная нагрузка на низкой опорной орбите — до ста пятидесяти тонн. С такой грузоподъёмностью мы могли выводить в небо целые секции будущей орбитальной станции, модули которой уже проектировались параллельно в другом конце Вэль-Тарина. Когда эфирное ядро активируется, масса этого гиганта упадёт до ничтожных величин. Реактивные двигатели на крыльях, вместо того чтобы надрываться, пытаясь оторвать от земли три сотни тонн металла и композитов, будут с лёгкостью толкать вверх почти невесомую скорлупу. А потом, когда ядро погаснет, корабль окажется в космосе — со всей своей массой и грузом в трюме. Осталось только заставить эту махину взлететь и, что гораздо сложнее, аккуратно посадить ее обратно.

***

Вечернее шоу «Ночной Эльдарин с Хольгером Астремом» Студия оформлена в тёплых, уютных тонах. Кирпичная стена с неоновой вывеской «Ночной Эльдарин», мягкие кожаные кресла, на столике между ведущим и гостями — две кружки с дымящимся кофе и вазочка с местным лакомством, напоминающим шоколадные трюфели. Живая аудитория — пятьдесят айтерри— аплодирует под зажигательную джазовую мелодию, которую играет небольшая группа в углу сцены. Хольгер Астрем, в более расслабленном, чем обычно, тёмно-бордовом пиджаке без галстука, улыбается в камеру и дожидается, пока стихнут аплодисменты. Хольгер: Добрый вечер, добрый вечер, спасибо! Ох, сегодня у нас особенный выпуск. Вы чувствуете это напряжение в воздухе? Нет, это не кондиционер сломался — хотя в последнее время с ними беда, — это предвкушение! Потому что через три дня, друзья мои, через три дня история нашей расы сделает поворот, равного которому не было… дай-ка подумать… никогда! Он делает театральную паузу, обводя взглядом зал. Хольгер: Через три дня первый пилотируемый космический корабль «Левиафан» с экипажем на борту покинет нашу планету и выйдет на орбиту. И сегодня у нас в гостях те самые безумцы, которые согласились запереться в трёхсоттонной бочке с ядерным реактором и полететь на ней в неизвестность. Встречайте! Командир экипажа — Дариус Вэлл! И второй пилот, главный инженер миссии — Кайна Торн! Под бурные аплодисменты из-за кулис выходят Дариус и Кайна. Дариус — в своей парадной форме Пламени Аэтры, сдержанный, собранный, с лёгкой тенью улыбки на губах. Кайна — в ярко-синем комбинезоне с нашивками СГП, её медные волосы, как всегда, торчат в разные стороны, а улыбка — от уха до уха. Они пожимают руку Хольгеру и усаживаются в кресла. Хольгер: Ну, давайте сразу к делу. Командир Вэлл, вы — ветеран Пламени Аэтры, сильнейший одаренный. За вашими плечами десятки боевых операций. Скажите честно: что страшнее — идти в атаку на укреплённый бастион или сидеть в кабине «Левиафана» и ждать, пока под вами зажгут ядерный реактор? Зал смеётся. Дариус выдерживает паузу, потом уголки его губ ползут вверх. Дариус: Знаете, Хольгер, в бою у тебя хотя бы есть возможность ответить врагу. Пырнуть копьём, выстрелить в него, в конце концов, или просто удачно увернуться. А в кабине «Левиафана» моя работа — довериться инженерам и молиться, чтобы они ничего не перепутали. Я, честно говоря, ещё не решил, что страшнее. Смех в зале усиливается. Кайна пихает Дариуса локтём в бок. Кайна: Эй! Я, между прочим, один из тех инженеров! И если вы хотите долететь до орбиты, а не стать самым дорогим фейерверком в истории, советую быть повежливее! Хольгер: (хохочет) О, вот это командная химия! Госпожа Торн, позвольте тогда вопрос вам. Ваша история уже обросла легендами. Говорят, ваше первое знакомство с членом Вечного Совета Осирисом закончилось тем, что вы едва не снесли ему голову прототипом глайдера, влетев в закрытую дверь прямо перед ним? Кайна закатывает глаза, но улыбается ещё шире. Зал оживляется. Кайна: Ох, ну почему все спрашивают только об этом? У меня вообще-то докторская степень по эфирной динамике! Я разработала систему стабилизации для ядра «Левиафана»! Хольгер: Это, безусловно, впечатляет. Но я напомню, что вы влетели в стеклянную дверь. На глайдере. В главном исследовательском холле. И вас поймал личный охранник Осириса, как котёнка. Зал взрывается хохотом. Кайна краснеет, но смеётся вместе со всеми. Кайна: Ладно, ладно! Было дело. Но в мою защиту скажу: та дверь была абсолютно неправильно спроектирована. Кто ставит стеклянную дверь в конце длинного коридора? Это провокация! Дариус: (невозмутимо) Я проверил чертежи «Левиафана». Там нет стеклянных дверей. Кайна: (поворачиваясь к нему) О, заткнись, Вэлл. Зал стонет от смеха. Хольгер вытирает выступившие слёзы. Хольгер: Боже, я уже люблю ваш экипаж. Ладно, давайте серьёзно. Кайна, вы — главный инженер миссии. Объясните нашим зрителям, которые, как и я, в школе прогуливали физику: что именно делает «Левиафан» таким особенным? Почему это не просто ещё одна ракета? Кайна мгновенно преображается. Её глаза загораются тем самым фанатичным огнём, который Осирис впервые увидел в ней ещё тогда, на месте аварии. Кайна: Хорошо, давайте на пальцах. Обычная ракета, чтобы вывести на орбиту один килограмм полезного груза, должна сжечь десятки килограммов топлива. Это банальная математика, и она безжалостна. Вы хотите поднять больше — вам нужно ещё больше топлива. Но топливо весит само по себе, и вам нужно топливо, чтобы поднять топливо, и так до бесконечности. Хольгер: Звучит как финансовая пирамида. Кайна: (смеётся) Именно! Только эта пирамида ещё и взрывается, если что-то идёт не так. А «Левиафан»… он жульничает. В его сердце находится эфирное ядро. Когда мы подаём на него энергию от ядерного реактора, оно создаёт поле, которое уменьшает массу всего корабля до сотни килограммов. Четыреста пятьдесят тонн — сухой вес «Левиафана» с полной загрузкой — начинают весить легче автомобиля. Хольгер: То есть вы говорите физике: «Извини, мы сегодня не работаем»? Кайна: Мы говорим физике: «Сядь, отдохни, мы тут сами разберёмся». И это работает! Жидкостные реактивные двигатели на крыльях нужны нам только для того, чтобы придать импульс почти невесомому кораблю. Топлива требуется в сотни раз меньше, чем для обычной ракеты такого размера. И, что самое важное, мы можем использовать это ядро снова и снова. Хольгер: (поворачиваясь к Дариусу) Командир, а вы понимаете хотя бы половину из того, что она сейчас сказала? Дариус: (с каменным лицом) Я понимаю, что если она скажет «надо нажать красную кнопку» — я нажму красную кнопку. Если скажет «не нажимай синюю» — я не прикоснусь к синей. Этого достаточно. Кайна: (фыркает) Идеальный командир. Всё схватывает на лету. Хольгер: (отсмеявшись) Ладно, последний вопрос, и он к вам обоим. Через три дня вы сядете в эту машину и полетите туда, где ещё не был ни один айтерри. Что вы сделаете первым делом, когда окажетесь на орбите и увидите Аэтрис под собой? Повисает короткая пауза. Дариус и Кайна переглядываются. Дариус: (медленно) Я… я думаю, просто посмотрю. У меня трое детей, Хольгер. Две дочери и сын. Когда я вернусь, они спросят меня, каково это — видеть наш мир целиком. И я хочу найти правильные слова. Не для отчёта. Для них. Зал затихает. Кто-то из зрителей украдкой смахивает слезу. Кайна: (мягче, чем обычно) А я… наверное, включу связь с Центром управления и скажу господину Осирису, что дверь в космос тоже была спроектирована неправильно. Слишком узкая. Но мы в неё впихнулись. Зал взрывается смехом и аплодисментами. Хольгер хохочет, хлопая по столу. Дариус качает головой, но на его лице — тёплая улыбка. Хольгер: (сквозь смех) Дамы и господа! Командир Дариус Вэлл и Кайна Торн! Увидимся через три дня на старте! Не пропустите, это будет история! Джаз-бэнд играет финальную мелодию. Камера даёт крупный план смеющихся лиц гостей. Затем — общий план аплодирующего зала. Заставка шоу. Примечание автора: Я завел свой бусти и там уже лежит восьмая глава: https://boosty.to/irudaru