Оловянный солдатик

Автор: Перед прочтением советую заново ознакомиться с главами, ведь после продолжительного времени в них были внесены правки во благо сюжета. Спасибо за понимание. Уран: Здравствуйте, Марни. Как хозяйство? Как там наша Джас? В его голосе звенела та редкая, почти детская легкость, которая появляется только тогда, когда удача складывается в чудесный день. Дождь хлынул ровно сегодня после того, как Робин закончила чинить крышу и расширять дом. Да и огород поливать не придется. Можно будет задержаться у Элиота подольше он нашел неплохую книгу, и будет читать ее вслух, пока за окном мир заливает водой. Марни: Привет. Бедняжечка, ты вымок до нитки. С хозяйством всё хорошо, но им сейчас не до прогулок под дождем, простудятся. И тебе бы я советовала остаться дома, обсохнуть. – она качает головой, с материнским укором Из-за двери, шурша подолом, вылетела девочка с темно-фиолетовыми хвостиками. Увидев Урана, она бросилась ему на шею с такой яростью, что он едва удержал равновесие. Год назад от такого же порыва он непременно рухнул бы на пол. Джас: Что?- задорно хихикает продолжила она - Привет! Марни, наблюдая за этим, позволила себе теплую, чуть усталую улыбку Марни: Как видишь, она сегодня в ударе. - Она сделала шаг вперед - Но, Джас, отпусти дядю Урана. Он только что с улицы, ты же промочишь свое платье. Девочка мгновенно отпрянула, но взгляд ее остался выжидающим, по-детски невинным, как у воробышка. Он всегда приносил ей цветок. Нарцисс. Каждую встречу. Уран полез в рюкзак, нащупал там помятый, чуть увядший цветок и вручил его Джас с той неловкой, но совершенно искренней улыбкой. Джас: Я люблю подарки. Спасибо! Она умчалась в комнату, прижав к себе цветок, и за ее спиной повисла тишина. Уран перекинулся с Марни парой фраз о закупке уток, будничная рутина. Но когда он уже собрался уходить, из дальней комнаты вышел Он. Шейн стоял в проеме, и его лицо было застывшей маской боли. Мешки под глазами набухли, стали почти синими, а запах, кислый, как у банки соленых огурцов, он ударил в нос сильнее, чем в прошлую встречу. Уран снова, в который раз, попытался загладить вину, за драку, протянул было пакет с печеньем, но Шейн даже не взглянул. Он смотрел сквозь, он забрал подарок, что-то пробурчав под нос и от этого Урану становилось неприятно. Шейн: Пойдем. Выйдем. В руке у него уже материализовалась банка пива, он сжимал ее, крепче чем канат с утопающим. Не оборачиваясь, Шейн вышел под дождь. Уран вопросительно посмотрел на Марни, но та лишь обреченно вздохнула и вернулась к свои делам за кассой. Полдень. Время, когда дождь кончился, но небо осталось свинцовым, а ветер стих, будто притаился. Они сидели на старом причале, где доски уже начали прогибаться под ногами. Тишина повисла гробовая. Шейн, не глядя на Урана, протянул ему вторую банку, холодную, покрытую каплями. Шейн: Держи. Холодненькое. Уран взял банку. В горле пересохло. Он так и не научился говорить «нет» в такие минуты. Металл обжег ладонь ледяным холодом. Шейн сплюнул в воду и, глядя себе под ноги, выдавил из себя тяжелое: Шейн: Тьфу… Жизнь. И замолчал. Потом, словно очнувшись, посмотрел на Урана с той пугающей, усталостью, которая бывает только у людей, привыкших к разочарованию. Шейн: у тебя никогда не было такого ощущения… Будто все за что ты не принимаешься, обречено на неудачу? Будто ты в бездне несчастья, да так глубоко, что даже не видно солнца над головой? … Библиотека, или же археологическое бюро, тот человек в шляпе и фраза «Спрашивай Милгэт» на которую уже был заготовлен ответ. Человек в шляпе, Гюнтер, смотрел на него поверх очков с таким видом, будто перед ним стоял призрак. Милгэт: Есть ли у вас записи об Олово? Женщине, которая жила здесь лет двадцать восемь или тридцать назад. У нее был муж, она жила на ферме «METTALAND». Возможно, она… похожа на меня. Гюнтер медленно приспустил очки, будто это помогало ему лучше видеть суть вещей. Его голос дрогнул от удивления, но не от недоверия, скорее от испуга за психическое состояния стоящего перед ним человека. Гюнтер: Простите, я, вероятно, не так понял. На ферме «METTALAND» всегда жил только ваш дедушка. Никто больше там не селился. Если бы там жил еще кто-то, хоть фермер, хоть приезжие, вся деревня бы об этом судачила. У нас здесь каждая новость навеки остаётся. Это невозможно забыть. В комнате стало тихо. Даже птицы за окном умолкли. Как это, никто не жил? Милгэт чувствовал, как пол уходит из-под ног. Отец говорил именно об этой ферме. Он не мог ошибиться. Он мог забыть имена, мог перепутать даты, но название деревни. Долина Стардью, он все время это повторял когда рассказывал о молодых годах. Это не ошибка. Это что-то другое. Сердце забилось. Дыхание перехватило. Комната поплыла, края зрения потемнели. Он услышал собственный хрип и крик Гюнтера, пробивающийся сквозь вон в ушах. Гюнтер: Врача! Зовите Харви! И снова тишина. Но сон в этот раз был сладким как мед. Белый шум. Молитва Иова, шепотом. Свет, который взывает сам к себе. Это было бесполезное дело то, что породило этот мир. Олово это очень смешило, причины не знал никто кроме ее самой. Мир, который был создан из ничего. Семя, что сажают в почву и ждут, ждут плод, в котором весь мир за твердой скорлупой, эту скорлупу нужно лишь снять. Но как быть, если скорлупа и есть мир, а внутри лишь пустота? Каждый день, вернувшись с молитвы, она видела одно и то же, маленький Уран, спящий в люльке, и Себастьян, ее муж, который сидел за столом. Взяв малыша на руки и поцеловав мужа, так усердно работающего за компьютером, она осмотрела свой дом. Здесь каждая вещь была частичкой памяти. Первый танец с Себой, первый Луалу. Первый пир Зимней звезды. И всё это началось с пятнадцати семян пастернака. Но ведь пастернак, уже объект, он уже был. Тогда, может, всё началось с дома? Тоже нет: дом стоял здесь задолго до нее, он ждал, пока в него снова поселяться. С письма? С того самого, где дедушка завещал ей эту проклятую ферму? Разве он не знал? Почему только она замечает это? Ребенок усну на ее руках. Она медленно и аккуратно положила в колыбельку, поцеловала в лобик, нежно провела рукой по голове. Мягким, словно только выпавший снег за окном голосом, со всей любовью и заботой, с которой может говорить мама, сказала свои последние слова. Олово: Спокойной ночи, Уран. Она знала, что больше не увидит его утром. Но почему-то не чувствовала страха. … В палате Харви пахло антисептиком и стерильной скукой. Милгэт глубоко вдохнул и почувствовал, как в голове слова Гюнтера «Никто не жил». Возможно, тут задействонно волшебство, в деревне говорили часто о башне волшебника, и да, он правда волшебник позволивший ему говорить с лестными духами. Возможно, он знает что-то, о чем все позабыли. Может быть, он знает тайну, которую стерли из памяти всех, кто остался? А отец… отец помнил о матери только потому, что уехал до того, как заклятие сомкнулось над долиной. Картина в его голове сложилась, но все еще до конца. Если принести старые фотографии матери, те, что лежат на дне рюкзака, маг сможет снять чары. Хотя бы попытаться. Милгэт резко вскочил и тут же мир качнулся, ноги подкосились, к горлу подступила тошнота. Сколько он проспал? На шум вбежал Харви с испуганным лицом. Харви: Лежите! Вам противопоказан подъем, вы хоть в курсе, что после длительного нахождения в лежачем состоянии, очень опасны резкие скачки? Милгэт оттолкнул его руку. Рука дрожала, но он старался говорить твердо Милгэт: Я в порядке. Спасибо. - Он помедлил, прислушиваясь к пустому желудку. -Сколько я проспал? Харви: Вы проспали целый день. Уже утро, двенадцатое число. Натянув ботинки, Милгэт поспешил покинуть больницу, в след крикнув. Милгэт: Счет пришлите по почте, как обычно. Он выскочил на улицу, вдохнул холодный весенний воздух, который обжег легкие. Сырость после дождя, освежала, но это было хорошо. Это заставляло двигаться быстрее. Придя домой, он схватил уже запылившийся рюкзак и сориентировавшись, что где, даже не полив грядки, побежал к волшебнику. Дорога, что вела к магу, заросла до неузнаваемости. Высокие кусты цеплялись за штанины, ветки хлестали по лицу. Казалось, сам лес не хотел его пускать. Каждый шаг давался с таким трудом, будто земля под ногами становилась вязкой, болотной. Конечно, что он еще ожидал увидеть в лесу после дождя. Полуразрушенная башня, увитая лианами, снова предстала перед ним. Дверь заскрипела, открываясь внутрь, и в лицо ударил запах сырости и старого пергамента. У стены стоял Он. Фиолетовобородый маг, чей возраст был от пятидесяти до восьмидесяти, а может, и больше. Из-под ковбойской шляпы, торчали длинные фиолетовые пряди. Глаза почти не было видно под нависшими фиолетовыми бровями. Милгэт знал из писем его фамилию, Расмодиус, но имя оставалось тайной. Да и к чему имя, когда сам факт наличия мага заставляет поверить в то, во что взрослые люди перестали верить? Милгэт до последнего сомневался в магии. Но когда волшебник, и не раз успел это продемонстрировать. Расмодиус: Природа открывает свои секреты только за пределами владений человека. В его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, что Милгэт почувствовал себя маленьким мальчиком на собрании. Он начал тараторить, и запинаться в собственных речах. Его рассказ бы восприняли как бред сумасшедшего, но только не он. Милгэт: На деревню наложена магия! Я не знаю, как и что, но никто не помнит о моей матери! Я думал, ее забыли, а время будто сломалось! Он лихорадочно шарил в рюкзаке, доставая потрепанную книгу, из которой торчали уголки фотографий. Он раскрыл ее, и снимки веером разлетелись по полу. Милгэт: Черт! Милгэт упал на колени, собирая их, и вдруг замер. Там, где была сфотографирована Олово, изображение будто размывалось, либо плыло, либо было запачкано чем-то темным, либо оборвано. Все снимки, которые он хранил как зеницу ока, вдруг испортились. Он поднял на волшебника взгляд, и в этом взгляде была вся его жалкая, бьющаяся в агонии надежда. На глазах выступили слезы. Зачем он сюда приехал? Чтобы лишиться последнего? Да, он хотел убежать от прошлого, но не забыть его. Не отца. Не друзей. Не ту жизнь, какой она была, даже если она причиняла боль. Он не хотел терять эту боль, потому что она была последним, что подтверждало о его счастливых днях в городе. Волшебник наклонился и взял каточку в свои руки дабы по лучше осмотреть. Расмодиус: Юноша, я чувствую от этих карточек странную энергию. Она… будто бы не из нашего мира. Снимок в его пальцах вспыхнул багровым пламенем. Без дыма, без запаха, просто вспыхнул и исчез. Милгэт: Вы что нахуй творите?! Сдурели совсем! Он бросился к нему, хватая за мантию, но колдун стоял, как каменное изваяние. Остальные фотографии одна за другой, вспыхнули как по щелчку, даже те, что Милгэт судорожно прижимал к груди. Он швырнул их на пол, но они догорели, не оставив даже пепла. Расмодиус перевел на него взгляд с таким видом, будто ничего не случилось. Расмодиус: Так что ты хотел спросить, Милгэт? И почему у тебя такой вид, будто ты очнулся от многолетнего сна? В ушах Милгэта снова зашумело. Единственное, что связывало его с матерью и отцом, сгорело на его глазах. Расмодиус: Может быть, в подвале ты найдешь ответы? Я думаю, я тебе достаточно доверяю, чтобы позволить спуститься. Милгэт: Что мне до вашего подвала?! Вы видели, что стало с фото?! Волшебник молчал. Он смотрел сквозь него. Милгэт попытался угрожать и вынул свой меч для удара, но тот даже не шелохнулся. Милгэт: Что за блядская… - глубокий вдох. Не договаривая, он пошел к подвалу. Люк раньше был заперт, а теперь спокойно открылся. Подвал оказался просторным. Справа, прямо на земляном полу, был выцарапан какой-то символ, не круг, не звезда, что-то ломаное, чужое. Уран не стал на него наступать, а пошел по левой стороне. В углах стояли две огромные бочки с непонятно чем, пахнущей хвоей и ржавчиной. По углам же горели разноцветные свечи. Но самое примечательное, что увидел Милгэт, Золотая статуя с высунутым языком, такая уродливая, но в тоже время по своему прекрасная. Она манила. Уран подошел на негнущихся ногах и коснулся холодного металла. В голове раздался голос, безликий и грубый «Пятьсот золотых». Он отсчитал монеты, не думая. Перед ним, как мираж, развернулась схема. Можно было изменить всё: цвет глаз, пол, кожу, даже породу кошки, что принесла ему Марни. Это было безумие. Это было страшно. Дрожащей рукой он ввел параметры. Глаза, почти белые, бледнее кофе с молоком, больше похожие на те, что у слепых. А имя Уран. То имя, которое дала ему мать. Он так долго его стыдился, прятал за выдуманным «Милгэтом». Но теперь, когда последнее напоминание о ней сгорели, он не хотел терять это последнее, что от нее осталось. Система щелкнула, и его выкинуло обратно в реальность, прямо обратно в подвал, от шока он быстро вылез и теперь удивлено смотрел на волшебника. Уран: И что это было? Расмодиус: Что ты имеешь ввиду, Уран? Уран замер. Маг назвал его по имени. Которого раньше никто не слышал. Как? … Уран: Да, жизнь и вправду полное дерьмо, но надо продолжать жить дальше и отыскать ответы, даже если все следы стерты, а воспоминая не вечны. Шейн как будто его не слушал, как волшебник тогда, и продолжал свой за унылый монолог. Банка пива опустела, а голова Урана начала кружиться. Видимо, ему и вправду не стоило пить. … Может это знак, что пора забыть прошлое и начать жизнь с чистого листа, или может это кара, которую налагает долина Стардью на тех, кто ищет слишком глубоко. … Утро, ясное солнце, урожай рос, а на душе скребли кошки, что еще нужно для жалкой душонки? Уже восьмой день как он пребывает не настолько ужасной деревне, теперь у него есть друг и относительно стабильный доход. В почтовом ящике было два письма, интересно, кому это он понадобился так рано. Первое было от бабушки Эвелин, это было очень мило! Там был рецепт тех самых фирменных печений. А второе письмо шокировало Урана, сердце застучало чаще, а глаза стали по пять копеек. По телу поползли не прошенные мурашки, а на лбу выступил холодный пот. Он еще раз перечитал письмо, и еще раз, и еще. Это было письмо от матери, но это не точно, мало кто мог так подписаться. Его больше удивило печенье, которое было прикреплено к письму, это подсказка? Но от кого? Кто хотел, чтобы он занимался этим? -С любовью, мама P.S Шлю тебе твои любимые печенье Это не может быть он, слишком жестоко. Неужели это знак? Надо продолжать копать, не известно, что этот псих, кто бы он не был, сделает со мной если я заброшу это дело. Милгэт немного воспрял духом, как будто груз, что лежал у него на плечах с приезда в деревню, спал и теперь он волен делать что хочет и как хочет. А он хотел расследовать это ебучее дело! Теперь у него была причина стать более настойчивым. Быстро собравшись, Уран чуть ли не бежал к Эвелин, он знал какой вопрос хочет задать, теперь он знал!