УБЕЙ СВОЮ ДОБЫЧУ

— Вы сегодня рано, — сказала Элеонор, входя в маленькую комнату отдыха для персонала. Она оставила свой кейс на столе и сняла пальто с коротким вздохом — утро было холодным. Джордж поднял на нее взгляд, поправляя очки двумя пальцами. Кончик его ручки был слегка погрызен — привычка, которую он замечал только тогда, когда слишком глубоко погружался в собственные мысли. Он улыбнулся. — Я проснулся рано. Подумал, что будет хорошо начать режим пораньше... так продуктивнее, — сказал он, пожимая плечами. — И к тому же доказано, что когда просыпаешься рано и сразу берешься за дело, в конце дня чувствуешь, что сделал больше. Элеонор спокойно сложила пальто, бросив на него насмешливый взгляд, прежде чем рассмеяться. — Ты действительно собираешься объяснять нейробиологию врачу, который в ней специализируется? — поддразнила она, ее тон был любопытным, почти ласковым. — Прости, — быстро ответил Джордж, смеясь вместе с ней. — Я оскорбил твое эго. Это только третья моя неделя здесь, так что прости. Она приблизилась, слегка наклонившись через его плечо, чтобы заглянуть в открытый блокнот. — Что ты так сосредоточенно записываешь? — Наблюдения с сеансов с Максом, — ответил он, медленно закрывая блокнот, но недостаточно быстро, чтобы полностью скрыть каракули. — Я бы сказал... мы прогрессируем. Я использую метод рисования. У меня уже есть пять его работ. Элеонор приподняла бровь. — Пять? — повторила она. — Это больше, чем он сделал с любым другим специалистом за первые несколько месяцев. Джордж кивнул, теперь серьезно. — Первые были простыми. Дома без дверей, без окон. Закрытые, защитные структуры. — Он на секунду заколебался. — Но последний... в нем были детали. Глубина. Что-то... наблюдающее. Элеонор выпрямилась, скрестив руки. — Ты показывал это комитету? — Пока нет, — сказал Джордж, твердо, но спокойно. — Я хочу проанализировать это лучше. Один. Она смотрела на него на несколько секунд дольше, чем необходимо. — Будь осторожен, Джордж, — предупредила она без резкости. — Макс — не обычный пациент. — Я знаю, — ответил он, не отводя взгляда. — Именно поэтому я так щепетилен. Тишина опустилась между ними на мгновение. Из коридора доносились далекие звуки шагов и металлических дверей. — Он все еще ничего не говорит, да? — спросила Элеонор наконец. — Нет, — сказал Джордж. — Но он наблюдает. Гораздо больше, чем раньше. И... — он замолчал, подбирая слова, — со мной все по-другому. Элеонор нахмурилась. — По-другому? Это как? Джордж окончательно закрыл блокнот, положив на него руки. — Словно он чего-то ждет, — тихо сказал он. — Или кого-то. Элеонор нахмурилась, прижав пальцы к губам в легкой задумчивой гримасе. — Что ж... это замечательно, — сказала она наконец. Джордж сдержанно улыбнулся и кивнул. — Я рад этому. Он отодвинул рукав свитера, проверяя время на темных часах, пристегнутых к запястью. 06:30 ровно. Джордж тихо вздохнул. До сеанса с Максом оставалось еще три часа. — Сегодня у него день выхода во двор, — прокомментировала Элеонор, нарушая тишину и наполняя две кружки кофе. Она подошла и протянула одну Джорджу, прежде чем поднести свою к губам. — Но он будет у забора. Джордж приподнял брови, удивленный. Такие дни были редки. — День во дворе? — повторил он. — Интересно... мы можем наблюдать? — Да, — ответила она. — Можем. Джордж держал кружку обеими руками, чувствуя, как тепло просачивается сквозь фарфор и согревает холодные пальцы. Кофе на вкус был крепким, горьким — таким, который держит разум острым, даже когда тело все еще умоляет об отдыхе. — В такие дни он реагирует иначе, — добавила Элеонор. — Менее интроспективен. Более... внимателен. Джордж перевел взгляд на коридор, словно уже мог видеть его там, даже зная, что Макс все еще далеко, за дверями, решетками и жесткими режимами. — Открытое пространство меняет динамику, — прокомментировал он. — Тело реагирует быстрее разума. — Именно, — согласилась Элеонор. — Поэтому забор. Меньше стимулов, больше контроля. Джордж не ответил сразу. Его пальцы медленно скользили по ободку кружки. — А наручники? — спросил он наконец. Элеонор заколебалась на полсекунды. — Во дворе нет, — сказала она. — Только близкое наблюдение. Что-то сжалось в груди у Джорджа — странное ощущение, труднопередаваемое. Он кивнул, словно это была просто еще одна клиническая деталь. — Я хочу наблюдать, — сказал он. — Не как сеанс. Просто... наблюдать. Элеонор уставилась на него, оценивая. — При условии, что ты будешь держать дистанцию. — Конечно. Но когда он сказал это, Джордж уже знал: дистанция никогда не была его сильной стороной. Он допил кофе в тишине, его разум начинал двигаться слишком быстро, образы формировались раньше времени. Макс на свежем воздухе. Его тело без наручников. Его глаза, свободные блуждать. И впервые с тех пор, как он начал работать в этом месте, у Джорджа возникло странное впечатление, что он не будет единственным наблюдателем. Джордж и Элеонор шли бок о бок по коридору, ведущему во двор. Оба были в легких белых халатах, жесткая ткань слегка колыхалась с каждым шагом. Очки Джорджа немного сползли по носу; он поправил их двумя пальцами — автоматический, почти нервный жест. Металлические ворота открылись с низким скрежетом. Двор был широким, окруженным высокими густыми заборами, серое небо простиралось сверху, как далекий купол. Холодный утренний воздух резал кожу, неся запах влажного бетона и железа. Здесь были другие пациенты. Некоторые ходили медленными, повторяющимися кругами. Другие сидели на прикрученных к земле скамейках, глядя в никуда. Мужчина разговаривал сам с собой у забора, его руки жестикулировали в пустоте. Две женщины играли во что-то, напоминающее шахматы, с самодельными фигурами, их движения были слишком осторожными. Охранники оставались рассредоточенными, внимательные, с видимыми на поясах травматическими пистолетами, глаза всегда в движении. Джордж впитывал все в тишине, его клинический взгляд пытался оставаться нетронутым — но его тело предавало разум. Его шаги замедлились без его ведома. — Он там, — прошептала Элеонор, незаметно указывая подбородком. Макс. Он был отделен от других внутренним забором — четкое, почти жестокое разделение. Отведенное ему пространство было меньше, чище, ещё более пустым. Ни скамейки. Ни предметов. Макс стоял. Его руки свободно висели по бокам, без наручников. Темный свитер контрастировал с бледной кожей. Он смотрел в небо, голова слегка откинута назад, словно измеряя расстояние между ним и чем-то, чего он никогда не достигнет. Джордж почувствовал, как живот сжался. — Он не взаимодействует, — продолжила Элеонор тихим голосом. — Не пытается приблизиться. Не привлекает внимания. Просто... наблюдает. Словно почувствовав тяжесть нового взгляда, Макс медленно опустил голову. Его голубые глаза встретились с глазами Джорджа. Это был не шок. Это не было чем-то внезапным. Это было точным. Джордж остановился. На мгновение весь двор, казалось, растворился — другие пациенты, охранники, далекий звук города за стенами. Остались только эти глаза, слишком ясные, слишком внимательные. Макс не выказал удивления. Ни явного любопытства. Просто... узнавание. Джордж сглотнул, слишком остро осознавая собственное тело: халат, очки, профессиональную позу, которая теперь казалась хрупкой. — Он смотрит на тебя, — прокомментировала Элеонор почти шепотом. Джордж не ответил. Макс слегка наклонил голову — тот самый минимальный жест, который Джордж уже научился замечать. Привычка. Знак. Там не было угрозы. Не было просьбы. Только присутствие. И впервые за пределами той белой комнаты, без столов и камер между ними, Джордж понял нечто тревожное: Макс не выглядел заключенным. Он выглядел сдержанным. И этот забор... был не для того, чтобы держать его подальше от мира. Он был для того, чтобы держать мир подальше от него. — Я заметил... — тихо ответил Джордж, почти выдох, все еще не отрывая глаз от Макса. Затем что-то ударило его сбоку. — Упс! Пациент наткнулся на него, потеряв равновесие, почти упав на колени на шершавый пол двора. Глаза Джорджа на секунду расширились, и, не сумев сдержаться, он издал короткий, искренний смех, удивленный — первый настоящий смех, который он издал здесь. — Эй, эй... легче, — сказал он, уже инстинктивно приседая. Он осторожно взял мужчину за руку, достаточно крепко, чтобы поддержать, достаточно мягко, чтобы не напугать. Пациент что-то невнятно пробормотал, часто дыша. — Вы в порядке? — спросил Джордж, его голос был мягким, прямым, настоящим. Мужчина кивнул, все еще слегка ошеломленный. Джордж помог ему встать, поправил его халат автоматическим, почти домашним жестом. — Извините, сэр... — пробормотал пациент. — Всё в порядке, — улыбнулся Джордж. — Бывает. Он подождал, пока убедился, что мужчина может стоять сам, прежде чем отойти. По ту сторону забора Макс наблюдал. Его глаза следили за каждым движением: удивление, короткий смех, крепкие руки, держащие другое тело, простая забота, без расчета. Но звук смеха — это действительно поразило его. Не громкий. Не преувеличенный. Человеческий. Что-то в лице Макса изменилось — почти незаметно. Его брови расслабились на миллиметр. Его плечи, всегда жесткие, слегка опустились. Он наклонил голову, словно пытаясь понять этот звук лучше. Словно пытался сохранить его. Джордж выпрямился и, не осознавая, снова посмотрел на Макса. Голубые глаза все еще были на нем. На этот раз, однако, в них было что-то другое. Не наблюдение. Не расчет. Любопытство. И, возможно — только возможно — тихое начало признания. Дверь закрылась за Джорджем с привычным металлическим щелчком. Сеанс. Он сделал два шага в комнату — и остановился. Макс сидел за столом. В наручниках. Его запястья были пристегнуты к металлическому кольцу, сталь контрастировала со светлой кожей. Его поза оставалась спокойной, почти идентичной предыдущим сеансам, но в этом образе было что-то другое. Что-то неправильное. Деталь, которая больше не принадлежала этому пространству. Джордж почувствовал, как кровь закипела. Это было не удивление. Это было возмущение. Он мгновенно развернулся, быстрыми шагами направился к двери. Он сильно постучал, сухой звук эхом разнесся по коридору. — Эй! — позвал он, его голос был громче, чем он намеревался. — Эй! Открылось маленькое окошко. Появился один из охранников, его выражение лица было слишком нейтральным. — Почему он в наручниках? — спросил Джордж прямо. — Это не было согласовано. — Приказ руководства, — сухо ответил мужчина. — Стандартная процедура. Джордж почувствовал, как челюсть сжалась. — Это не стандартно, — возразил он. — Последние три недели сеансы проходили без физических ограничений. Я официально запрашивал снятие наручников. Это задокументировано. Охранник на секунду заколебался. — Доктор Уитмор это разрешила? — Да, — ответил Джордж, не моргнув глазом. — Три недели назад. Мужчина отвел взгляд, явно чувствуя себя неловко. — Была... корректировка протокола после двора. Джордж рассмеялся, но в смехе не было юмора. — Корректировка? — повторил он. — Он абсолютно ничего не сделал во дворе. Ничего. И вы это знаете. Тишина. Джордж глубоко вздохнул, пытаясь не переступить черту — уже чувствуя, что опасно близок к ней. — Это терапевтический сеанс, — продолжил он, более сдержанно. — Наручники меняют поведение, восприятие, эмоциональный отклик. Вы вмешиваетесь в лечение без моего согласия. По ту сторону Макс наблюдал. — Я позвоню доктору Уитмор, — наконец сказал охранник. — Подождите. Окошко закрылось. Джордж постоял там несколько секунд, его рука все еще лежала на двери. Затем он медленно вернулся к столу. Макс не двигался. Наручники не издавали ни звука. Он не тряс ими. Не проверял. Он просто сидел там, связанные запястья, его тело слишком неподвижное для того, кто только что пережил внезапное изменение. Джордж отодвинул стул, сел. Тишина между ними была густой. — Этого не должно было случиться, — сказал он наконец тихим голосом. Не как извинение. Как констатация факта. Макс слегка наклонил голову, его глаза медленно поднялись, чтобы встретиться с глазами Джорджа. На мгновение у Джорджа возникло абсурдное чувство, что это не Макса содержат в этой комнате. А его. Дверь снова открылась за ними. Знакомые шаги. Звук невысоких каблуков Элеонор по полу. — Джордж... — начала она, уже устало. — Нам нужно поговорить о границах. Джордж не обернулся. — Нам нужно поговорить об этике, — ответил он. — Потому что кто-то решил изменить клиническое соглашение, не поставив меня в известность. Тишина, которая последовала, больше не была клинической. Она была политической. И Макс продолжал наблюдать. Тихий. Внимательный. Изучая, как далеко Джордж Расселл готов зайти ради него. — Это помешает моей работе, доктор. Я работаю с ним без наручников три недели, и всё идет хорошо. Я не вижу причин их надевать, — сказал Джордж, спокойно, но твердо. Элеонор вздохнула, не желая затягивать спор. — Хорошо. Она дала знак охраннику подойти к Максу и снять наручники. Звук эхом разнесся по комнате — металлический и сухой, когда охранник отошел. Элеонор вышла вскоре после этого, закрыв за собой тяжелую дверь. Джордж поправил халат, пытаясь восстановить достоинство. Он подошел к столу и отодвинул стул, снова садясь. — Извини за это, Макс, — сказал он мягко, почти шепотом. — Больше этого не повторится. Макс молчал, наблюдая за каждым движением Джорджа с вниманием. Его холодные, неподвижные голубые глаза следили за открытием кейса, за жестом Джорджа, достающего заламинированные карточки с рисунками, предметами, животными и цветами. — Это новое упражнение, — объяснил Джордж, раскладывая карточки на металлическом столе с осторожностью. — Это будет просто. Ты можешь просто смотреть, можешь выбрать карту или ничего не делать. Важно то, что решаешь ты. Макс слушал внимательно, не шевеля губами, его пальцы лежали на коленях, время от времени слегка сжимая их. Когда его глаза остановились на карточке с кошками, разных цветов и размеров, на его лбу появилась легкая складка — почти незаметная для любого наблюдателя, но немедленно замеченная Джорджем. Он наблюдал за Максом, задумчиво, мысленно отмечая каждый жест, каждую деталь выражения лица Макса. Молодой человек оставался неподвижным, наблюдая за движениями Джорджа, изучая его с точностью безмолвного хищника. — Хочешь поговорить сегодня? — мягко спросил Джордж. — Это нормально, если не хочешь. Макс не ответил. Его глаза лишь на мгновение поднялись на Джорджа, затем вернулись к карточкам. Его руки оставались свободными на коленях, пальцы все еще слегка двигались, следя за каждым жестом психолога. Джордж смотрел на него еще несколько секунд, мысленно отмечая концентрацию, фокус и безмолвное внимание. Джордж держал взгляд на карточках, но его внимание было на Максе. Каждое маленькое движение, каждое минимальное изменение в позе или пальцах было уликой, которую он не мог игнорировать. Макс оставался неподвижным, но в том, как он дышал — медленно, расчетливо, словно отмерял каждую секунду перед реакцией, — было что-то. Он достал блокнот из кармана халата и начал незаметно делать записи. Он не хотел, чтобы Макс заметил; часть работы состояла в том, чтобы наблюдать, не беспокоя. Он записал карточку с кошками, почти незаметную складку на лбу, легкое напряжение в плечах. Маленькие знаки, но достаточные, чтобы наметить паттерн. Тишина в комнате была почти абсолютной, нарушаемой только звуком бумаги, положенной на стол, и легким скрипом стула Джорджа, когда он поправлялся. Он снова посмотрел на Макса, изучая угол его головы, то, как его голубые глаза оставались прикованными к карточкам, но на мгновения метались к нему, оценивая его, словно проверяя невидимые пределы. Джордж отодвинул рукав халата, слегка поправляя его, пока проверял время на темных часах, пристегнутых к запястью. Каждое движение было выверенным, почти автоматическим, но он не мог не заметить внимания Макса. Голубые глаза молодого человека следили за ним с точностью, словно каждый жест нес в себе какой-то тайный смысл. — Что ж, Макс, сеанс окончен, — сказал Джордж тихим, спокойным голосом, без спешки. — Время пролетело быстро. Он начал собирать карточки со стола, двигая их медленно, осторожно, чтобы не слишком шуметь. Каждый предмет, каждое изображение, казалось, несло в себе невидимый заряд, словно атмосфера комнаты была намагничена разделенной тишиной. — Завтра я снова буду здесь на сеансе, — продолжил он, говоря как тот, кто устанавливает рутину, невидимую безопасность. Он знал, что Макс уже это знал; ему не нужно было подтверждение. Тем не менее, вербализация этого служила для укрепления границ и для создания безмолвного моста между ними. Джордж убрал карточки в кейс, наблюдая, как взгляд Макса следит за каждым движением. Не было спешки. Не было слов. Просто взаимное присутствие, заряженное напряжением и наблюдением. Макс оставался неподвижным, но Джордж чувствовал в воздухе нечто более глубокое: любопытство, оценку, возможно, даже намек на ожидание. — Спасибо за твое внимание сегодня, — добавил Джордж с легкой улыбкой, скорее формальностью, чем необходимостью. Каждый его жест был изучен, каждое слово взвешено. Он медленно встал, осторожно отодвигая стул, не нарушая безмолвной связи, которую чувствовал между ними. Макс остался сидеть, глаза прикованы к нему, наблюдая, как Джордж направляется к двери. Психолог остановился на мгновение, слегка обернулся и смог разглядеть точный контур лица Макса, интенсивность его голубых глаз, отражающих холодный свет комнаты. Не говоря ни слова, Макс передал то, что слова никогда не смогли бы выразить. Джордж глубоко вздохнул, чувствуя тяжесть этого момента, зная, что каждый сеанс был безмолвной битвой, невидимым танцем между контролем и доверием, терпением и сближением. Он открыл дверь, позволяя охраннику снова войти и надеть наручники, но прежде чем уйти, бросил последний взгляд на Макса, наполненный намерением: завтра будет новый день. И Макс остался там, неподвижный, наблюдая.

***

Несколько часов спустя Джордж сидел на кровати в тихой квартире, балконная дверь была открыта, ветер играл с занавесками. Аромат кофе все еще витал в воздухе, и он держал кружку между ладонями, чувствуя, как тепло медленно поднимается к пальцам. Каждый глоток был попыткой сохранить разум бодрствующим, все еще пойманным в то ощущение наблюдения, в тот настойчивый вопрос о Максе. Глаза, прикованные к ноутбуку и блокноту, он поправил очки указательными пальцами, чувствуя тяжесть часов, проведенных за изучением каждой детали, каждого жеста, каждой микромимики пациента. Ламинированная карточка с рисунками кошек лежала рядом с компьютером, привлекая его внимание почти гипнотически. — Психопаты не любят животных... так почему его заинтересовала эта карточка с кошками? — пробормотал он себе под нос, и вопрос эхом отозвался в его сознании несколько раз, повторяющийся, настойчивый. Это была маленькая деталь, но та, что нарушала паттерны, и которую он не мог игнорировать. Он посмотрел на карточку, словно Макс сидел напротив него, наблюдая за каждым движением, каждым вздохом. Логика подсказывала, что многие психопаты начинают проявлять насилие рано, даже с животными. Но в истории Макса не было ничего подобного. Ни одного акта жестокости по отношению к другим, ни злоупотреблений, ни эскалации агрессии до того, что случилось. Ни одного признака, который оправдал бы то внимание к этим рисункам. Со вздохом Джордж оставил кружку на тумбочке у кровати и взял ручку. Наклонившись над блокнотом, он аккуратно записал: «Пациент сфокусировал внимание на карточке с кошками. Язык тела: напряжение в плечах, легкая складка на лбу, зрачки слегка расширены». Закусив нижнюю губу, он продолжил размышлять. Этот, казалось бы, простой интерес мог быть просто... исключением? Осколком человечности, спрятанным среди травмы и жестокости? Или чем-то более сложным, что он еще не понимал? Тишина комнаты, низкое гудение ноутбука и карточка с кошками сговаривались, чтобы удержать его там на часы, изучая, анализируя, пытаясь расшифровать невозможное. — Почему это привлекло твое внимание, Макс? — пробормотал он, почти не осознавая, что говорит вслух. Его телефон завибрировал, прерывая самоанализ. Экран засветился сообщением от Алекса. Джордж взял устройство и быстро прочитал: Алекс: Я и ребята идем в ресторан-бар, как насчет этого? Алекс: Не говори, что устал, потому что я знаю, что ты бы просидел всю ночь, занимаясь делом. Джордж мягко улыбнулся, качая головой. — Как он меня так хорошо знает? — пробормотал он почти себе под нос. Он быстро напечатал ответ: Джордж: Хорошо, я соберусь и встречу вас там. Он отложил телефон в сторону и встал, чувствуя тяжесть в теле, но его разум начинал отключаться от этого дела на несколько часов. Он направился в ванную, оставив дверь приоткрытой, чтобы балконный ветер все еще мог проходить. Он включил душ, позволяя горячей воде упасть на плечи и волосы, чувствуя, как тепло расслабляет накопившееся напряжение. Он закрыл глаза, глубоко дыша, звук воды смешивался с мыслями, все еще о Максе и кошках на карточке. После душа он быстро высушил волосы, все еще задумчивый, и направился к шкафу. Варианты были простыми: темные, слегка свободные джинсы, белая рубашка с темно-синими полосками, удобная обувь. Он выбрал темно-синюю рубашку на пуговицах, осторожно расстегнув три пуговицы. Он обул обувь и посмотрел в зеркало. Последний вздох, попытка оставить позади интенсивность этого дела, хотя бы на несколько часов. Джордж выходит из комнаты, идет по коридору, засовывая телефон в карман брюк, и берет ключи от машины. Он был готов. Внешний мир за пределами квартиры ждал его, и на несколько часов он мог быть просто Джорджем — другом, коллегой, тем, кто смеется с Алексом и остальными. Джордж толкнул дверь ресторана-бара, колокольчик тихо звякнул. Атмосфера была живой, но не хаотичной; мягкий свет, негромкая музыка, аккуратно расставленные деревянные столы. Он нес рюкзак за спиной, куртка была накинута на плечи, удобные джинсы и светло-голубая рубашка создавали образ между кэжуалом и классикой. — Смотрите, кого мы видим, в реальном мире! — громко сказал Алекс, помахав Джорджу своей обычной озорной улыбкой. Ландо улыбнулся, слегка склонив голову. — Я думал, ты запрешься в квартире, чтобы избежать любого социального взаимодействия. Оскар нахмурился, глядя на своего парня, и скрестил руки. — Ты же знаешь, я такой, да? — сказал он, в его голосе звучал обычный провокационный тон. — Знаю, но... мне это в тебе нравится, — ответил Ландо с хихиканьем, легко погладив плечо Оскара, словно каждый жест был маленьким вызовом нежности. — Вы двое отвратительны, — проворчал Карлос, опираясь рукой на спинку стула Шарля, сощурившись, но не в силах скрыть легкую улыбку. — Отвратительны? Ты это слышишь, Карлос? — спросил Ландо, приподняв бровь. Шарль просто рассмеялся, очарованный привычной сценой, той атмосферой, которая, казалось, повторялась между двумя парами. — Итак, Джордж, как прошла сегодня твоя работа с пациентом? — спросил он с любопытством, слегка наклоняясь вперед. Джордж слегка улыбнулся, поправляя позу в кресле. — Я бы сказал... прогресса больше, чем я ожидал, — ответил он, пытаясь сохранить тон спокойным, но чувствуя, как вес ответственности незаметно давит на плечи. — Эй! Хватит говорить о работе! — прервал Алекс, пододвигая стакан с виски к Джорджу с широкой улыбкой. — Мы здесь, чтобы веселиться и говорить о хороших вещах, которые еще есть во взрослой жизни! Джордж тихо рассмеялся, взял стакан и слегка покрутил его между пальцев. Он наблюдал за отражением бара и света, проходящего сквозь янтарную жидкость, чувствуя себя странно легко, даже зная, что его разум никогда полностью не отключается от того, что происходит в клинике. Оскар, Ландо и Шарль переглянулись и сдержанно засмеялись, пока Алекс уже начинал рассказывать о каком-то абсурдном плане на выходные. Джордж слегка откинулся на спинку стула, наблюдая за группой. На мгновение он отложил работу, рисунки, карточки и позволил себе просто существовать там, среди друзей, с шумом, разговорами и запахом кофе и виски в воздухе. — А насчет твоей свадьбы... — начал Алекс, наклоняясь над столом. — Джордж, ты кого-то приведешь? Джордж сглотнул, чувствуя, как жар слегка поднимается, когда он понял, что все смотрят на него. — Я... еще не решил, — сказал он, поправляя очки кончиками пальцев, отводя взгляд от всех. — О, конечно... — прокомментировал Ландо с язвительной улыбкой. — Придешь один и весь такой серьезный, будешь за всеми наблюдать? — Не будь жестоким, Ландо, — проворчал Оскар, скрещивая руки, но не смог сдержать смех. — А насчет музыки, Шарль? — спросил Карлос, подперев подбородок рукой. — Я хочу что-то живое, испанское, чтобы никто не стоял на месте. Монегаск нахмурился, глядя на своего жениха. — Испанское? Ты думаешь, мои избранные треки скучные? Я думал, тебе нравится моя музыка! — Они не скучные, любовь моя, — ответил Карлос, поднимая руки, словно сдаваясь. — Я просто хочу, чтобы всем хотелось танцевать, но я люблю твою музыку, ты же знаешь. Оскар и Ландо расхохотались, отпивая из своих стаканов, забавляясь маленькой ссорой пары. — Врун! — фыркнул Шарль, скрещивая руки. — Вечно хочешь все изменить! И Джордж, он со мной согласен, правда, Джордж? Скажи им! Джордж слегка вздрогнул, чувствуя на себе все взгляды. Он глубоко вздохнул, снова поправил очки и спокойно сказал: — Вообще-то, я согласен с Шарлем. Классическая музыка, которая тебе нравится, превосходна. Бетховен, Шопен... и та группа, которая тебе нравится, «The Piano Guys», тоже очень хороша. — Видите? — Шарль повернулся к Карлосу, торжествуя. — Он подтверждает! Карлос тихо рассмеялся, протянув руку, чтобы сжать плечо своего жениха. — Ладно, ладно... Я обещаю включить и твою классику. Джордж откинулся на спинку стула, внимательно наблюдая за всеми. Он говорил не много, но его присутствие замечали; его спокойный и наблюдательный способ, казалось, уравновешивал энергию стола, даже если он сам был слегка не в своей тарелке среди перебранки друзей. — Тогда решено, — заключил Алекс, поднимая бокал. — Микс из классики, живой испанской музыки и много смеха. Это будет эпично. Все засмеялись, и даже монегаск, все еще немного ворчливый, в конце концов улыбнулся, заставив Карлоса облегченно вздохнуть. Джордж лишь слегка улыбнулся, закрыв глаза на мгновение, чувствуя уют дружбы и веселый хаос вокруг, прежде чем снова сосредоточиться на каждой детали разговора. Ночь медленно угасала, между смехом и теплыми прощаниями. Ресторан-бар начинал пустеть, и группа наконец встала, обмениваясь объятиями и планируя следующие встречи. — Увидимся, Джордж! — Алекс помахал, улыбаясь. — Не исчезай, ладно? — Постараюсь не исчезать, — ответил Джордж, все еще улыбаясь, спокойно поправляя очки. — Спокойной ночи всем, — сказал Шарль, держа Карлоса за руку, прежде чем они ушли вместе. Ландо и Оскар последовали за ними, шутя и дразня друг друга, смеясь, пока не исчезли в освещенном коридоре. Джордж остался на несколько секунд, глядя, как дверь закрывается за ними. Ощущение нормальности ударило его странным образом — легко, почти некомфортно после стольких недель напряжения, связанного с работой в клинике. Когда он наконец добрался до своей квартиры, тишина немедленно окутала его. Ночной холод, казалось, просачивался сквозь трещины открытого балконного окна. Джордж бросил сумку и обувь в угол, чувствуя, как каждая мышца тела устала после интенсивного дня. Он медленно прошел к креслу в гостиной, все еще в пальто и очках, и позволил себе упасть. Его тело было слишком тяжелым, чтобы сопротивляться, мысли кружились между Максом, рисунками, наблюдениями, сделанными на сеансах, и небольшим отвлечением на обед с друзьями. Все, о чем он мог думать, это что он проснется завтра с мигренью. Он просто надеялся, что она будет не слишком сильной; в конце концов, он выпил не так много, как остальные.