Последняя цель

«Каждый снайпер однажды встречает цель, в которую не способен выстрелить.»

      Вечерние Канны дышали зноем и соленой влажностью Средиземного моря. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным ароматами дорогого парфюма, выхлопных газов премиальных автомобилей и нагретого за день асфальта. Но здесь, на крыше исторического здания в семи кварталах от Дворца фестивалей, пахло только раскаленным рубероидом, старой пылью и едва уловимым, металлическим запахом оружейной смазки.              Оскар Пиастри лежал неподвижно. Его тело, затянутое в темный тактический костюм, сливалось с глубокой тенью от массивной вентиляционной шахты. Для тысяч людей, толпящихся сейчас внизу за полицейскими ограждениями, его не существовало. Он был лишь призраком, невидимой точкой на архитектурном полотне города. Идеальной машиной, ожидающей своего часа.              Расчехление винтовки всегда было для него сродни медитации. Строгий, выверенный до автоматизма ритуал, где нет места суете или лишним мыслям. Металл холодил подушечки пальцев сквозь тонкую ткань перчаток. Тихий, глухой щелчок сошек. Гладкое скольжение затвора. Оскар проверил магазин – патроны калибра .338 Lapua Magnum тускло блеснули в полумраке, прежде чем скрыться в ствольной коробке. Одно движение руки, и оружие превратилось в продолжение его собственного тела.              Никаких эмоций. Никакого мандража. Сердцебиение ровное, словно метроном, отсчитывающий ровно пятьдесят пять ударов в минуту. Для Оскара предстоящая работа не была убийством в классическом понимании этого слова. Это была физика. Математика. Геометрия. Сложное уравнение, в котором жизнь человека – лишь переменная, подлежащая обнулению.              Легкий треск статики в скрытом наушнике нарушил стерильную тишину крыши.              – Птичка на ветке? – раздался в ухе спокойный, чуть расслабленный голос Алекса Албона.              Алекс был его координатором, глазами и ушами за пределами оптического прицела. В то время как Оскар лежал на жестком гравии, глотая пыль, Албон, вероятнее всего, сидел в кондиционированном фургоне с идеальной шумоизоляцией, окруженный мониторами и стаканчиками с холодным кофе.              – На позиции, – коротко, одними губами отозвался Оскар. Голос прозвучал ровно, без единой интонационной окраски.              – Принято. Связь чистая. Кортеж будет на месте через четырнадцать минут. Пробки на набережной Круазет сегодня просто чудовищные, местные копы не справляются с потоком лимузинов.              Оскар не ответил. Ему не нужна была эта лирика, но он знал, что Алекс заполняет эфир, чтобы поддерживать тонус. Это была их привычная динамика: молчаливая, ледяная концентрация снайпера и непрерывный аналитический поток координатора.              Пиастри прильнул глазом к окуляру прицела. Мир вокруг сузился до идеально круглого, кристально четкого окна, пересеченного тончайшими черными линиями перекрестья.              В линзе вспыхнул другой мир. Набережная горела тысячами огней. Красная ковровые дорожка выглядела как кровоточащая рана на фоне светлого камня лестницы Дворца. Суета, крики фанатов, мельтешение охраны в строгих костюмах. Вспышки фотокамер сливались в единый пульсирующий стробоскоп, от которого у неподготовленного человека мгновенно заслезились бы глаза. Но зрение Оскара было адаптировано. Он мысленно разделил зону высадки на сектора, сканируя каждый метр пространства.              – Охрана периметра слабая, – констатировал Пиастри, чуть сдвигая ствол на миллиметр вправо. Перекрестье скользнуло по лицам полицейских, замерло на секунду на грузном мужчине с рацией, и двинулось дальше. – Много слепых зон. Толпа давит на ограждения.              – Нам же лучше, – хмыкнул Алекс в наушнике. – Уверен, Синдикат выбрал это место именно из-за хаоса. Макс терпеть не может чистые, стерильные операции. Ему нужно шоу. А что может быть громче, чем устранение звезды первой величины под объективами тысяч камер?              Имя Макса Ферстаппена повисло в эфире незримой угрозой. Босс не прощал ошибок. Он платил астрономические суммы не за попытки, а за результат. И Оскар был его лучшим активом именно потому, что никогда не промахивался.              Время тянулось медленной, вязкой смолой. Мышцы спины и шеи начали каменеть от долгого пребывания в одной позе, но Пиастри умел абстрагироваться от дискомфорта. Он замедлил дыхание. Вдох на четыре счета. Задержка. Медленный выдох. С каждым циклом городские шумы – вой сирен вдалеке, гул вертолетов прессы над головой, крики чаек – отступали на задний план, превращаясь в белый шум.              – Восемь минут до прибытия, – сухо сообщил Алекс, отбросив неформальный тон. Операция переходила в активную фазу. – Обнови метеосводку.              Оскар бросил быстрый взгляд на миниатюрный портативный анемометр, установленный чуть левее ствола, затем посмотрел на флаги, трепещущие над отелем по ту сторону улицы.              – Ветер боковой, порывистый. Изменился. Три метра в секунду, – голос Оскара был механическим, пока его пальцы уже крутили барабанчики поправок на оптике. Два щелчка. Еще один. – Направление северо-западное. Влажность растет, температура падает.              – Принято. Цель в третьей машине кортежа. Черный Mercedes Maybach, тонировка в ноль. Как только автомобиль остановится, у тебя будет окно в пределах шестидесяти, максимум девяноста секунд, пока он не пройдет в зону, перекрытую козырьком здания.              – Ясно.              – Дистанция?              – Восемьсот метров ровно, – Оскар сверился с дальномером. Угол склонения был минимальным, позиция возвышалась над толпой ровно настолько, чтобы избежать помех в виде голов телохранителей, но не настолько, чтобы пуля ушла выше из-за деривации. Идеальная точка. Смертельная геометрия в действии.              Гул толпы внизу внезапно изменил тональность. Разрозненные крики слились в единый, оглушительный вопль восторга, прорвавшийся даже сквозь расстояние и высоту. Полицейские кордоны напряглись, сдерживая фанатов, тянущих блокноты и телефоны через барьеры.              В поле зрения оптики медленно вплыли три черных глянцевых внедорожника. Они скользили по асфальту, как хищники, разрезающие море из людей. Вспышки камер усилились втрое.              – Кортеж на месте, – отчеканил Алекс. В его голосе звенело напряжение, присущее каждому финалу. Вся подготовительная работа сжалась в эту одну минуту. – Цель: Ландо Норрис. Мировая кинозвезда. Главная заноза в заднице нашего босса.              Машины остановились. Дверцы первых двух автомобилей распахнулись синхронно, выплевывая на асфальт массивных охранников. Они быстро оцепили пространство вокруг третьего «Майбаха», сканируя толпу. Один из них, высокий, с гарнитурой в ухе, подошел к задней пассажирской двери и взялся за ручку.              Оскар задержал дыхание. Мир замер. Перекрестье прицела легло точно на то место, где должна была появиться голова пассажира при выходе из салона. Палец, до этого лежавший на скобе, мягко скользнул на спусковой крючок. Свободный ход курка был выбран. Оружие ждало только финального усилия.              – Статус? – резко бросил Алекс.              Дверь «Майбаха» плавно открылась. Оскар чуть скорректировал прицел, готовясь брать упреждение на шаг. В его венах струился чистый лед. Ни жалости. Ни сомнений. Только цель и пуля, которой предстоит преодолеть восемьсот метров за доли секунды.              – В прицеле, – ответил Оскар, и его голос прозвучал как приговор.       Сначала из темного нутра «Майбаха» появилась рука, небрежно отмахнувшаяся от предупредительно открытой дверцы и телохранителя, который попытался заслонить пассажира от толпы. Затем на бордовый ворс ковровой дорожки ступила нога в лакированном туфле. И только после этого, словно выдерживая театральную паузу, под свет сотен софитов шагнул Ландо Норрис.              В ту же секунду набережная Круазет взорвалась. Звук, донесшийся до крыши Оскара, был похож на рокот океанского шторма – дикий, первобытный рев фанатов, прорвавший даже плотные фильтры тактического наушника. Вспышки фотокамер слились в единую белую стену, стробоскопический ад, способный вызвать мигрень за пару секунд.              Но Оскар не моргал. Его правый глаз, прижатый к окуляру прицела, холодно фиксировал каждую деталь происходящего внизу. Оптика безупречно срезала блики, позволяя рассмотреть цель с пугающей ясностью, словно Норрис стоял не в восьмистах метрах, а на расстоянии вытянутой руки.              Ландо выглядел именно так, как и должен был выглядеть кумир миллионов, чьи гонорары превышали бюджеты небольших стран. На нем был смокинг глубокого, почти черного сапфирового оттенка, сшитый на заказ, но сидел он на актере с вызывающей, оскорбительной небрежностью. Воротник белоснежной шелковой рубашки был расстегнут на две пуговицы больше, чем позволял строгий каннский дресс-код, галстук-бабочка отсутствовал вовсе, а непослушные каштановые кудри казались растрепанными ветром, хотя Пиастри отлично знал, что над этой «случайной» укладкой час трудилась команда стилистов.              – Каков пижон, – фыркнул Алекс в эфире. Звук глотка кофе и стук клавиатуры на фоне выдавали его напряжение, скрытое за показной легкостью. – Только посмотри на него. Идет так, будто владеет этим городом. Да что там городом – всей Францией.              – Оценивай периметр, Албон, а не его гардероб, – ледяным тоном оборвал его Оскар, плавно ведя стволом винтовки вслед за мишенью.              Перекрестье прицела легло точно на левую сторону груди актера. Там, под дорогой тканью смокинга, билось сердце. Одно легкое нажатие, три миллиметра хода спускового крючка, и эта жизнь оборвется, превратившись в кровавое пятно на идеальном ковре и срочный выпуск мировых новостей.              Но Норрис не стоял на месте. И, что хуже всего, он не двигался по прямой.              Вместо того чтобы в окружении охраны быстро проследовать к широкой лестнице Дворца фестивалей – как предписывал протокол безопасности для VIP-гостей такого уровня, – Ландо внезапно резко свернул влево. Он направился прямо к ограждениям, за которыми бесновалась толпа.              Телохранители, массивные фигуры в строгих костюмах, дернулись следом, ломая строй. Их формация мгновенно рассыпалась. Один из охранников попытался мягко взять звезду за локоть, направляя к входу, но Ландо лишь широко улыбнулся, изящно вывернулся из захвата и погрозил секьюрити пальцем, словно непослушному ребенку.              – Сукин сын, – выдохнул Оскар сквозь стиснутые зубы.              Снайперу пришлось сместить позицию, чуть сдвинув локти по жесткому гравию крыши. Угол обстрела стремительно менялся. Теперь между ним и целью постоянно мелькали головы фотографов, тянущиеся руки фанатов с зажатыми в них смартфонами и широкие спины мечущейся охраны. Чистая линия огня исчезла, сменившись хаотичным калейдоскопом помех.              – Он ломает тайминг, – голос Алекса мгновенно потерял насмешливые нотки, став жестким и сухим. – Оскар, он вошел в «грязную» зону. Слишком много гражданских. Если промахнешься, зацепишь случайного зрителя.              – Я никогда не промахиваюсь, – ровно ответил Пиастри. Его палец по-прежнему мягко лежал на скобе, не касаясь спуска. Дыхание оставалось глубоким и размеренным. – Дай мне прогноз его траектории.              – Он непредсказуем. Протокол сорван. Охрана пытается оттеснить его от барьеров, но он буквально лезет в толпу. Тянет время, раздает автографы.              В прицеле Оскар видел каждое движение Норриса. Звезда кинематографа взял у какой-то визжащей девушки черный маркер и размашисто расписался на постере со своим же лицом. Затем он выпрямился, отбросил непослушную прядь со лба и послал воздушный поцелуй объективам ближайших камер.              Раздражение, холодное и колючее, начало медленно подниматься в груди снайпера. Оскар ненавидел непрофессионализм ни в каком его проявлении. Его собственная работа требовала абсолютной точности, дисциплины и тишины. Ландо же представлял собой концентрат хаоса, шума и дешевого позерства. Это была не просто мишень. Это было ходячее воплощение всего того поверхностного, фальшивого мира, который Пиастри презирал.              «Избалованный, нарциссичный идиот», – подумал Оскар, наблюдая, как Норрис принимает очередную эффектную позу перед фотографами.              Актер засунул одну руку в карман брюк, слегка склонил голову и улыбнулся. Эта улыбка, растиражированная на миллионах глянцевых обложек, считалась его фирменным знаком. Открытая, сияющая, полная мальчишеского обаяния и легкой дерзости. Толпа ответила на нее новым приступом массовой истерии.              Но здесь, на крыше, вооруженный многократным оптическим увеличением, Оскар видел правду.              Он умел читать язык тела лучше любого физиогномиста – это был вопрос профессионального выживания. И сейчас, препарируя лицо Ландо через призму прицела, Пиастри отчетливо видел фальшь. Улыбка Норриса была идеальной механической конструкцией. Губы растягивались в нужных пропорциях, обнажая ровные белые зубы, но мышцы вокруг глаз оставались неподвижными. В этой гримасе не было ни капли искренней радости. Взгляд актера, каре-зеленый и пронзительный, оставался абсолютно холодным, сканирующим, расчетливым.              На долю секунды, когда вспышка репортерской камеры ударила Норрису прямо в лицо, его улыбка дрогнула. Уголки губ поползли вниз, челюсть напряглась, а в глазах мелькнуло выражение глубокой, почти болезненной усталости и цинизма. Это микровыражение длилось не дольше мгновения, но от Оскара оно не укрылось. Затем маска снова захлопнулась, и лучезарная звезда экрана приветливо помахала журналистам.              – Что-то не так, – тихо произнес Пиастри, не отрывая взгляда от окуляра.              – О чем ты? – тут же отозвался Албон. – Ветер снова скачет?              – Нет. Я говорю о цели. Он ведет себя… неестественно. Даже для кинозвезды.              – Брось, Оскар, они все там с приветом, – отмахнулся координатор в эфире. – У них эго размером с Юпитер. Он просто упивается вниманием. У нас срывается окно выстрела. Из-за его передвижений тайминг меняется. Две минуты до того, как он поднимется по лестнице и зайдет в вестибюль. Там его перекроют бетонные колонны. Если не снимешь его до первой ступени, операцию придется свернуть.              – Я контролирую ситуацию.              – Ты контролируешь винтовку, а не эту толпу. Он движется рывками.              Алекс был прав. Ландо делал два шага вперед, затем резко останавливался, оборачивался на окрик фотографа, смеялся, снова делал шаг, наклонялся к фанату. Для снайпера это был ночной кошмар. Невозможно было высчитать математическую модель выстрела, когда переменные менялись каждую секунду. Упреждение превращалось в лотерею, а Оскар не играл в азартные игры.              Перекрестье скользило по красному ковру. Плечо охранника. Блик от объектива камеры. Взмах руки Ландо. Темные кудри. Снова плечо охраны.              Снайпер заставил себя абстрагироваться от раздражения. Гнев, даже такой холодный и контролируемый, сбивал пульс. Пиастри заблокировал все эмоции, превращаясь в механизм. Дыхание замедлилось до минимума. Вдох. Выдох. Пауза. Мир сжался до крошечной точки на груди ненавистно дергающегося актера.              – Охрана берет его в кольцо, – констатировал Алекс. Его голос напрягся, словно натянутая струна. – Начальник службы безопасности явно в бешенстве. Они физически оттесняют его от барьеров и ведут к ступеням.              Оскар видел это. Крупный лысый мужчина в гарнитуре наконец-то потерял терпение, жестко положил руку на спину Норриса и буквально толкнул его в сторону широкой лестницы Дворца. Ландо театрально закатил глаза, словно извиняясь перед фанатами за столь грубое обращение, и подчинился.              Он сделал первый шаг к ступеням.              – Траектория выравнивается, – голос Пиастри был тихим шелестом.              – Дистанция семьсот восемьдесят, – тут же отозвался координатор, читая данные со своих радаров. – Угол чистый. Охрана отстала на полшага. Окно открывается, Оскар.              Ландо шел по ковру. Теперь его походка изменилась. Пропала заигрывающая небрежность. Он двигался плавно, как хищник, внезапно почуявший опасность. Оскар поймал его фигуру в центр перекрестья. Ветер по-прежнему тянул слева, чуть трепля полы расстегнутого пиджака актера.              «Идеально», – подумал снайпер.              – Готовность, – скомандовал Алекс. – Семь секунд до слепой зоны. Шесть. Пять.              Оскар выбрал слабину спускового крючка. Металлическая деталь уперлась в подушечку указательного пальца, ожидая последнего микроскопического усилия. Затворная рама была готова выплюнуть смертоносный металл. В голове больше не было мыслей о фальшивых улыбках, раздражающем поведении или эгоизме голливудских звезд. Была только баллистика.              Актер поставил ногу на первую ступеньку знаменитой лестницы. Его тело на мгновение выровнялось, открывая грудную клетку. Идеальная мишень.              – Стреляй по готовности, – выдохнул Албон.              Оскар задержал дыхание. Сердце остановилось в промежутке между ударами. Палец начал свое финальное, неотвратимое движение.              Но в тот самый момент, за долю секунды до выстрела, Ландо Норрис замер.              Он остановился прямо посреди лестницы, проигнорировав толчок в спину от идущего следом охранника. Вся суета вокруг него – вспышки, крики, рев толпы – словно перестала существовать.              Актер медленно, грациозно повернулся. Но он смотрел не на фанатов, беснующихся за ограждениями, и не на фотографов, столпившихся у подножия лестницы.              Он задрал голову и посмотрел вверх.              Взгляд Ландо скользнул по фасаду отеля, пересек улицу и безошибочно ударил в точную, затененную точку на крыше старого здания, в семи кварталах от Дворца фестивалей.              В оптическом прицеле, дающем многократное увеличение, Оскар встретился с ним глазами. Каре-зеленая радужка Ландо, еще минуту назад казавшаяся мертвой и скучающей, теперь горела острым, насмешливым и пугающе осмысленным светом.              Пиастри замер, словно парализованный. Позвоночник прострелило ледяным холодом. Этого не могло быть.              Улыбка, та самая фальшивая гримаса, которую Оскар препарировал пару минут назад, исчезла без следа. Вместо нее на губах Ландо появилась совершенно другая ухмылка – хищная, вызывающая.              И затем, не сводя взгляда с оптики снайперской винтовки, мировая кинозвезда Ландо Норрис медленно, с издевательской четкостью, подмигнул.       Время утратило свою привычную текучесть, загустев, словно остывающий воск. В этот растянувшийся до бесконечности миг для Оскара перестали существовать каннская жара, тяжесть винтовки в руках и ровный статический гул в наушнике. Все его естество сжалось в одну звенящую точку абсолютного потрясения.              Подмигивание.              Короткое, издевательски четкое движение век. Оно было адресовано не абстрактной толпе, не назойливым папарацци и не охранникам. Оно было направлено строго по вектору оптической оси, преодолевая восемь сотен метров ночного воздуха, чтобы ударить снайпера прямо в сетчатку.              Законы физики, логики и здравого смысла с треском рухнули, похороненные под этой хищной ухмылкой на лице актера. Гражданский человек, ослепленный десятками вспышек, находящийся в эпицентре хаоса, физически не мог вычислить затененную позицию стрелка на крыше высотного здания. Не мог заглянуть в черное жерло объектива, укрытое антибликовой блендой.              И тем не менее, Ландо Норрис смотрел прямо на него. И он забавлялся.              – Пиастри, окно закрывается! – голос Алекса Албона разорвал тишину в наушнике, заставив Оскара болезненно вздрогнуть. Координатор, глядящий на свои мониторы с задержкой или с других ракурсов, не видел того, что разворачивалось в прицеле. Для него цель просто стояла на ступенях, представляя собой идеальную статичную мишень. – Выстрел, мать твою! У тебя три секунды, прежде чем он уйдет за колонны!              Мышечная память, вбитая годами жесточайших тренировок, закричала: «Жми!». Указательный палец Оскара инстинктивно дернулся, готовый выбрать последние миллиметры свободного хода курка. Это было бы так просто – одно микроскопическое усилие, хлопок вышибного заряда, и наглая ухмылка разлетится кровавыми брызгами по белому мрамору лестницы.              Но мозг, парализованный ледяным ужасом от осознания происходящего, послал экстренный сигнал отмены.              Оскар резко, словно обжегшись, отдернул палец от спусковой скобы и с силой зажмурился, отрываясь от окуляра. Его дыхание, до этого ровное и незаметное, сбилось, превратившись в хриплый, прерывистый вдох. Грудь тяжело вздымалась под кевларовым жилетом. Сердце, игнорируя всякий контроль, забилось о ребра в бешеном ритме тахикардии.              – Две секунды! Оскар, какого черта ты медлишь?!              – Отмена, – хрипло выдохнул Пиастри. Собственный голос показался ему чужим – надломленным и сухим.              – Что?! – рявкнул Албон, забыв о профессиональной сдержанности. На фоне раздался грохот падающего стула – видимо, Алекс вскочил со своего места в фургоне. – Какая отмена?! У тебя чистый угол, ветра нет! Стреляй, или Макс скормит нас обоих акулам!              Оскар снова прильнул к прицелу, в тайне надеясь, что ему померещилось. Что это был оптический обман, игра света и тени, паранойя, вызванная переутомлением.              Но Ландо по-прежнему стоял на ступенях. Только теперь он не смотрел вверх. Актер медленно, с грацией сытого леопарда, отвернулся от невидимого снайпера, поправил манжеты своего безупречного сапфирового смокинга и, как ни в чем не бывало, скрылся в ярко освещенном вестибюле Дворца фестивалей, растворившись за массивными колоннами. Цель ушла. Окно захлопнулось.              – У нас проблема, – произнес Оскар, сглатывая вязкую слюну. Холодный пот выступил на лбу, скатываясь по вискам под тактическую маску.              – Проблема – это не то слово, Пиастри! Это катастрофа! Ты только что слил контракт века! – истерично отозвался координатор.              – Заткнись и слушай, Алекс, – ледяной тон Оскара заставил собеседника осечься. Снайпер начал действовать. Инстинкт самосохранения, спавший до этого момента, взвыл сиреной. – Он блять знает, что я здесь.              Повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как в эфире часто и поверхностно дышит потрясенный Албон.              – Повтори, – наконец севшим голосом попросил он.              – Норрис. Он смотрел прямо на мою позицию. Он видел меня, Алекс. И он дал мне это понять. Это ловушка.              Аналитический ум Пиастри, оправившись от первого шока, заработал на предельных оборотах. Если мишень знала, где находится стрелок, значит, позиция была скомпрометирована.              «Он ждал меня», – эта мысль прошила сознание Оскара ледяной иглой.              А раз он ждал выстрела, значит, крыша может быть под прицелом контрснайперов. Либо к зданию уже стягивается штурмовая группа. Пиастри внезапно почувствовал себя голым и беззащитным, лежа на этом открытом пространстве. Тень от вентиляционной шахты больше не казалась надежным укрытием – она стала мышеловкой.              – Сворачиваемся. Экстренная эвакуация по протоколу «Омега», – скомандовал Оскар, его руки уже летали над винтовкой.              Никакой плавности. Только бешеная, выверенная до миллиметра скорость. Щелчок защелки магазина – тяжелый прямоугольник с патронами скользнул в подсумок на поясе. Рукоять затвора вверх и на себя – патронник пуст, нестреляная гильза отправлена в карман, чтобы не оставлять следов. Поворот фиксаторов, и массивная оптика отделилась от ствольной коробки, мгновенно скрывшись в жестком кофре.              – Омега? Ты уверен? – голос Алекса дрожал. Протокол «Омега» означал полный провал операции, уничтожение всех улик и переход на нелегальное положение даже от собственных союзников. – Макс...              – К черту Макса! – прорычал Оскар, убирая сошки. Он одним слитным движением сложил тяжелую винтовку и засунул ее в большой рюкзак за спиной. – Отрубай серверы в фургоне. Жги жесткие диски. Я не знаю, с кем мы связались, но это не просто голливудская звезда. Запускай вирус очистки и уходи с точки. Встречаемся в резервном квадрате через два часа.              — Понял. Удачи, Оскар.              Связь оборвалась, оставив в наушнике лишь сухое шипение статики. Пиастри вырвал гарнитуру из уха и бросил ее на гравий, с силой раздавив ботинком. Микросхемы хрустнули под тяжелой подошвой. Если его вели по радиочастоте, он только что оборвал поводок.              Снайпер поднялся на ноги, прижимаясь спиной к кирпичной кладке вентиляционной трубы. Он окинул взглядом панораму Канн. Город все так же сиял огнями, толпа у Дворца фестивалей продолжала бесноваться, не подозревая, что несколько минут назад на их глазах разыгралась смертельная шахматная партия. И Оскар в ней получил шах.              Двигаться нужно было быстро, но бесшумно. Пиастри перебежками, низко пригибаясь к самой кровле, двинулся к пожарной лестнице на обратной стороне здания, выходящей в темный глухой переулок. Он избегал освещенных участков, скользя в тенях, как призрак. Глаза непрерывно сканировали соседние крыши. Любой отблеск лунного света на стекле, любой нетипичный силуэт на фоне ночного неба мог стать для него последним, что он увидит в жизни.              Ночь была спокойна. Никто не стрелял ему в спину. Это пугало еще больше. Зачем выдавать себя, если не собираешься устранять угрозу? Зачем подмигивать киллеру? Это была игра. Жестокая, непонятная игра, правил которой Оскар не знал.              Он добрался до края крыши. Ржавые прутья пожарной лестницы казались ненадежными, но выбирать не приходилось. Пиастри перемахнул через парапет и начал быстрый спуск. Его перчатки скользили по холодному металлу. На уровне третьего этажа лестница заканчивалась – типичная мера против уличных воров. Оскар повис на руках, оценил расстояние до земли, сгруппировался и бесшумно спрыгнул.              Он оказался в «слепой кишке» между двумя глухими стенами. Далекий гул набережной сюда долетал лишь приглушенным эхом. Оскар стянул с головы тактическую маску, подставляя разгоряченное лицо прохладному ночному воздуху. Только сейчас он понял, насколько сильно дрожат его руки.              Пиастри оперся ладонями о шершавую стену и опустил голову, пытаясь выровнять дыхание. Вся его выстроенная, безупречная картина мира дала огромную трещину. Он был лучшим. Элитой. Невидимым призраком, несущим смерть. А сегодня какой-то кудрявый пижон в дорогом смокинге щелкнул его по носу, оставив в живых не из-за ошибки, а из банальной насмешки.              Перед мысленным взором Оскара снова и снова вспыхивал этот кадр. Глаза, смотрящие сквозь стекло, пространство и темноту. Уверенная, властная линия губ. И это чертово подмигивание. В нем не было страха. В нем был вызов.              «Ты покойник, Пиастри», – мрачно подумал Оскар, отрываясь от стены.              Если Синдикат узнает, что он отменил подтвержденный выстрел из-за «взгляда» – Макс Ферстаппен лично пустит ему пулю в лоб. Босс не терпел сантиментов и паранойи. Ему нужен был труп на красной дорожке.              Оскар быстрым шагом направился к выходу из переулка, на ходу снимая верхний слой тактического жилета и выворачивая куртку наизнанку, превращаясь из боевика в неприметного туриста с темной ветровкой и большим рюкзаком. В двух кварталах отсюда, на подземном паркинге, его ждал неприметный арендованный седан со сменными номерами.              Ему нужно было исчезнуть. Залечь на дно. Встретиться с Алексом и попытаться собрать информацию. Узнать, кто на самом деле скрывается за белоснежной голливудской улыбкой Ландо Норриса.              Но выходя из темного переулка на освещенную улицу, Оскар поймал себя на одной пугающей мысли. Злость, страх перед Максом, уязвленное профессиональное эго – всё это отступило на второй план. В глубине души, под слоями ледяного контроля, разгоралось нечто совершенно иное, чуждое ему.              Одержимость.              Он больше не был просто исполнителем. Цель бросила ему вызов, превратив рутинный заказ в личную дуэль. И Оскар Пиастри был не из тех, кто отступает без боя.              Он найдет Ландо Норриса. Заглянет ему в глаза без оптического прицела. И тогда они посмотрят, кто кому подмигнет напоследок.