Это было во сне...

      Кюхён не знает, сколько сидит на полу.       Может быть, минуту.       Может быть, десять.       А может, прошло уже полчаса.       В какой-то момент время просто перестаёт существовать. Оно рассыпается на отдельные вдохи, на глухое гудение холодильника, на далёкий шум машин за окном, который то становится отчётливее, то снова растворяется где-то за стенами квартиры, и на одну-единственную мысль, возвращающуюся снова и снова, сколько бы он ни пытался от неё отвернуться.       Хичоль ушёл.       Не потому, что было поздно.       Не потому, что устал.       Не потому, что завтра нужно рано вставать.       Он ушёл именно сейчас.       После этого.       Эти два слова неожиданно оказываются страшнее всего остального. Они будто перечёркивают всю ночь, отделяя её от всего, что было раньше.       До этого. После этого.       Кюхён медленно проводит ладонями по лицу, задерживая их на глазах чуть дольше, чем нужно, словно надеется, что если достаточно сильно нажать, удастся стереть последние полчаса вместе с ощущением чужого дыхания на своей коже, с памятью о собственных руках, о собственных словах.       Ничего не исчезает.       Наоборот.       Стоит закрыть глаза — и память становится почти жестокой.       Он снова чувствует тепло чужих губ.       Снова ощущает ладони Хичоля на своей талии.       Снова слышит собственный голос, тихий, сонный, абсолютно счастливый.       "Такой хороший сон..."       Желудок болезненно сводит.       Он резко сгибается вперёд, почти складываясь пополам, упирается лбом в колени и сжимает пальцы на собственных волосах так сильно, что начинает тянуть кожу головы.       — Господи...       Получается едва слышно.       Не просьба.       Не молитва.       Просто слово, которому некуда больше деться.       Он остаётся так ещё какое-то время, пока среди хаотично мечущихся мыслей внезапно не вспыхивает одна — настолько простая, что становится почти спасительной.       Телефон.       Конечно.       Он ведь может написать.       Объяснить.       Извиниться.       Сказать хоть что-нибудь, пока ещё не поздно.       Мысль цепляет его настолько резко, что он почти вскакивает с пола. Ноги не слушаются с первого раза, и ему приходится опереться ладонью о стену, прежде чем он всё-таки заставляет себя дойти до спальни.       Телефон лежит на прикроватной тумбочке именно там, где он всегда его оставляет. Будто за последний час в его собственном мире вообще ничего не произошло.       Экран загорается.       Палец почти автоматически открывает переписку с Хичолем.       Последнее сообщение. Фотография какого-то нелепого ценника в супермаркете. Под ней дурацкая подпись.       Кажется, они потом ещё минут пятнадцать при встрече спорили, можно ли вообще продавать что-то с таким названием.       Кюхён смотрит на эту переписку неожиданно долго.       Настолько долго, что экран снова успевает погаснуть.       Приходится разблокировать его ещё раз.       Он нажимает на строку ввода.       Пишет:

Прости.

      Несколько секунд смотрит на слово.       Потом медленно стирает каждую букву.       Пишет снова.

Я был пьян.

      И почти сразу чувствует, как внутри поднимается отвращение к себе.       Нет.       Нет.       Нет.       Это всё выглядит так, будто он пытается найти себе оправдание. Будто виноват алкоголь. Будто не он сам несколько минут назад держался за Хичоля так, словно боялся отпустить. Потому что правда боялся.       Он быстро стирает и это.       Курсор начинает размеренно мигать на пустой строке. Кюхён смотрит на него, почти не моргая.       Минута.       Другая.       И вдруг понимает вещь, от которой внутри становится окончательно пусто. Таких слов просто не существует. Не существует сообщения, после которого всё снова станет прежним.       Даже если Хичоль ответит.       Даже если напишет, что не сердится.       Даже если завтра они каким-то чудом увидятся.       Это уже никогда не будет тем, что было вчера утром. Потому что теперь между ними всегда будет стоять эта ночь.       Он медленно кладёт телефон обратно на тумбочку и почти без сил опускается на кровать. По привычке — на край. И только потом понимает, что сел именно туда, где совсем недавно лежал Хичоль.       Подушка немного смята.       Совсем немного. Но этого оказывается достаточно.       Кюхён машинально касается её кончиками пальцев. Ткань давно остыла. И всё равно в следующую секунду ему кажется, что он чувствует знакомый запах.       От этого становится так плохо, что он мгновенно вскакивает.       Сердце начинает колотиться где-то в горле.       — Чёрт...       Он хватает подушку обеими руками и почти со злостью швыряет её через всю комнату. Та глухо ударяется о стену, падает на пол. Остаётся лежать.       Тишина возвращается сразу же. Такая же тяжёлая, такая же неподвижная. Как будто квартира даже не заметила этой вспышки.       Кюхён медленно садится обратно.       Пальцы сами тянутся к губам. Едва касаются их, и он тут же резко отдёргивает руку. Настолько быстро, будто прикоснулся к раскалённому металлу.       Перед глазами неожиданно возникает лицо Хичоля.       Не тогда, когда тот целовал его.       Не тогда, когда прижимал к себе.       Совсем другой момент.       Тот, когда он тихо сказал:       — Кюхён... Ты не спишь.       Именно этот взгляд теперь причиняет боль сильнее всего. Не потому, что в нём была злость. Её как раз не было. В нём было отчаянное желание остановить всё до того, как станет слишком поздно.       Хичоль пытался его разбудить.       Несколько раз.       Пытался вернуть его обратно в реальность.       А он продолжал тянуться к нему снова и снова, совершенно не понимая, что происходит на самом деле.       Кюхён медленно закрывает лицо ладонями. Теперь становится понятно, почему Хичоль ничего не сказал перед уходом. Не потому, что ему было нечего сказать. А потому, что после такой ночи любые слова неизбежно прозвучали бы неправильно.       И это оказывается самым страшным.       Не крик.       Не пощёчина.       Не скандал.       Не обвинения.       А молчание человека, который всю их дружбу каким-то невероятным образом умудрялся находить слова почти для любой ситуации.       И если даже Хичоль не смог ничего сказать...       Значит, возможно, действительно уже нечего.