Это было во сне...

      — Знаешь, в чём твоя проблема? — говорит Кюхён, расплёскивая половину своей пинты на стойку, когда размахивает рукой в сторону Хичоля. Бармен тяжело вздыхает и тут же вытирает разлившееся тряпкой. — Твоя проблема в том, что ты никогда не позволяешь себе чего-то хотеть.       Хичоль фыркает, лениво прокручивая в пальцах свой полупустой бокал.       — Ты пьян, Кюхён.       Смех Кюхёна поднимается, как пена у только что налитого пива — свободный, не сдержанный, такой, от которого у него дрожат плечи. Он наваливается на стойку, тяжело опираясь локтем, который соскальзывает с гладкого дерева, прежде чем он успевает его поймать.       — Не-не, подожди, послушай, — настаивает он, слова слегка плывут, и это заставляет Хичоля приподнять бровь. — Ты как… как эти чёртовы белки. Ну знаешь, такие? Всё время носятся, ни секунды не сидят на месте, даже орех толком съесть не могут, который сами же схватили.       Хичоль усмехается, наблюдая, как Кюхён снова тянется к своему бокалу и едва его не роняет.       — Кюхённи, белки не пьют.       Он перехватывает его запястье прежде, чем бокал снова наклоняется, и аккуратно удерживает его, качая головой с лёгкой, почти веселой досадой.       — Ладно, — говорит он, забирая у него бокал и отставляя в сторону. — Думаю, на сегодня с тебя хватит.       Кюхён смотрит на него — медленно, тяжёлыми, полузакрытыми глазами — а потом расплывается в широкой улыбке, будто это самая смешная вещь, которую Хичоль когда-либо говорил. Его смех тёплый, заразительный, и Хичоль ловит себя на том, что тоже улыбается, даже когда подзывает бармена, чтобы закрыть счёт.       Снаружи ночной воздух накрывает их, как влажное полотенце — густой, пахнущий мокрым асфальтом и далёкой жареной едой. Кюхён пошатывается, закидывая руку на плечи Хичолю, как слишком свободно повешенный шарф.       — Я нор-мааальный, — тянет он, слова слипаются, пока его уводит в сторону.       Хичоль крепче перехватывает его, подстраивая шаг, чтобы удержать его вес.       — Да-да, конечно, — хмыкает он с лёгкой насмешкой.       Кюхён хихикает ему в шею, дыхание горячее, с запахом пива.       Хичоль наполовину ведёт, наполовину тащит его вверх по трём лестничным пролётам; каждый шаг сопровождается приглушённым смехом Кюхёна и редкой икотой.       Подъезд тихий и чистый, свет ровный и мягкий, без резких бликов, и шаги глухо отдаются по ступеням. Кюхён с трудом вынимает ключи из кармана и безуспешно пытается попасть в замочную скважину.       — Ты катастрофа, — беззлобно бормочет Хичоль, отбирая у него ключи и открывая дверь, но улыбается, когда Кюхён тяжело обвисает на нём с довольным выдохом, уткнувшись лбом ему в плечо.       Внутри квартира Кюхёна встречает их привычным беспорядком — на журнальном столике разбросаны ноты и распечатки, у кухонной зоны валяется один кроссовок, в воздухе держится едва уловимый запах его парфюма, смешанный с теплом помещения.       Хичоль ведёт его дальше, в сторону спальни, уверенно направляя, чтобы тот не задел углы, и как только они добираются до кровати, Кюхён с глухим стоном падает лицом в матрас, даже не пытаясь удержаться.       — Завтра ты пожалеешь, что так напился, — говорит Хичоль, стягивая с него обувь.       Кюхён что-то бормочет в покрывало, слова расплываются и теряются, и он уже наполовину отключается.       Хичоль тихо выдыхает, проводя рукой по усталым глазам, и небрежно отбрасывает кроссовки Кюхёна в сторону. Когда он выпрямляется, комната на секунду плывёт, напоминая, сколько он сам выпил.       — Чёрт… — бормочет он себе под нос, слегка покачнувшись и на мгновение застыв, будто прикидывает, насколько реально сейчас добраться до своей квартиры.       Мысль о дороге — ночная прохлада, тряска в такси, от которой станет мутить ещё сильнее — неприятно тянет внутри.       Кюхён тихо выдыхает во сне, глухо и тяжело, одна рука безвольно соскальзывает с края кровати. Простыни уже сбились вокруг его ног, футболка задралась, открывая узкую полоску кожи над поясом.       Хичоль закрывает глаза.       Потом переводит взгляд на широкую кровать.       Они и раньше делили пространство — засыпали на диванах после вечеринок, засыпали друг на друге во время просмотра фильмов, не думая об этом.       Но сейчас это ощущается иначе.       Может быть, из-за того, как у Кюхёна сбивается дыхание во сне.       Или из-за того, как его пальцы едва заметно двигаются по простыне, будто он тянется к чему-то, чего сам не осознаёт.       Хичоль опускается на край кровати, матрас мягко прогибается под его весом, и он с усилием стаскивает с себя обувь, отбрасывая её куда-то в сторону. Алкоголь приятно шумит в крови, сглаживая мысли, делая их медленнее и мягче.       — Всего на пару минут… — бормочет он почти неслышно, будто оправдываясь перед самим собой, и откидывается на спину поверх покрывала, оставляя между собой и Кюхёном приличное расстояние.       Комната лениво покачивается, когда он смотрит в потолок. Сквозь жалюзи пробивается приглушённый свет улицы, рисуя на стенах размытые полосы.       Он слышит дыхание Кюхёна — ровное, тёплое, с редкими тихими выдохами. Слышит, как шуршит ткань, когда тот слегка двигается во сне.       Где-то на границе между бодрствованием и сном Хичоль чувствует, как матрас снова чуть уходит вниз.       Тёплый вес прижимается к его боку.       Он моргает, медленно открывая глаза.       Кюхён придвигается ближе, разворачиваясь к нему, закидывает руку поперёк груди, почти неосознанно. Лицо утыкается в его плечо, дыхание тёплое, неровное, касается ключицы.       На секунду Хичоль замирает — пульс чуть сбивается, становится резче.       Но Кюхён тихо выдыхает, почти довольно, и его пальцы едва заметно сжимаются на ткани чужой футболки.       Спит, — понимает Хичоль.       Он даже не осознаёт, что делает.       Хичоль медленно выдыхает, стараясь унять собственный пульс. Вес Кюхёна рядом ощущается слишком отчётливо — тёплый, реальный, слишком близкий, но в этой приглушённой тишине странно успокаивающий.       Он чувствует, как грудь Кюхёна поднимается и опускается, едва касаясь его рёбер, как пальцы неосознанно сжимаются на ткани его футболки, будто цепляясь, чтобы не потерять опору.       Надо отодвинуться, — мелькает мысль, и она ложится поверх остаточного алкоголя, который всё ещё мягко гудит в крови.       Шевелиться совсем не хочется.       Он обещает себе, что отодвинется. Обязательно.       Через минуту.       Кюхён снова двигается, ближе, и кончик его носа задевает ямку у основания шеи. Срывается тихий, неразборчивый звук, почти вздох, губы чуть приоткрываются, касаясь кожи.       Дыхание Хичоля сбивается.       Он уже видел Кюхёна таким — растрёпанным после сна, беззащитным, — но не так близко. И никогда — с ощущением, как колено Кюхёна скользит по его бедру, будто это само собой разумеется.       Он замирает, когда губы Кюхёна снова едва касаются его шеи — мягко, неуверенно, так, будто он трогает что-то хрупкое.       Пальцы сжимаются сильнее, тянут ближе, словно Кюхён боится, что он исчезнет.       — Мм… — тихо выдыхает Кюхён, почти удовлетворённо, и горячее дыхание скользит по коже.       Ему снится кто-то другой, — понимает Хичоль, но его пульс всё равно сбивается ещё сильнее.       Нужно взять себя в руки и отстраниться.       Он отстранится.       Сейчас.       Ещё секунду.       Но затем Кюхён находит его губы — медленно, неловко, так целуют только во сне, когда уверены, что ничего из этого не настоящее.       Хичоль замирает.       Руки повисают в воздухе над его спиной, неловко, будто он сам не может решить, что делать — притянуть ближе или всё-таки отстранить.       Кюхён тихо выдыхает ему в губы, звук выходит почти довольный, и его бёдра медленно подаются вперёд.       Тепло оказывается везде.       Его бедро оказывается между ног Хичоля, грудь прижимается к его рёбрам, пальцы уже путаются в его волосах, будто Кюхён ощупывает, запоминает, убеждается, что он здесь.       Дыхание Хичоля сбивается прямо в этот поцелуй — слишком тепло, слишком мягко, слишком…       И на одно короткое мгновение он позволяет себе не сопротивляться.       Поцелуй остаётся сонным, несобранным, Кюхён движется с той странной уверенностью, которая бывает только во сне, и пальцы в его волосах сжимаются крепче, будто он боится проснуться.       Алкоголь в крови делает всё тягучим, замедленным, как будто время вокруг них густеет.       Он думает, что это не по-настоящему, — напоминает себе Хичоль.       И всё же его предательские руки наконец опускаются, находят чужую талию, пальцы скользят к полоске кожи, открывшейся между футболкой и поясом.       Кюхён тихо выдыхает в поцелуй, прижимаясь ещё ближе, его колено с настойчивой, сонной уверенностью проталкивается между бёдрами Хичоля, так что у того резко сводит живот.       Слишком легко позволить пальцам вцепиться в ткань его футболки.       Слишком легко чуть повернуть голову, углубляя поцелуй.       Слишком легко — хотя бы на секунду — сделать вид, что между ними вообще может быть что-то подобное.       Кончик языка Кюхёна касается его нижней губы — осторожно, почти нерешительно — и эта мягкость ломает остатки сопротивления.       Хватка Хичоля на его талии непроизвольно усиливается, когда поцелуй становится глубже, и тепло между ними вспыхивает резко, как искра.       Кюхён издаёт глухой, почти отчаянный стон ему в губы, бёдра снова подаются вперёд, и это отдаётся резким толчком в и без того затуманенных мыслях Хичоля.       Граница между нельзя и можно расплывается.       Руки Кюхёна оказываются везде — пальцы впиваются в плечи, скользят по груди, словно он пытается запомнить его на ощупь, прежде чем всё исчезнет вместе со сном.       И вдруг — зубы цепляют нижнюю губу Хичоля, резко, неожиданно.       Это странным образом отрезвляет.       И он понимает, что всё это — слишком.       Слишком для шутки, слишком для сна, слишком для того, о чём они никогда даже не говорили вслух.       Друзья не целуются во сне.       Так не бывает между ними.              Бедро Кюхёна сильнее вжимается между его ног, трение нарастает медленно, мучительно, и бёдра Хичоля дёргаются сами по себе.       С его губ срывается тихий стон — и сразу же тонет в чужом поцелуе.       Пальцы Хичоля врезаются в бёдра Кюхёна, когда их тела сходятся — слишком горячо, слишком быстро, и алкоголь в крови только усиливает каждое прикосновение, делая его ярче, острее.       Кюхён задыхается ему в губы, руки торопливо цепляются за его футболку, будто он пытается стянуть её, не разрывая поцелуй.       Поцелуй становится рваным, неаккуратным — зубы, сбившееся дыхание, и колено Кюхёна поднимается выше между его бёдрами с такой отчаянной настойчивостью, что у Хичоля мутнеет в глазах.       Где-то на краю сознания остаётся холодная, рациональная мысль: это неправильно. Кюхён не проснулся, его здесь нет — не по-настоящему.       Но когда Кюхён стонет — глухо, сорванно — и его бёдра снова подаются вперёд, эта мысль просто рассыпается.       Хичоль переворачивает их почти не задумываясь, прижимает Кюхёна к матрасу своим весом и заглушает его удивлённый звук новым поцелуем.       Покрывало сильнее сбивается под ними, Кюхён обхватывает его талию ногами так, будто делал это уже сотни раз.       Кюхён выгибается под ним с приглушённым стоном, пальцы скользят по спине Хичоля, цепляясь за ткань, словно он пытается добраться до кожи.       Комната наполняется их дыханием — сбитым, неровным, таким громким, что оно заглушает даже далёкий шум города за окном.       Губы Хичоля скользят ниже, к его шее, он чувствует на коже соль и лёгкую горчинку пива, которая ещё не успела исчезнуть.       Кюхён резко вдыхает, запрокидывая голову, открывая пульс, который заметно бьётся под кожей.       — Боже… Хичоль, — бормочет Кюхён, слова расплываются от сна и желания, и его бёдра сами подаются вверх.       Хичоль замирает.       Всего на мгновение, но этого оказывается достаточно.       До этой секунды всё было проще. Не правильно, не нормально, не безопасно — но проще.       Кюхён спал. Кюхён видел сон. Кюхён тянулся не к нему, а к кому-то, кого видел в своих фантазиях, а Хичоль просто оказался рядом и позволил ситуации зайти слишком далеко.       Удобная позиция. Очень удобная. Она позволяла не задумываться о том, что происходит на самом деле.       Но сейчас Кюхён произносит его имя.       Не случайно.       Не оговорившись.       Так естественно, будто именно его и ожидал увидеть.       У Хичоля неприятно холодеет внутри. Пульс вдруг начинает стучать где-то в висках.       Потому что это уже не безликий сон, не фантазия про неизвестного человека, не ошибка. Кюхён зовёт именно его. Кюхён думает, что целует именно его.       Он смотрит на раскрасневшееся лицо под собой, на приоткрытые губы, на дрожащие ресницы, и впервые за весь вечер по-настоящему чувствует, как трезвеет.       Не до конца.       Ровно настолько, чтобы понять: происходящее стало намного сложнее, чем ему хотелось верить ещё минуту назад.       А Кюхён тем временем снова подаётся к нему, будто ничего не произошло, будто только что не перевернул весь его мир одной короткой фразой. Его руки находят волосы Хичоля, тянут — не сильно, но достаточно, чтобы снова сбить дыхание.       Когда зубы скользят по ключице Кюхёна, с его губ срывается ещё один стон — уже громче — и Хичоль на секунду замирает, потому что Кюхён не должен так звучать — не при нём, а он не должен был вообще когда-нибудь услышать как он звучит в такие моменты — но затем ноги Кюхёна сильнее сжимаются вокруг него, притягивая ближе, и эта мысль просто исчезает.       Хичоль отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть его лицо.       Глаза приоткрыты, но взгляд всё ещё тяжёлый, затянутый сном. Прядь волос прилипла ко лбу от пота, и Хичоль смахивает её большим пальцем прежде, чем успевает подумать.       Кюхён почти сразу тянется в это прикосновение с тихим выдохом, ресницы дрожат.       — Такой хороший сон, — бормочет он глухо, голос вязкий, сонный, пальцы снова сжимаются в волосах Хичоля. — Лучше, чем остальные.       Слова пробивают туман в голове Хичоля, как ведро ледяной воды.       Остальные.       Сколько раз Кюхён уже видел это во сне?       Как давно он...       Живот неприятно сводит.       Нужно остановиться.       Он обязан остановиться.       Но Кюхён снова двигается навстречу, бёдра подаются вверх, и трение отзывается жаром где-то глубоко, сбивая мысль на полуслове.       Пальцы Хичоля замирают на его коже, дыхание становится слишком быстрым.       — Кюхён… — говорит он хрипло. — Проснись.       Кюхён моргает, глядя на него снизу вверх — медленно, расфокусированно, зрачки расширены в полумраке. На секунду он просто смотрит, губы приоткрыты — а потом его лицо ломается.       — Нет… — бормочет он, сильнее вцепляясь в футболку Хичоля. — Нет, нет, не уходи. Только не сейчас.       Голос срывается, в нём есть что-то уязвимое, такое, от чего у Хичоля болезненно сжимается что-то внутри.       — Просто… побудь со мной ещё немного.       Пульс глухо бьётся в рёбрах, пальцы замирают на его бёдрах, так и не двинувшись дальше.       Его просьба повисает между ними — хрупкая, как тусклый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь жалюзи.       В комнате пахнет возбуждением, пивом и лёгким, знакомым запахом его шампуня — слишком реальным, слишком настоящим для сна.       Хичоль тяжело сглатывает.       — Кюхён… — снова пытается он, голос ниже, шероховатый. — Ты не...       Рука Кюхёна скользит вверх по его груди, губы находят ямку у основания горла.       — Тсс… — тихо шепчет он, большим пальцем мягко нажимая на нижнюю губу Хичоля.       Глаза полузакрыты, затянуты сном и чем-то опасно похожим на желание.       — Ты всегда слишком много болтаешь во сне.       Хичоль смотрит на него несколько долгих секунд.       Кюхён выглядит настолько спокойным и уверенным, будто происходящее действительно существует только в его голове.       Будто Хичоль здесь — привычная часть этого сна, а не человек, который сейчас пытается понять, какого чёрта между ними происходит.              Вес Кюхёна под ним — тёплый, податливый — кружит голову.       Но то, как он на него смотрит — будто на что-то мимолётное, на то, что нужно успеть почувствовать, пока сон не закончился — царапает изнутри.       Хичоль резко перехватывает его запястье, отводя руку в сторону сильнее, чем собирался.       — Кюхён, — повторяет он уже жёстче. — Посмотри на меня.       Кюхён моргает — медленно, сонно, ресницы отбрасывают тени на щёки. Его бёдра беспокойно двигаются под Хичолем, трение срывает с губ тихий, раздражённый звук.       — Ты в этот раз как настоящий… — бормочет он, пальцы сжимаются в хватке Хичоля, будто он проверяет границы сна.       Другая рука скользит выше по его руке, кончиками пальцев проводя по напряжённой линии бицепса с такой осторожностью, что по коже пробегает холодок.       — Обычно ты… исчезаешь, если я слишком сильно тебя трогаю.       Хватка Хичоля на его запястье усиливается сама собой, пульс бьётся так громко, что кажется, Кюхён должен его слышать.       — Кюхён, — повторяет он, голос срывается. — Ты не спишь.       Кюхён под ним замирает, дыхание сбивается.       На долгую секунду остаётся только шорох покрывала и слабое движение его пальцев на руке Хичоля.       А потом — мучительно медленно — выражение его лица меняется.       Сначала — растерянность.       Потом — осознание.       И затем — накатывающий ужас, когда взгляд становится резче, яснее.       Он сглатывает.       — О… — выдыхает он тихо, хрупко. — О, чёрт.       Рука Кюхёна дёргается назад, будто он обжёгся, и всё его тело резко замирает под Хичолем.       Эта внезапная неподвижность оказывается хуже, чем жар до этого — хуже, чем то, как ещё секунду назад его бёдра двигались навстречу.       Хичоль буквально видит тот момент, когда реальность накрывает его.       Как сужаются зрачки.       Как дёргается горло, когда он тяжело сглатывает.       — Господи… Только не это... — выдыхает Кюхён, голос ломается на последнем звуке.       Пальцы с силой впиваются в простыню, побелев от напряжения.       — Я… я думал…       Хичоль откатывается от него раньше, чем Кюхён успевает договорить, пружины матраса жалобно скрипят от резкой смены веса.       Пульс грохочет в ушах так громко, что заглушает шум ночного города за окном.       Расстояние между ними внезапно становится огромным — натянутым, тяжёлым, наполненным чем-то, чему даже названия не подобрать.       — Да, — бормочет Хичоль, проводя рукой по лицу. — Я понял.       Кюхён резко поднимается, запутываясь в простынях, которые обвиваются вокруг ног, как будто выдают его с головой.       Грудь ходит слишком быстро, дыхание сбивается, пальцы дрожат, когда он вцепляется в край матраса.       Комната пропитана ароматом шампуня, пива, свежего постельного белья и чем-то ещё — густым, напряжённым, таким, о чём ни один из них не рискнёт сказать вслух.       — Чёрт… — выдыхает Кюхён снова, голос сорванный.       Он проводит рукой по волосам резким, рваным движением, будто тело не поспевает за тем, что уже ясно в глазах.       — Хён, я...