Это было во сне...

      — Хён, я...       Слова застревают где-то между лёгкими и горлом, и почти сразу становится ясно, что продолжения не будет. Не потому, что Кюхён не хочет ничего объяснять, а потому, что объяснять нечего.       Не существует такой фразы, которая могла бы исправить произошедшее, не существует такого оправдания, которое не сделало бы ещё хуже.       Он открывает рот снова, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но в голове шумит алкоголь, сердце колотится так сильно, что отдаётся в висках, и единственное, что приходит на ум, кажется настолько жалким, что он даже не позволяет себе произнести это вслух.       Тишина, повисшая между ними, быстро становится невыносимой. Она словно заполняет собой комнату, растекается по полу, оседает на плечах тяжёлым грузом.       Хичоль сидит на другом конце кровати, опираясь локтями на колени, и смотрит куда-то вниз, не поднимая глаз. Не на него.       И именно это оказывается самым страшным.       Если бы Хичоль разозлился, если бы начал кричать, если бы вскочил и потребовал объяснений или хотя бы посмотрел ему в лицо, с этим ещё можно было бы что-то сделать. На злость можно ответить. На обвинения можно возразить. Даже на презрение можно отреагировать.       Но Хичоль не делает ничего, и от этого внутри медленно разрастается паника.       Кюхён поднимается слишком резко, и комната тут же опасно накреняется перед глазами. Алкоголь напоминает о себе тяжёлым ударом по затылку, желудок неприятно скручивает, поэтому приходится вцепиться в край шкафа, пережидая приступ дурноты.       — Кюхён...       Голос Хичоля звучит хрипло и устало.       — Не надо.       Ответ вырывается раньше, чем он успевает подумать. Жёстче, чем он собирался. Почти грубо. Совсем не так, как он привык разговаривать с Хичолем.       Словно это произнёс кто-то другой.       Кто-то, кто не лежал несколько минут назад под этим человеком, не целовал его и не называл происходящее хорошим сном.       Кюхён отворачивается. Потому что смотреть сейчас невозможно ни на самого Хичоля, ни на смятые простыни, ни даже на собственные руки.       Стоит только вспомнить последние несколько минут, как к горлу снова подкатывает тошнота от осознания, что выдал себя с головой.       Господи.       Он же действительно это сделал.       Целовал его.       Прижимался к нему.       Тянулся к нему так, словно имел на это право.       Словно между ними существовало что-то кроме дружбы.       Будто все те чувства, которые столько времени удавалось держать под замком, решили выбраться наружу именно сегодня, именно сейчас и именно перед человеком, которому о них никогда не следовало узнавать.       — Не надо сейчас ничего говорить, ладно?       Собственный голос кажется чужим.       Он делает шаг к двери, потом ещё один, стараясь не думать о том, что остаётся за спиной. Кажется, если задержаться в этой комнате хотя бы на минуту дольше, воздух просто перестанет попадать в лёгкие.       За спиной тихо скрипит матрас.       Хичоль тоже поднялся.       От одного этого звука внутри всё болезненно обрывается. Кюхён на мгновение зажмуривается.       Только не подходи.       Пожалуйста.       Потому что если Хичоль сейчас коснётся его — возьмёт за локоть, положит руку на плечо или просто попытается остановить, — он окончательно развалится на части прямо здесь.       Поэтому из спальни он выходит почти бегом, по дороге больно врезаясь бедром в дверной косяк. Боль проходит где-то на краю сознания, не задерживаясь дольше секунды.       На кухне темно. Лишь приглушённый оранжевый свет фонарей просачивается через окно и ложится на столешницу длинными размытыми полосами.       Кюхён упирается ладонями в край кухонного островка так сильно, что суставы почти сразу белеют от напряжения. Холодный камень впивается в кожу и почему-то становится единственным, что ощущается по-настоящему реальным.       Надо дышать.       Просто дышать.       Вдох.       Выдох.       Ещё раз.       И ещё.       Он пытается дышать глубже, медленнее, но это не помогает. Сердце всё равно колотится как сумасшедшее, а паника никуда не исчезает, оставаясь внутри тяжёлым липким комком стыда.       Из коридора доносятся шаги. Не рядом. Не настолько близко, чтобы Хичоль действительно шёл к нему. И спустя несколько секунд становится ясно, что он вообще не собирается продолжать разговор.       После этого наступает тишина.       Странно, но именно она приносит первое подобие облегчения.       Совсем небольшое.       Ровно настолько, чтобы снова сделать вдох.       Кюхён опускает голову и неожиданно смеётся — коротко, хрипло, без малейшего намёка на веселье.       — Потрясающе, — выдыхает он. — Просто взял и уничтожил свою жизнь за один вечер.       Ладони закрывают лицо. Щёки горят. Перед глазами вспыхивают обрывки последних минут: вкус чужих губ, тяжесть тела сверху, пальцы в волосах Хичоля, его имя на собственных губах, тихое «не уходи», «такой хороший сон»...       Боже.       Боже.       Боже.       Столько лет прятать это от всех, а потом вывалить наружу за одну пьяную ночь, да ещё самым унизительным способом из всех возможных.       Если бы сейчас кто-нибудь предложил ему машину времени, он без раздумий отдал бы за неё квартиру, машину и остатки собственного достоинства.       Лишь бы вернуться на несколько часов назад.       Он бы вообще не пошёл в чёртов бар.       Или остановился бы после второго бокала.       Или вызвал бы такси.       Или вообще придумал бы любую причину, чтобы не оставаться с Хичолем наедине.       Любую.       Просто поехал бы домой один и никогда бы не узнал, насколько катастрофически может закончиться одна-единственная ошибка.       Потому что теперь уже поздно.       Что бы он ни сказал, как бы ни пытался всё объяснить, назад это не засунуть.       Хичоль знает.       Эта мысль только начинает оформляться в голове, когда из прихожей доносится тихий звук открывающейся двери.       Настолько тихий, что сначала Кюхён даже не уверен, что ему не показалось, и он действительно его услышал.       Он замирает, вслушиваясь в оглушительную тишину квартиры, а спустя несколько секунд раздаётся негромкий щелчок замка.       И всё.       Ничего больше.       Ни шагов.       Ни голоса.       Ни шороха одежды.       Только ровное гудение холодильника и далёкий шум ночного города за окном.       Только пустота.       Несколько секунд Кюхён просто стоит, глядя перед собой. Потом медленно выпрямляется. В груди появляется неприятное ощущение, похожее на падение.       Нет.       Нет, Хичоль не мог просто уйти.       Но тело уже движется само, ещё до того, как разум успевает догнать происходящее.       Он выходит в прихожую почти автоматически, не замечая ни холодного пола под ногами, ни того, что всё ещё держится за край футболки так, словно она душит его. И почти сразу понимает всё по пустому коврику у двери, по пустой вешалке и по отсутствию любой вещи, которая могла бы говорить о чужом присутствии.       Хичоля здесь больше нет.       Только его собственные ключи лежат на тумбочке, а входная дверь остаётся закрытой и неподвижной.       Кюхён смотрит на неё долго. Настолько долго, что счёт времени окончательно теряется.       Какая-то часть его всё ещё ждёт, что замок снова щёлкнет, дверь откроется и Хичоль вернётся обратно, потому что забыл телефон. Потому что передумал. Потому что решил всё-таки что-нибудь сказать.       Не может же всё закончиться вот так...       Но ничего не происходит.       И тогда ноги наконец подводят.       Кюхён медленно сползает по стене на холодный пол, обхватывает голову руками и сидит неподвижно, пока тишина квартиры давит со всех сторон.       Именно в этот момент до него по-настоящему доходит простая вещь.       Хичоль ушёл.       Не в другую комнату.       Не на балкон.       Не за водой.       Он просто взял и ушёл.       А значит, утром всё это никуда не денется. Не растворится вместе с похмельем, не превратится в нелепое недоразумение и не окажется дурным сном, над которым можно будет посмеяться.       Утром ему всё равно придётся столкнуться с миром, где Хичоль знает.