Это было во сне...

      До студии Кюхён добирается почти автоматически.       Потом, сколько бы ни пытался восстановить утро в памяти, не может вспомнить саму дорогу. Садился ли он в такси сразу после выхода из дома или несколько минут бесцельно стоял на тротуаре. Спрашивал ли водитель, куда ехать, или он просто молча посмотрел адрес в телефоне. Был ли между ними хоть какой-то разговор.       Сознание словно отказалось сохранять всё, что не имело отношения к одной-единственной мысли.       В памяти остаются только отдельные, никак не связанные между собой кадры.       Красный сигнал светофора, который почему-то кажется бесконечно долгим.       Чужой смех где-то совсем рядом, настолько громкий, что хочется обернуться, хотя совершенно неинтересно, над чем смеются эти люди.       Музыка, льющаяся из динамиков торгового центра, мимо которого он, должно быть, проезжал каждый день и никогда раньше её не замечал.       И постоянная тяжесть под рёбрами.       Такая, будто внутри застрял тяжёлый камень, который невозможно ни проглотить, ни вытолкнуть обратно.       В студии всё оказывается ещё хуже.       Дома он хотя бы мог молчать.       Здесь молчать нельзя.       Здесь приходится разговаривать, отвечать на вопросы, ловить чужие взгляды, кивать в нужных местах и делать вид, что он действительно слышит всё, что происходит вокруг.       Жизнь здесь идёт своим обычным чередом.       Кто-то смеётся в коридоре.       Кто-то обсуждает вчерашний эфир.       Кто-то ругается из-за расписания.       Кто-то машет ему рукой через половину помещения.       — Доброе утро!       — Привет.       — Ты чего такой убитый?       — Не заболел?       Последний вопрос повторяется несколько раз за первые десять минут.       Кюхён автоматически отвечает что-то вроде:       — Не выспался.       И неожиданно понимает, что это даже не ложь. Люди принимают объяснение без малейших сомнений. Одни понимающе улыбаются. Другие советуют поспать после работы. А третьи тут же переключаются на совершенно другую тему.       Никто не смотрит на него слишком долго.       Никто ничего не подозревает.       И Кюхён впервые за всё утро чувствует благодарность. Сегодня он не выдержал бы ни одного лишнего вопроса. Ни одного взгляда, задержавшегося на секунду дольше обычного. Ни одного сочувственного «что случилось?».       Кто-то рассказывает длинную смешную историю. Кюхён даже отвечает несколько раз, судя по реакции окружающих — вполне удачно отвечает. В нужных местах улыбается. Один раз даже смеётся вместе со всеми. Настолько естественно, что в какой-то момент начинает ненавидеть себя за это.       Потому что со стороны ничего не изменилось. Мир продолжает считать его обычным человеком. Тем самым Кюхёном, который пришёл на работу после бессонной ночи. А сам он чувствует себя человеком, которого только что вывели на сцену голым перед полным залом.       И все это видели.       Все знают.       Хотя на самом деле не знает никто.       Кроме одного человека. И именно этот человек сегодня молчит.       Телефон лежит экраном вниз рядом с бутылкой воды. Кюхён специально кладёт его так, чтобы не видеть экран, будто это поможет перестать думать. Почти час он действительно не прикасается к нему. Потом проходит ещё минут сорок. Потом ещё двадцать.       Он ловит себя на том, что несколько раз машинально переводил взгляд в сторону телефона, но каждый раз заставлял себя отвернуться.       Держится до первого перерыва.       После чего всё-таки хватает его раньше, чем успевает себя остановить.       Экран загорается почти мгновенно.       Пусто.       Никаких сообщений.       Никаких пропущенных звонков.       Ничего.       Он несколько секунд просто смотрит на экран, словно надеется, что уведомление появится само собой, если подождать ещё немного.       Глупо.       Очень глупо.       Потому что прошло всего несколько часов. Нормальные люди не обязаны немедленно писать после подобного. Да и сам Кюхён, окажись он на месте Хичоля, вообще сел бы в первый самолёт и улетел на другой континент, лишь бы никогда больше не пересекаться с собой.       Но легче от этих мыслей не становится.       Запись идёт плохо.       Не настолько плохо, чтобы это было слишком заметно окружающим. Со стороны, наверное, всё выглядит вполне обычно. Но сам Кюхён слышит каждую мелочь.       Каждую неточную интонацию.       Каждую ошибку.       Каждое место, где голос становится чуть менее уверенным, чем обычно.       Каждую долю секунды, когда мысли внезапно ускользают, и он понимает, что уже не помнит, какую строчку только что спел.       Ему приходится переписывать одну и ту же фразу четыре раза.       Потом пять.       Потом шесть.       На шестом дубле он уже начинает злиться не на запись.       На себя.       Продюсер наконец поднимает руку.       — Всё нормально?       — Да.       — Точно?       Кюхён заставляет себя посмотреть ему в глаза.       — Конечно.       Продюсер молчит ещё несколько секунд, внимательно изучая его лицо, словно пытается понять, стоит ли продолжать.       Потом всё-таки кивает.       — Давай сделаем перерыв.       И впервые за много лет Кюхён не пытается возразить. Не говорит, что можно записать ещё один дубль. Не уверяет, что уже почти получилось. Он просто снимает наушники, молча выходит в коридор и тяжело опускается на диван.       Телефон оказывается в руках прежде, чем он вообще успевает осознать это.       Экран загорается.       Ничего.       Никаких сообщений.       Никаких пропущенных вызовов.       Никакого Хичоля.       Сердце привычно проваливается куда-то вниз.       Он уже собирается убрать телефон обратно, когда взгляд случайно цепляется за строчку под именем. Последний визит. Он открывает чат ещё раз. Потом ещё раз смотрит.       Хичоль был в сети двадцать минут назад.       Совершенно обычная вещь. Люди открывают мессенджер десятки раз за день. Отвечают на сообщения. Листают переписки. Проверяют уведомления. Но Кюхён смотрит на эти цифры так, будто они содержат ответы на все вопросы мира.       Двадцать минут назад.       То есть он жив.       То есть не исчез.       То есть телефон у него в руках был.       Значит...       Кюхён резко закрывает приложение. Потому что слишком хорошо понимает, во что превращается.       В человека, который начинает отслеживать чужой последний визит. В того, кто, способен полчаса думать о зелёной точке рядом с именем.       В человека, которым он всегда искренне надеялся никогда не стать.       Он убирает телефон обратно в карман, но мысль уже успела пустить корни.       Двадцать минут назад.       Через полчаса он проверяет снова.       Потом ещё через час.       К вечеру начинает ненавидеть себя за это.       Но сколько бы ни обещал себе больше не открывать этот чёртов чат, рука всё равно каждый раз тянется к телефону раньше, чем он успевает себя остановить.       А потом становится ещё хуже. Потому что появляется надежда.       Она приходит не сразу.       Сначала совсем незаметно, почти осторожно, словно сама понимает, что ей здесь не место. Кюхён даже не успевает поймать тот момент, когда мысли начинают искать Хичолю оправдания.       Может быть, он действительно занят.       Может быть, у него сегодня встречи, работа, люди, которым тоже нужно его внимание.       Может быть, после такой ночи он просто не знает, с чего вообще начать разговор.       В конце концов... что бы на его месте написал сам Кюхён?       «Привет»?       «Как дела»?       «Давай сделаем вид, что ничего не было»?       Любая фраза кажется одинаково нелепой. Любая — неправильной.       Может быть, Хичоль сейчас точно так же смотрит на их переписку, открывает её, закрывает, начинает печатать и снова стирает слова.       Эта мысль неожиданно оказывается почти утешительной.       Почти.       Потому что уже через несколько секунд Кюхён резко обрывает себя.       Хватит.       Это путь в никуда.       Он слишком хорошо знает собственную фантазию. Стоит позволить ей сделать один шаг — и она тут же придумает целую историю, в которой всё ещё можно исправить. А потом достаточно одного молчания длиной в сутки, чтобы эта история рассыпалась.       Нет.       Лучше вообще ничего не придумывать.       Когда запись заканчивается, за окнами уже начинает темнеть.       Стеклянные двери студии выпускают его в вечерний город, пахнущий нагретым за день асфальтом, выхлопными газами и кофе из ближайшей кофейни, где всё ещё тянется очередь.       Кюхён спускается по ступенькам и не уходит сразу.       Останавливается.       Просто стоит, глядя куда-то перед собой, хотя на самом деле ничего не видит. Люди проходят мимо. Кто-то торопится к автобусной остановке, кто-то смеётся, не договорив фразу. На противоположной стороне улицы парень придерживает дверь девушке, и она улыбается ему так естественно, будто это самая обычная вещь на свете.       Машины медленно ползут через перекрёсток, вспыхивая красными стоп-сигналами.       Город продолжает жить своей жизнью. И от этого почему-то становится ещё тяжелее.       Телефон лежит в кармане. Тяжёлый. Почти физически тяжёлый, будто весит в несколько раз больше обычного.       Кюхён прекрасно знает, что может написать первым. Конечно может. Никто ему этого не запрещает. Достаточно открыть чат, напечатать несколько слов. Нажать одну кнопку. И ожидание закончится.       Проблема только в том, что дальше начинается территория, на которую он никогда раньше не заходил. Даже мысленно.       До вчерашнего дня между ними всё было до смешного просто. Он мог написать Хичолю в любое время суток. Мог позвонить без всякой причины. Мог приехать без предупреждения. Мог прислать очередной бессмысленный мем среди ночи. Мог спросить: «Ты где?» Мог написать: «Есть хочешь?»       Мог вообще не думать, как будут восприняты его слова.       Потому что между друзьями такие вещи не требуют объяснений.       А теперь каждое сообщение вдруг становится признанием.       Каждая буква — выбором.       Каждая пауза — ответом.       Он продолжает стоять возле студии ещё несколько минут, не замечая, как мимо проходят люди.       Потом всё-таки достаёт телефон, открывает переписку. Палец зависает над клавиатурой. Долго. Так долго, что экран начинает медленно тускнеть. Он снова касается его пальцем. Начинает печатать.       «Прости за вчера».       Читает, и почти сразу удаляет. Слишком мало. Слишком поздно. Слишком бессмысленно.       Пишет снова.       «Ты нормально вчера добрался?»       Несколько секунд смотрит на экран. Потом стирает и эти слова. Какое теперь вообще имеет значение, как Хичоль добрался домой?       Он снова начинает печатать.       «Нам нужно поговорить».       Удаляет ещё быстрее. Потому что от одной этой фразы внутри становится холодно.       Господи.       О чём говорить? Что именно обсуждать?       То, что он влюблён?       Так Хичоль уже это понял.       То, что он никогда не собирался рассказывать об этом именно так?       Это тоже очевидно.       То, что он готов провалиться сквозь землю каждый раз, когда вспоминает вчерашнюю ночь?       Это вообще не требует слов.       Он медленно закрывает чат. Экран гаснет, телефон возвращается в карман.       И именно в этот момент тот коротко вибрирует.       Один раз.       Совсем тихо.       Но этого оказывается достаточно.       У Кюхёна буквально перехватывает дыхание. На одну короткую секунду сердце будто забывает, что должно биться. Потом начинает колотиться так сильно, что отдаётся где-то в горле.       Он почти выдёргивает телефон обратно.       Экран уже светится.       Имя.       Хичоль.       Всего одно сообщение.       Без привычных смайликов.       Без подколов.       Без второго предложения.       Без всего, что раньше делало их переписку похожей на бесконечный разговор.       Только два слова.       «Ты дома?»       Кюхён смотрит на экран так долго, что тот снова начинает медленно гаснуть. Он касается его большим пальцем, возвращая подсветку.       Перечитывает сообщение ещё раз.       И ещё.       Всего два слова.       Но именно от них колени вдруг становятся удивительно слабыми, словно всё напряжение, которое он удерживал внутри целый день, наконец нашло место, куда можно обрушиться.