Вместо тени

      На многолюдной шумной пристани яблоку было негде упасть. Но от долговязой фигуры благоразумно отошли все. Трою было не затеряться: таких темноволосых великанов тут не рождалось. Местные мужчины — сплошь русые, коренастые, краснеющие от солнца, а женщины — рыженькие полненькие хохотушки, которых тяжёлой работой не испугать.       Приезжие чужаки все были как на ладони. Их тут же цепляла взглядом портовая стража и после внимательной слежки досматривала наплечные мешки и карманы. К Трою направились незамедлительно, опасливо косясь на собак. Но Брат и Подруга вели себя спокойно, словно запахи и звуки их совсем не оглушали. На самом деле только Трой знал, что переживали совсем недавно прирученные звери. Порт — это одно из самых шумных мест в прибрежном городке. Стенания чаек, звон снастей на ветру, последние хлопки подбираемых матросами парусов, перебранки торгующихся и принимающих товары, истошные крики животных — всё резало ухо привыкшему к размеренному плеску волн и редкому крику одинокого скитальца-альбатроса, бесстрашно отлетающего далеко от скал. Сильные запахи нещадно атаковали ноздри, забивая привычный йодистый и горьковатый морской, они смешивались друг с другом и пылью, вызывая желание расчихаться и разодрать нос. Причём по большей части это была въедливая вонь. Где-то сбывали несвежую рыбу, гнали по трапам овец, коз, на шерсти которых болтались колтуны пополам с навозом, переносили огромные изгаженные помётом деревянные клетки с домашней птицей. Трой поморщился, охранник громко хмыкнул, принимая на свой счёт, но огромный чужак тут же покачал головой. Страж порядка долго изучал потемневшие от времени метрики моряка, пока его товарищи сличали, не в розыске ли новоприбывший. Юркие шпионы осматривали корабли, часто подбегали и нашёптывали доносы. Трой и его судно вызывали подозрения, но сейчас охране предъявить было нечего. Начальник стражи мрачно выдохнул и вернул бумаги верзиле.       — Ваши собаки не бросятся резать овец? — осведомился он. — Уж больно на волков похожи…       — Бросятся, если прикажу, — незамедлительно ответил Трой, да так, что солдаты, невольно вздрогнули. — Но нужды в этом нет, и звери сыты.       — Прекратили бы вы эти разговоры! — с острасткой буркнул старший охранник, припотевший под кирасой. — И поскорее найдите себе занятие, чтобы не шляться праздно по городу. Бездельников, в конце концов, сманивают в разбой.       Трой чуть кивнул. Он и не собирался привлекать внимание в городе, где для него работы не было.       — Эй, дружище, а что мне объяснить Капитану, когда он протрезвеет и поймёт, что его старпом слинял? — хриплый и громкий голос старого боцмана заглушил тысячи звуков.       Трой сощурил на подошедшего глаза из-под козырька ладони.       — Я говорил ему, что у меня дела на суше, и кровавый договор мы не подписывали.       — Мы зайдём сюда через полгода. Подумай хорошо — ты не сухопутная крыса, я-то сразу смекаю такое. Кстати, за потерю кока меня ждёт брань посильнее.       По трапу уже легко сбегал молодой человек в потрёпанной, но явно не бедной одежде. Трой окинул его взглядом: несколько месяцев в море укрепили парня, штормами вымыло тоску из больших серых глаз — они научились смотреть прямо и вдаль. Прежней осталась легкость движений, ушла виноватая, нервная угловатость. Появившаяся сила узаконила себя в открытом развороте плеч и выпрямившейся спине. А улыбка всё чаще касалась губ, хоть будни были тяжелы. Аристократические черты лица, нежные и элегантные в неповторимых линиях, при этом правильных, будто вымеренных рукой художника, сильно отличались от румяной, чуть грубоватой и сочной красоты молодых простолюдинов. И всё же заменивший бесславно сгинувшего кока Эмильен Викассар для стражников был просто смазливым пареньком — белобрысым и юрким дворянчиком, невесть что забывшим в такой сомнительной компании. Вряд ли думающие лишь о том, как поживиться, служаки догадывались, что солнце в этих длинных белокурых прядях любит отдыхать, и тогда чистый свет, что исходит от парня, смешивается с золотым солнечным. Трой мог на это смотреть часами, умиротворяясь, словно тишайший штиль ласкает мысли. Да где там: у кока свободного времени — минуты, и те наперечёт… Но бывший секретарь графа, кружа у плиты, сохранил изящество и манеры — кожу лишь немного обветрило и тронуло загаром, за руками парень ухаживал, и огрубеть они не успели. В остальном жизнь на пиратском судне пошла юноше на пользу. Да и пережитое, скорее, оказалось спасением: на службе у своего покровителя Викассар погиб бы — не те у него душа и ум, чтобы пресмыкаться.       — Только не говорите, парни, что вам в одну сторону! — ехидничали моряки, наваливаясь на борт, пока боцман, опасливо косясь на портовую стражу, не погнал их разгружать товар. Трой смотрел на светловолосого парня как на равного, не ища в видимой хрупкости слабости и доверчивости, — бывший графский секретарь очень изменился. Он даже пару раз нарвался на оплеуху от Кэпа, когда отбирал у него бутылки с огненным пойлом. Один раз Капитан вынул нож, на что этот салага спокойно и рассудительно сказал:       — Моя жизнь не стоит дороже корма для рыб, а кормить рыб капитаном слишком жирно.       Парень хорошо готовил, был отличным цирюльником, знал математику и грамотно писал. Вполне сносно владел шпагой, а несколько показанных боевых приёмов сделали это умение опасным. Эмильен быстро привёл в порядок все расходные книги на корабле. Трой между Эмильеном и командой видел истинную пропасть. Но спасти парня стоило, без него не было бы так светло мореходить эти месяцы. Эмильен учился себя уважать. Где этим заниматься, как не в компании грубиянов, головорезов и пьянчуг?       — Трой, навести меня однажды? — Юноша смотрел строго и с достоинством. — Я приму тебя в гостях как знатную особу. Ведь именно тебе я обязан жизнью.       — Мы давно в расчёте, ты научил меня считать! — Трой бросил Эмильену приятно звякнувший монетами мешочек. — Кэп выделил тебе долю за все труды и терпение.       — Очень кстати! — Парень улыбнулся, взвесив на ладони кошель, и поспешил к крытым конным экипажам, чтобы справиться, кто из их владельцев следует в Бриссвилль. Хитрые взгляды обшаривали манкую фигуру Эмильена, который выглядел, как беззащитный простачок. Наконец, с одним из горожан молодой человек сошёлся в направлении и плате за услугу. Уже садясь в экипаж, Эмильен оглянулся на Троя.       — Обещай, старпом.       — Неисповедимы пути. Захотят боги — свидимся. Решат — забудем даже лица друг друга.       Плотный человек со взглядом куницы, подвизавшийся везти Эмильена, Трою не понравился. Таких людей всегда видят обирающими с трупов всё ценное после лютых побоищ. Тьма клубилась за его левым плечом. Странно, что никто за душными улыбками этой чернотой не измазался. Тондирок подсадил «простачка» в экипаж, точно зная, что за первым поворотом начнётся глухой лесок, с ожидающими его подельниками. А с испуганным дворянчиком легко договориться и отобрать денежки, а может и… иная пожива ждёт. Все эти молоденькие провинциальные графы лезут в города в дом побогаче.       Вздохнул Брат, оскалилась Подруга. Трой постучал в дверь экипажа.       — А помнишь, Эмильен, как ты зарезал ту жирную подлую крысу, которая сунула нос в твой яблочный пирог?       Тондирок скривился. Хотя нет, вздрогнул. Не вязались слова верзилы, чьи длинные руки оплетали стальные мускулы и тропы вен, с образом нежной фиалки, что села в экипаж.       — Крови было много до тошноты. Долго убирал камбуз. — Розовые губы жутковато изогнулись, Эмильен лёг щекой на руку. — Она сама была мягкой, как пудинг, Трой.       — Держи нож наготове, малыш, местные крысы жирнее и подлее. Может, Брату тебя проводить? — Старпом коснулся загривка огромной зверюги. Тондирока опять передёрнуло.       — Зачем утруждаться, уважаемый, что его светлости угрожает? Места у нас спокойные! — торопливо заговорил возница. — До Бриссвилля полдня езды. К вечеру уже старый граф обнимет отпрыска. Есть же чему радоваться?       — Всегда есть чему радоваться… — Эмильен задумчиво облизал губы острым языком. Он давно не произносил слово «отец» и «матушка» — они лишали свободу крыльев. Но появиться в родном поместье, чтобы напомнить о себе, стоило.       Эмильен не отличался мужской статью. Среди сестёр сам был лилией, словно Господь кроил по особому замыслу. «Родился служить в постели», — хмурился отец, но дела в графстве шли всё хуже и хуже. Сына пустил в дело — пристроил к соседу, чьё положение сложилось более удачным образом. Грей Синтарелл женился на дочери влиятельного вельможи при дворе. Нести такое сокровище, как леди Баскет, — не тащить корзину цветов, что означает быть вечным садовником при господине. Но Синтареллу было всё равно тихо и сытно. Жить в тени капризной яркой супруги и властного тестя неплохо, если собираешь урожай благополучия и имеешь некоторую незаметную волю. Грей взял секретаря с равнодушием, словно приобрёл собачонку. Мальчик был быстрым и услужливым. Послушным. Хорошо служил, повторять не требовалось. Многое умел: и кофе сварить, и стихи написать, и свести сложную бухгалтерию нелепых расходов жены…       Хороший… Мальчик…       Однажды Грей толкнул его за тяжёлую портьеру, заглянул в серые глаза, коснулся пальцами бледных губ — приоткрылись.       — Эмильен… Служи мне лучше?       И юноша служил исправно: на любой поверхности и в делах. Одно неудобство: стал повторять, что любит. А слуг — как грязи, и такие верные дорого обходятся, если предать огласке интерес… Даже не дорого — приметно. Прислуга постарше — наглее и пытливее, за свой кусок зубами вцепится. Возьмут и разнесут, как сор, ненароком, что граф дерёт секретаря при наличии красавицы-жены… Людям дай волю — позамечать, как уменьшается расстояние между щекой хозяина и плечом слуги. Вот и осыпятся блага выгодного брака, как листья по осени. А Грей Синтарелл не любил тревог и суеты, думать о хлебе насущном и будущем урожае — тесть хорошо управлял огромным графством. Шторма и гнев короля лорда Баскета не пугали. А Грей иногда задерживался губами на сильных пальцах с запахом дорогого табака — его приняли и поставили на полку среди остальных статуэток, чего ж не постоять? Пыль смахнут, заботливо сбрызнут духами, чтобы приглушить смрад праздности, которая сжирала Грея. Бездушие к жизни, медлительность тянущейся из носа слизи… Синтарелла устраивало всё.       Тесть велел плыть с какими-то важными бумагами на каравелле до самой столицы… Дочку с зятем на шее нужно было представить ко двору. Грей был неплох как новая декорация среди вельмож: утончённый, молчаливый, даже красивый. Немного серого фарфора более низкого качества, но обновлять нужно даже посуду. Дочери с ним удобно, он красиво идёт, никогда не сутулится, не тянет на себя одеяло. А что до того, что нет детишек… Баскет притянул Грея как-то на соколиной охоте, и проговорил:       — Порадуйте меня наследником?       Синтарелл учтиво кивнул, а сам даже думать не стал. Райские лепестки он по ночам увлажнял, вот только плодов всё не завязывалось.       Синтареллу было лень выполнять часть обыденных дел и особенно постоянно о них вспоминать. Поэтому он прихватил в путешествие Эмильена. Похоть, нет, до этого греха, граф Синтарелл не дотягивал, скорее, привычка нагибать секретаря во время качки, чтобы прошла дурнота, сыграла плохую шутку. Боцман на каравелле был крайне пытливым, засёк, как вельможа отдыхает от прелестей жены, намекнул, сколько стоит такое молчание. Грею стало досадно. Да и тащить ко двору примелькавшегося повзрослевшего секретаря было глупо. Там такого добра — за каждой портьерой, и в пронизанных сквозняками дворцовых коридорах легко и просто согреть свой член. Много пажей и глупых молоденьких виконтов, смотрящих в рот, охотно этот рот откроют и прикроют — меняй как перчатки. Поизносятся — бери новые, обрывай лепестки-кружева. Они не воспримут перемены остро и болезненно — такой же серый фарфор, как и Синтарелл, а этот… из другой глины.       Вкус Эмильена стал другим, приевшимся. Если раньше пилось глотками, раскатывалось по языку — сейчас просто бодрило чресла. Секретарь был подогнан под графа, как повседневный удобный сюртук. Как не присядь — не сомнётся, не треснет, не растянется. Знает, как в три сладких стона довести до выстрела, всё приберёт — доплаты не попросит. Любит.       Но хоть игрушка и не была сломана или изношена так, что смотреть тошно, её пора было потерять.       Морское путешествие перестало быть волнующим. Эмильен ощущал перемены в дорогом человеке, смотрел на Грея, пытаясь вспомнить, что его привлекло в графе? Что он принял за благородство и великодушие. Всё чаще становилось холодно. От прикосновений юноши Синтарелл морщился, словно пальцы секретаря были влажными и липкими.       — Эмильен, хотел бы ты что-то поменять? Такой образованный юноша может многого добиться.       — Вы меня отсылаете?!       Как юный Брикассар сейчас ругал себя за эту жалость к себе…       Когда боцман притиснул в трюме к сырому деревянному нутру судна, юноша едва не закричал от гадливости.       — Что же ты умеешь, щенок, если граф так глухо и с удовольствием стонет?       Давиться немытым членом Эмильену ещё не приходилось… Но на кону была репутация Грея. Мерзавец сёк по щекам, оставляя следы, ломал горло грубыми толчками, грозился выбить зубы… Издевательства не прекращались. Рот невозможно было прополоскать даже вином. Эмильен тосковал, ища укромные уголки на корабле, где похотливый скот находил не сразу. В отчаянии юноша признался графу, Грей, узнав, скривился, заставил поднять глаза.       — Ты же понимаешь, дорогой мой, как я ценю верность?       Вот и повод отстранить от белого тела «грязное», побывавшее в чужих руках… Но если серая глина даёт трещину, то дорогой фарфор разбивается вдребезги!       Трой видел, как напивался этот изящный парень, вспоминая прошлое. Синтарелл не только не помог, но и стал брезговать даже присутствием Эмильена за столом. Секретарь стал есть с моряками. Он почти не чувствовал вкуса, запаха, хлёстких презрительных взглядов. Страшило лишь насилие, если навалится всё разом в жгучем желании раздавить и размазать. Но боцман «берёг» подобранное. Команда руки не распускала, но всем видом демонстрировала неприязнь.       В один из промозглых тревожных дней, когда предчувствие натягивает нервы струной, на каравеллу напали пираты. Несколько иной сорт людей, чем те, с которыми плавал Трой. Руки особо не пачкали — выпотрошили трюм, карманы и сундуки, срубили основные мачты, забрали новую парусину, даже не пощупали графиню и двух её сдобных служанок. Пираты привязали всю команду на палубе — погибать от жажды и голода. Граф откупился теми самыми ценными бумагами, за которые требовался солидный выкуп. Ему, жене и слугам выдали шлюпку и позволили плыть восвояси. Синтарелл поманил рукой не… встрепенувшегося Эмильена, а старого дурного лабрадора, часто портящего воздух и кусающего за ляжки. Кроме того, в шлюпку бросили сундук с тряпками леди Баскет. Пеньюары и шляпки с приметными нашивками пираты не носили. Секретаря привязали к мачте со всеми.       — Уберите от нас эту половую тряпку! — ворчали пленные моряки. — Дайте подохнуть с честью.       Пираты навели на Эмильена механический гарпун, предложили недовольным поохотиться на салагу. Разговоры смолкли. Мальчишка хоть и пропащий, но за убийство вешали на рее, а тут всё равно помирать.       Эмильен не видел, как отплывала лодка. Не из-за слёз, застилающих глаза, они ослепли. Юноша смотрел в жестокие небеса, словно спрашивал, в чём его вина. Небеса не винили… Они были цвета глаз Синтарелла.       Корабль Троя встретил не шлюпку с графом, а раскалённую без парусов каравеллу, где часть моряков уже умирала, давясь распухшими языками. Брат и Подруга с рычанием перепрыгнули через борт. Пахло мочой и отчаянием, выжившие стали умолять кто о воде, кто просил перерезать глотку. Один безумец попросил полить цветок… Трой первым подошёл к Эмильену, поднял безвольную голову за подбородок, рассмотрел опухшее обожжённое солнцем лицо, запёкшуюся кровавую корку на некогда нежных губах.       — Воды или смерти? — спросил Трой.       — Причину, чтобы жить, — прохрипел мальчишка и потерял сознание. Собаки сели у ног — откусывать было нечего, тени у Эмильена уже не было. Парня держало на этой земле лишь немногое: память о доме, о матери и кормилице, о небольшом садике и сладком малиннике в овраге. Немного светлого и земного.       Трой сам отвязал мальчишку от мачты. Никто не решился ему возражать, так он когда-то забрал из чащи и своих щенков. Безапелляционно. Не допуская возражений.       Эмильен нехотя возвращался к жизни. Истончался. Поначалу только пил и молчал, глядя на суровый быт моряков. Они его обходили стороной, считая больным. Трой занимался своими делами, а в поле его зрения неизменно попадал юноша, который чем-нибудь, да пытался помочь на корабле. Старпом переглянулся с Кэпом. Тот прорычал, что поздно жалеть убогого. Но Трой отвёл бывшего секретаря на кухню.       — Попробуй покомандовать в этом протухшем царстве?       Эмильен очнулся — целый день он перебирал припасы, перетряхивал мешочки с приправами, вычищал грязь и перемывал кухонную утварь.       Неожиданно для всех парень принялся готовить, радуя лужёные желудки авантюристов хорошей едой. Даже поднадоевшие бобы таяли во рту под разными соусами, название которых и выговорить-то было сложно, а на деле — лук, чеснок, масло и мука. Трой вошёл на кухню вечером, позаброшенная тьма скалила зубы, как крыса из угла. Эмильен вытер руки и приспустив штаны лёг на и изрезанную столешницу.       — Слишком изысканное блюдо для позднего пиратского ужина. — Старпом крутил какую-то потемневшую от времени банку.       Новый кок оправил одежду и протянул руку к Трою. Получив банку, бегло рассмотрел содержимое сквозь стекло.       — Это каперсы. Да, вкус необычный. Но если добавлять немного и к месту…       Эмильен глухо выдохнул и схватился за горло. Последний душивший его сгусток вышел рвотой.       Пить Эмильен не умел. Выбирал не самое крепкое, но хмель распускал все ремешки и завязки, кроме языка. Юноша каменел, хмурился, краснел, сердился на пиратские скабрезы, хватал нелепые пари. Однажды решил пройтись по бушприту под хлопки и посвист команды. Думали, не сдюжит — испугается качки или камнем пойдёт на дно. Не упал. Балансируя руками, добрался до края, как изящный канатоходец без костей, и замер.       — Прыгай! Пусть море примет и очистит! — приказал Трой, его голос прогремел над водной гладью. — Людям не под силу так обнять!       Эмильен без промедления исполнил.       Трой нашёл его оглушённого в волнах, нахлебавшегося солёной воды. Держал на плаву руками, ногами, глазами, облепив, как морская водоросль, давая привыкнуть, а не бояться.       — Там… так темно и глубоко, Трой.       — В некоторых душах пропасть пострашнее, парень.       Вскоре Эмильен стал частью команды. В нём не было изворотливости и жеманства, хотя упросить он мог и совершенно легко. Взгляд становился вязким, как патока, глубоким и губительным, и зазевавшийся матрос так и замирал с открытым ртом. Но Эмильен не хотел возвращаться назад, прошлого себя он оставил привязанным к мачте. Останься он и дальше удобным секретарём при праздном господине, Похоть пришла бы в самом сладком своём обличии. Научась служить, Эмильен бы научился вырастать из хозяев, меняя их на более влиятельных, взвешивая удовольствия на кончиках ресниц и избегая коленопреклоненных поз. Потом он бы начал мстить, управляя любовниками, и тьма облекла бы в чёрную кожу с тремя петлями на шее: не вижу, не слышу, не чувствую.       — Не садись в этот экипаж. — Трой потянул юношу наружу.       — Мы договорились о цене, но я уступлю пару монет! — заторопился возница, краснея и бледнея одновременно. Потерять тот тугой кошель было недопустимо.       — Неважно, сколько вы уступите, — немного глухо ответил Трой, — моим псам этого не объяснишь. Они найдут, где бы вы не спрятались.       — Полно вам, сударь, зачем собакам… меня искать?! — залепетал Тондирок.       — Незачем, сударь, если этот парень в целости доедет до Бриссвилля. Но если что-то или кто-то ему помешает, я пущу по следу псов.       В подтверждение слов великана адские собаки зарычали. Возница невольно схватился за сердце: глаза у человека и его животных были одинаковыми. Смотрели в душу, оценивая, насколько разрослась там тьма, как глубоко пустила корни. Эмильен тронул старпома за руку, слыша в словах гораздо больше, чем предупреждение мерзавцу.       — Смотришь их глазами, они видят твоими. Но я… не настолько важен, чтобы ты ослабил себя, Трой.       — Важен. — Мужчина указал рукой на крытую повозку невдалеке. — Смотри, та девчонка глаз с тебя не сводит. Её отец довезёт тебя до Бриссвилля нескучно и бесплатно. Дочка — редкая болтушка.       Эмильен сморгнул. Трой всё понимал. Даже если море простило, даже если девушка так открыто улыбалась, то, что было склеено, в прочности не уверяло.       Объяснять Эмильену, что если упадёт духом, сделает хуже только себе, не было необходимости. Прятаться на пиратском судне он вечно не мог. Это была суровая школа, обретение силы шагнуть на берег, где его сейчас ждала встреча с прошлым. Дом отца, пристроившего его к графу, вряд ли радушно распахнёт двери выжившему чудесным образом единственному наследнику. Тугой кошелёк немного поднимет настроение отцу. Эмильен ехал к матери и сёстрам, надеялся застать в живых кормилицу и старого слугу, который выполнял всю тяжёлую работу по дому. Парню казалось, что если он снова пустит корни в родную землю, раны ещё немного затянутся. Выдох станет свободнее. С этими мыслями он попрощался с Троем и двинулся к экипажу.       Старпом осмотрелся. Его команда успешно сбывала товар, чтоб поскорее убраться с пытливых глаз портовой охраны. Рядом блеяло на все голоса внушительное стадо мериносов. Измученные долгим путешествием овцы теснили друг друга и были неспокойны. Погонщики-хозяева едва справлялись с крупными животными, но зная их ценность, контролировали силу, и пинки были слабее, чем требовалось, чтобы угомонить отару. Два бежевых барана вот-вот грозили затеять поединок, который внёс бы ещё больше суеты… За всем этим наблюдал довольно сердитый человек в опрятной дорогой одежде, которому до вельможи не хватало побольше перстней и подвески на шее. Очевидно, это был управляющий поместьем, хозяин которого и купил тонкорунных овец.       Знакомые запахи всколыхнули полузабытые воспоминания и обрывки чувств. Отец Троя разводил овец, и вся семья работала не покладая рук до тяжелой отупелой усталости. Трой чаще ощущал себя наёмным слугой, нежели приёмным сыном в доме. Знания, что были вколочены тумаками и впитаны умом, всплывали сами собой. Он уже обратил внимание на ухудшающееся состояние шерсти, на агрессивность баранов и резкий мускусный запах животных. Продавцы не особо рдели заботиться об уже сбытом товаре. Трой цыкнул на отбивающуюся от отары молодую матку, та шарахнулась назад. Псы как по команде подняли на хозяина морды. Повинуясь приказу глаз хозяина, собаки бесшумно оббежали близких к нервному срыву мериносов, клацнув, где надо, жёлтыми клыками, утихомирив воинственно настроенных самцов, доводя до полуобморока впечатлительных маток. Но Трой не поддавался всеобщей уверенности, что овцы тихие и покорные животные. Они всегда понимали выражение человеческого лица и предпочитали улыбку, но не ту предвкушающую, с которой ведут на скотобойню. Только взглянув в глаза овцы, можно было понять, что это непростое животное. В прямоугольном зрачке было нечто жуткое, а в неторопливом пережёвывании — презрительное. Носились эти животные по склонам с поразительной скоростью, несмотря на обманчивую размеренность движений и тучность.       Проследив, что Эмильен запрыгнул в крытую повозку с дружелюбными людьми, Трой занялся своими делами.