Вместо тени

      Ранним утром в шумном порту, тяжело качая трап, сошёл высокий человек. По устойчивой размашистой походке угадывался просоленный ветрами моряк, по прямому пронзительному взгляду — хладнокровный охотник, для которого гарпун, арбалет или меч были одного веса, а жизнь — биркой на теле. Рядом с человеком шаг в шаг неспешно рысили два огромных пса неведомой в этих краях породы адских гончих, словно одна душа разорвалась однажды на троих, а её владельцы, желтоглазые пришельцы, ступили на эту землю переждать незримый шторм.       Его звали Трой. Кобеля и суку он звал Братом и Подругой. По сути же они были его тенями вместо когда-то утерянной своей. Трой охотился в опасном месте за райскими птицами и нашёл их дикими щенками около подыхающей матери. Было забавно смотреть на этих ещё вчерашних слепышей, а ныне рычащих зверёнышей. Жестоко искусанный по локоть, Трой связал обоих и принёс в лагерь. Потом долго, упрямо искал дойное животное и травы, чтобы кормить пёсий выводок и снять свои воспаления. Раны гноились, щенки слабели без молока. И человек, и звери отрабатывали будущую нерушимую связь телесными страданиями. Мясо, даже растёртое в фарш, щенки срыгивали. Трой поил их бульоном, поддерживая жизнь в тощих телах. Моряки советовали добить бедолаг и не тратить время и продукты. По ночам звери выли, подзывая своих ужасных сородичей. Взрослые твари окружали лагерь, и ночь становилась светлее от блеска их глаз. Звери выследили и разорвали одного неосторожного увальня, самого бесполезного и ленивого в команде, когда тот ушёл глубже в заросли поставить несколько силков лично для себя. После этого Кэп принял решение покинуть лес. Троя собранием обязали бросить начавших крепнуть щенков.       Ночью чрево земли исторгло странный живой морок. Он туманом расползся по мгновенно остывшей поверхности, захрустевшей тонкой корочкой льда. Казалось, лес мстил за желание людей ловить синих птиц, а не смиренно ждать их прилёта. Все, кто спал, остались блуждать в своих снах. Сны наполнил ужас. Сожрал последнее тепло тел, затряс в ознобе. Трой словно попал в одно тело со щенками. Там их сознания переплелись. Морок старательно препарировал мозги, двигал там всё разложенное по полкам. Щенки впали в оцепенение, человек начал защищаться. Адский кукловод вытянул нервы наружу и теперь дёргал за них, как за ниточки, проверяя степень пригодности к жизни.       Трой осознал, что не помнит своего детства. Первое живое воспоминание — это множество встревоженных глаз вокруг. Его нашли люди, странная кочевая семья, пасущая овец и живущая плодами своих трудов. Словно судьба их вывела на берег моря. Они двигались к дому, купив треть к стаду в городе. Отец семейства рыбачил в заливе, мать и дочери выделывали овечьи шкуры, единственный сын нашёл в прибое облепленное водорослями серое тело. Сын пастуха был недалёкого ума, но погодка-найдёныш был совсем пропащим. Он только выглядел, как человек. А на деле не говорил, не имел навыков, доступных даже малышам, ходил с трудом, словно только у него под ногами раскачивали землю. Отец назвал его Трой и начал терпеливо «лепить глиняный горшок». Пастуха звали Дэлмор, и у него была тяжёлая рука. Поэтому наука часто вбивалась в тугодумную голову. Трой начал прислушиваться. Сначала учение походило на дрессировку. Дэлмор нещадно вышибал дверь за дверью, пока за очередной преградой он не обнаружил разум. Однажды Трой ночью принял сложные роды у овцы, сам навёл порядок в яслях и накормил животных. Утром, чисто вымытый, сел за стол и прочитал молитву, благодаря за ежедневную трапезу и прося здоровья родителям. Что произошло, не понял никто, но пастух посчитал себя настоящим чудодеем. Трой стал жить на правах сына, хоть работал, как слуга. Дэлмор кормил и одевал не задаром. Жаловаться Трой не умел, потому что не знал этого бесполезного занятия. Животные его боялись, среди овец он выглядел, как сильный хищник, отчего-то решивший побыть псом. Трой хорошо видел ночью, различал малейшие запахи, мог долго обходиться без пищи. Семья, его приютившая, тоже была осторожна. К женщинам Трой не ластился, как добродушный туповатый увалень Тимби, сын Дэлмора. Они были слабее, вкусно пахли, чаще смеялись, сильнее лучились. Их радовала каждая мелочь. Трою приходилось подолгу раздумывать, отчего ликовали Жанна или Ниа.       Под взглядом подростка девчонки притихали, краснели. Трою опять приходилось думать. И расти. Рассматривать свои длинные руки и ноги, слишком сильные для его возраста, ощупывать жилистое тело, пялиться на лицо в наземной луже или зеркале матери-хозяйки.       Ниа пришла ночью. Горячая, нежная, как морская пена, с чуть влажными волосами. Трой смотрел, как прошуршала по стройным ножкам грубая рубашка, как она прикрывала обнажившиеся лоно и грудь руками. Но бесстыжие глаза сияли, как у кошки. Жениха ей однажды выберет отец, а сейчас Ниа хотела стать женщиной по своему выбору — неслыханное бунтарство пастушки. Трой подошёл сам. Обнюхал с диким животным интересом молодого самца, возбудился и притянул к себе. Учились любви на его узкой кровати с соломенным тюфяком. Трой больше насильничал, неумело блуждая губами по шёлку кожи, чтобы зализать боль и стыд. Ниа плакала ему в плечо, сводила бедра, пряча израненное местечко между ног. Трой выжидал и набрасывался снова… Постепенно мука стала сладкой. Ниа распустилась, как цветок. Трой настроил её тело под свой огонь, под неистовый дикий голод. Она стала брать у Троя равноценно, седлая его член не по-женски властно. Он любил такую Ниа, врываясь сильными толчками снизу, проливая потоки её влаги.       Жанна их выследила, с криком убежала к родителям, выдав тайну на осуждение. Дэлмор пришёл с палкой, обмотав её тряпкой. Трой встретил прямым взглядом. Позволит ли он избить себя? Позволил, чувствовал бы вину. Сейчас ему не нравились тёмные жгучие глаза отца, его кривящийся рот, тяжёлое дыхание и запах. Даже не видя палку за спиной пастуха, Трой чувствовал, как сгустился воздух. Дэлмор не обвинял, не говорил, он ударил сразу кулаком в лицо, а потом вытянул упавшего палкой по спине. Трой был оглушён недолго. Упал пастухом, поднялся свободным. Он не убил Дэлмора из-за Ниа и матери-хозяйки ради их смеха в будущем. Это ему нетрудно было понять.       Трой ушёл из дома поздней ночью. Мать успела кое-что бросить в его сумку, потом пристально посмотрела в жёлтые глаза.       — Найди своих. Сейчас у тебя не видно корней. И да, если Ниа понесёт, я напророчу тебе мужскую немощь.       — Что это? Сила из рук уйдёт? — Трой впервые говорил так много.       — Из твоего дурного отростка!       Женщина немного подумала и положила в сумку новую связанную из шерсти кофту. Наступало время первых осенних холодов.       — Нашла чем испугать, — Трой пожал плечами. — Руки-ноги — да. Без них человек — червяк, а хрен между ног висит и не мешает.       Хозяйка скупо усмехнулась.       — Ты сейчас натешился с моей дурочкой.       — Вовсе не натешился. Хочу ещё. Отдашь её мне?       — И куда вас ветер понесёт? Не хочу, чтобы дочь была обузой! — Мать закуталась в шаль. — Если на сносях, пусть будет в тепле. Заявись как-нибудь справиться о ней?       — Хорошо. А что это «на сносях»? — Трой понял, что ничему не учился у матери. Из пристройки, где он жил, хромая и сплёвывая кровь, вышел Дэлмор.       — Гони его собаками, Дора! — прохрипел отец. — Сучёныш неблагодарный! Выкидыш Дагона! Пусть убирается!       Трой забросил суму на плечо, она приятно оттянула назад. Значит, есть фляга с питьем, хлеб и шмат овечьего сыра.       — Мы в его жизни — небольшой остров, отец. Ему велели стать человеком.       Мать остановила гнев Дэлмора очень мудро. В каждой женщине сокрыта тайная мудрость, пусть и не умеющая красиво говорить. Это и помогало им радоваться. Трой протянул отцу руку. Тот посмотрел на широкую тёмную от загара ладонь и засопел, ломаясь в нескольких местах.       — Дай мне прощение. Я всегда хотел его подержать, отец.       Дэлмор сплюнул очередную кровавую порцию слюны.       — Такому выродку не понять простых истин.       — Тогда я поищу где-то ещё!       Трой ушёл из дома поздней ночью. И лес за золотой полосой жнивья и остатками летних лугов шумел, подыскивая слова, чтобы проводить в спину порывом бодрящей прохлады. «У Ни-и-иа бу-у-у-удет сы-ы-ы-ын! Приди-и-и дать ему-у-у-у си-и-илы-ы-ы!»       Трой обернулся на ещё тёплый дом, на загоны для овец, втянул сладковатый запах недавно родившихся ягнят, сердце на короткий миг сжалось. Это был временный приют. Начало длинного пути.       Впереди ждало море.       Трой любил море больше, чем грязную пыльную землю. Он плавал на шхуне в команде особых нравов. Контрабандисты, перекупщики, работорговцы, в общем и целом те, кого разыскивали за большие деньги и не могли поймать. За голову Капитана было назначено огромное вознаграждение. Кэпу нравился Трой — молчаливый, сильный и спокойный. Наверное, должны были рухнуть небеса, чтобы он потёр крепкую шею и цыкнул от досады. Не удивительно, что Трой стал старпомом на шхуне и часто выходил на капитанский мостик, когда Кэп беспробудно пил. Безбожно выпивали все на корабле, но капитана демоны гнали по всем кругам ада, не в силах пристроить изболевшуюся грешную душу. Допившись до белой горячки, Кэп становился страшен и опасен. Остановить его мог лишь великан-Трой. Старпом вырастал из-под земли, перехватывал на замахе абордажную саблю и ловил остатки разума в выпученных глазах с кровавыми прожилками.       — Дагон бы тебя побрал с твоими волчьими глазами и на цепь посадил! А сирены бы выли вокруг морскими суками в течке! Море бы ломалось пополам, чтобы ты прошёл по дну его, пиная черепа бравых головорезов! — Кэп продолжал нести горячечный бред, выбиваясь из сил в железных тисках.       Трой слушал без единой эмоции, но было ощущение, что ещё минута и он успокоит бесноватого ударом в челюсть. Но этого не случалось. Кэп обмякал, пьяно икал и оседал на палубу, теперь можно было тащить его в каюту. Капитан лишь иногда напоминал отца, именно в своём бессилии перед Троем…       Трой нащупал на земле коченеющие тела щенков, начал растирать им лапы, разгоняя тепло, болью возвращая в явь.       Щенки казались деревянными, окоченевшими, где-то вдалеке едва бились, словно уходили, их сердца. Трой рычал, прокусывал себе запястье. Перед кровью морок отступал, словно эта главная влага живого тела была для чудовища хуже святой воды. Трой брызгал кровью на щенков и звал. Голос его звучал, как в толще воды: глох и тонул. Но женщины любят ушами, и первая ожила Подруга. Тщательно слизала капельки крови с себя и руки Троя, она вдруг начала носиться по лагерю и грызть лежащих на земле людей. Медленно, но они приходили в себя, отмахиваясь от назойливой мелкой твари.       — Трой, убери от меня свою дикую сучку! — доносилось отовсюду. — Пошла вон, бестия, пока не свернул тебе шею! Трой, какого дьявола ты натравил её на нас?!       Подруга распалялась от ударов и запаха крови. Он становился слаще и гуще, насыщал морок, уязвляя, окрашивая в постыдно розовое. Маленькая сука продолжала нещадно кусать пиратов, заставляя их тяжело подниматься с земли, как гладиаторов с арены, хватать камни и палки, бегать за ней на негнущихся ногах.       — Клифф, она такая же настырная, как и твоя бывшая!       Подруга получала сапогами по рёбрам, по животу, по морде, но ярость её крепла, перерастая в неистовость. Трой тем временем возвращал Брата, морок держал его крепче всех, накачивал до краёв тьмой. Под тонкой шкурой щенка словно свивались в клубки огромные черви, они двигались под ладонями Троя, оплетая всего зверёныша, мелькая тёмными тенями в белках глаз, двоя расширенный зрачок. Трою и самому казалось, что неведомые твари пробрались в него через нос, рот и уши, но он звал. В какой-то момент с губ Троя сорвалась молитва, далёкая, как морское дно, услышанная в полусне от матери или сестёр… Морок утробно застонал, пытаясь увернуться от слов, как от стрел, делаясь из розового кроваво-красным, и начал отползать с ночными сумерками. Щенка вырвало на руках Троя, израненная Подруга примчалась к ним и пала в ногах, судорожно дыша. Её впалые бока ходили ходуном, а тело покрыл холодный пот.       — Ты спасла им жизнь?       Сука легла головой на сапог Троя, ответ проскользнул в жёлтых глазах.       Их обступила вся команда, кто-то грубовато гладил щенков, кто-то трепал Троя по плечу. Слова благодарности стали продолжением молитвы.       Капитан приказал срочно покинуть Райские земли, бросив диковинных птиц и растения, чтобы не рисковать и не везти нечисть на материк.       Трой теперь ощущал себя частью чего-то очень сильного. Понимание пришло извне, миновав волю и мысли, и залегло до поры. Трой знал, что подчинит силу не сразу, если вообще таковое возможно. Команда отходила, как после жестокого отравления. И всё же пираты спешно сворачивали лагерь, стараясь не прихватить и горсти проклятой земли, на которой провели пару недель и чуть не померли так бесславно. Пришлось бросить несколько огромных корзин с фруктами, заготовленную бочку солонины, диковинные цветы и клетки с птицами. Пиратов шатало, они даже пошутили, что земля совсем перестала держать.       — Твоя дурная сука откусила от нас часть тени, — пробубнил старый боцман, набивая трубку табаком.       — Ты хотел не проснуться? — Трой закинул старую суму на плечо и позвал щенков: — Подруга, Брат!       Боцман посмотрел недовольно.       — Нагадят в каюте, трюме или на палубе — выброшу за борт! — предупредил он вослед, Брат тонко зарычал на эти досрочные обвинения. — Все в один конец, не я, дак кто-то из парней с перепою.       Щенки поднялись по трапу, прижимаясь боками к голенищам сапог Троя. Деревянная качающаяся махина их страшила, паруса звонко хлопали над головами, волны бились о борта, словно вот-вот должен был налететь ураган.       Быстроходная лёгкая шхуна уже отходила от острова… когда раздался отчаянный крик одного из пиратов, призывающий посмотреть назад. Оглядывались нехотя, понимая, что зрелище поразит, как картечь. Остров пучился и вздыхал ярко-алым туманом морока, как огромный ленивый всплывший кит. Лес казался уродливым наростом неестественного цвета. Вокруг острова из воды торчали полуразрушенные и ещё целые корпуса кораблей, высились пики мачт с обрывками парусов, о которые, как о салфетки, спешно вытирал губы шторм. Хищный остров притягивал и не отпускал, обрастая кладбищем судов, как новым слоем.       Трой коснулся виска.       — Вот как выглядит Жадность? Мерзостно и липко.       Было ощущение, что проклятая земля исторгала едва слышный вибрирующий в центре бури зов. Содрогалось нутро. Трой обернулся и несколько раз осмотрел команду. Кэп перехватил его взгляд и тут же прорычал, не обращаясь ни к кому конкретно, а ко всем одновременно:       — Из вас, висельники, точно никто не прихватил подарок с острова?       Команда возмущённо загудела.       — Тут нет умалишенных, капитан! Мы приказов не нарушаем!       — Смотрите в оба! Червоточить душой можно исподтишка… А на этом корабле много рей.       Шхуна отдалялась, но люди слышали треск, словно отрывался кусок плоти. Звук был настолько жуткий, что половине бывалых пиратов захотелось заткнуть уши. Самым скверным было то, что команде пришлось выплеснуть запасы мяса и пресной воды, и сейчас надо было наращивать узлы до ближайшей земли. Голодать и подыхать от жажды никто не хотел.       Капитан хорошо знал эти воды: в полудне пути при хорошем ветре можно было достигнуть небольшого зелёного острова.       Но паруса безвольно опали, в них не наблюдалось ни одного движения. Штиль был воистину мёртвым, а солнце — оглушающим. Грести без воды и пищи в жару было сущим самоубийством. Днём спали и берегли силы, а ночью сели на вёсла. И Кэп, и Трой, и старый боцман почувствовали недоброе одновременно. С неба будто собрали луну и все звёзды. Шхуна тонула в кромешной мгле, и люди жгли драгоценное масло в лампах, чтобы хоть немного рассмотреть дорогу. Щенки залезли на верхнюю палубу, сверкали глазами и тоскливо подвывали. Это был единственный живой звук в ночи, кроме плеска вёсел и чертыханий моряков. Затею грести бросили через шесть часов — из-за страха снова причалить к страшному острову. Сна не было — все сидели на палубе и переговаривались.       — Будем грести с раннего утра, лишь забрезжит рассвет! — приказал капитан.       Но наступившее утро проглотил густой молочный туман. Море парило, а воздух был промозглым, словно мимо пролетала зима и выдохнула своим холодом. Моряки, погибающие от жары днём ранее, надели тёплые куртки и пребывали в полном недоумении. Щенки слизывали холодные капли с палубы и оснований мачт, то же пришлось делать людям, чтобы немного смочить языки. Дышалось тяжело, словно жидким киселём. За всё время штиля ни одной птицы не село на мачту. Рыбалка не увенчалась успехом. Боцман дымил своей трубкой, не находя объяснений творившемуся вокруг. Капитан раздал по стакану своего адского пойла под последние запасы сухих, как обломки досок, галет. Вскоре с небес грянуло солнце и разогнало туман.       Моряки гребли, не покладая рук, пока языки не начали распухать от жажды, а натруженные вены — трещать. Но видимости земли на горизонте не было. В довершение всех бед стрелка компаса стала бешено вертеться. Все сидели в трюме, где хоть воздух был спёрт, но море давало немного прохлады. Капитан темнел лицом с каждым часом всё больше, он не привык настолько выпускать ситуацию из-под контроля.       Кто-то предложил убить зверей и съесть. Кэп отозвал Троя и предупредил, чтобы он не вздумал защищать щенков, если оголодавшие моряки дойдут до предела.       — Тогда пусть начинают с меня, — невозмутимо сказал Трой. — Безумие притупит брезгливость, а мяса с мужика побольше, чем с этой мелкой саранчи.       Кэп посерел, было видно, как противна ему эта беседа.       Вскоре в застывшем воздухе появился запах съестного. Это могла быть общая галлюцинация. Люди принюхивались, с ненавистью поглядывая друг на друга. Боцман, тяжело дыша, подошёл к Кэпу.       — Кто-то припрятал еду, Дагон его подери, и жрёт втихомолку, пока парни сходят с ума.       Щенки вели себя беспокойно, даже порядком ослабев от голода. Им не давали привычного бульона, но запахи они чуяли остро. Животы сводило одинаково у всех. Брат, чувствуя скорую расправу, куда-то спрятался, а вот Подруга слонялась по шхуне, угрожающе рыча на любую попытку протянуть к ней руку.       Второй и третий день прошли пугающе похоже на предыдущий. Снова безлунная ночь, сон, похожий на обморок, без сновидений. Холодное утро, позволившее собрать глоток туманной воды, и жаркий день. Пираты снова гребли, чтобы не сидеть, тупо дожидаясь безумия.       Кто-то безнадёжно забрасывал удочки в мёртвое море, на поверхности которого не было даже лёгкой ряби. Трой рискнул и прыгнул в эти воды, тело словно погрузилось в тёплую жидкую грязь. Море, которое он так любил, теперь вызывало отвращение. Задержав дыхание, старпом поплыл в глубину, в воде лишь колыхались взвеси медуз и обрывки водорослей. Трой быстро вернулся к поверхности, ибо грудь сжало плохое предчувствие. На шхуне злобно огрызалась Подруга, её визгливое рычание вспарывало неподвижный воздух.       Трой залез по канату, осмотрел себя, немного удивившись, что не покрыт слизью. Ощущение нечистоты не проходило, под ноги бросился щенок, похожий на дьяволёнка. Подруга щёлкала зубами, а жёлтые глаза налились кровью.       Следом подошёл боцман. Крепкий старик сильно сдал за эти четыре дня, но держался, несмотря на лишения.       — Твоя сучка вызверилась на нашего кока. И, укуси меня мурена, не просто так. Я почти уверен, что она сразу определила эту крысу в образе человека. От этого борова всегда пахнет прогорклым салом и чесноком, но еду припрятал он. Присматривай за щенками, жирдяй их скоро кокнет с голодухи и сожрёт.       Вечером неожиданно скончался один из пиратов. Он не был самым измученным из команды, но испустил дух прямо в своём гамаке. Это было самое худшее, что могло произойти. Кэп велел завернуть труп в парусину и, привязав груз, выбросить в море. Курили до изжоги, поминая товарища, потом отправили его в последний путь в мёртвую неподвижную воду.       Едва тело исчезло в глубине, Брат завыл на капитанском мостике. Пираты мрачно попросили Троя заткнуть зверя и пошли в трюм прятаться от солнца. Кэп, боцман и Трой тем временем наблюдали за щенками. Они сначала рысили по палубе, насколько хватало сил, а потом с рычанием приблизились к камбузу. Через щели в двери потянуло мясным духом. Мужчины ввалились без стука. То, что их сразу не вывернуло наизнанку, объяснялось стальными нервами повидавших многое на своём веку. Кок невозмутимо помешивал варево в котелке. На столе лежала отрубленная человеческая кисть. Когда ублюдок успел поживиться мертвечиной? В любой момент. Он даже мог начать паковать труп в парусину, чтобы никто ничего не заподозрил. Кок посмотрел в глаза бывших товарищей, его радужка и зрачок расплывались в блевотное месиво. И запах от толстяка шёл тошнотворный, словно эти четыре дня он гнил заживо.       Три сабли вонзились в тушу почти одновременно. Кок утробно засмеялся, заклокотал кровью в распухшем горле и осел бесформенной кучей.       Пока боцман прибирал следы их суда, капитан и Трой извели на ублюдка ещё кусок парусины и с трудом выволокли на палубу. Никто из матросов не вышел проводить кока в ад. Задыхаясь от вони, мужчины выбросили его за борт вместе с окровавленным тряпьём, засунутым в бочонок и засыпанным песком. Туда же полетел небольшой анкерок с остатками пресной воды, которая воняла болотом.       Кэп предложил боцману и Трою протереть руки спиртным, изводя последний стакан. Так они избавились от сальной вони.       А через час подул ветер. Принёс грозовые тучи, разом затянувшие небо. Грянул долгожданный дождь. Люди выбрались из трюма, едва не прослезившись от счастья. Открывали рты, глотали воду с небес, умывали лица со стянувшейся кожей. Ожившие паруса быстро донесли шхуну до острова.       Пираты порыбачили в заливе, набрали устриц и дикого картофеля, наконец-то сварили и поели сытной еды. Сначала совсем немного. Через три часа ещё, держа голод в узде, как дикое животное. Морские волки многие были знакомы с голодом не понаслышке и знали правила этикета этого манерного палача. Щенки, налакавшись варева, спали и повизгивали. Трой дышал запахами леса после дождя, любовался сочной зеленью, но полный глубокий вдох не шёл, словно лёгкие ещё были забиты слизью.       Потом отмывали шхуну, устроив, наверное, самый грандиозный аврал в истории команды. Солнце сушило корабль три дня, пока, сверкая золотистыми досками палуб, он не отправился в плавание, забывая, как страшный сон, события недельной давности.