Идеальное место

       Средь благостных рощ очистительной силы и утопающих в цветении садов, с благоговением в себе, брат офаним Матисиил Газиантельский наслаждался рассветом. Этим прекрасным днём он излучал свет тысячи солнц и с радостью обходил владения священных сфер, где очищались скверные от грязи и мрака проникших в них в виде злых, низких, неподобающих сфирот. Смотря на них тысячью глаз облика своего привычного, он уделял особое внимание тем страждущим, кто был в сад вознесён из Адовых низин, как к самым заплутавшимся и требующим долгого и кропотливого старания. Матисиил взирал открыто и воинственно, плывя навстречу испытаниям, словно ладья, но в этот миг его отвлёк шаг юного, сверкающего серафима. Этот малыш вырос из херувима чистого, как первая слеза ещё каких-то пару лет назад, и вот уже шагал, хоть и тихо, но важно и смело, расправив свои широкие шестипалые крылья, как воин, бывалый в боях. Пройдя путь укрепления и стойкости, сверкающий в свете рассвета серафим, обласканный лучами солнца, что поднималось над садами и отражалось от его доспехов слепящими бликами, он отчего-то хмурился и уповал на очистительную мудрость. — Брат офаним, — обратился серафим к Матисиилу, припав коленями к земле, — Позволь обратиться к тебе за советом. Брат офаним встрепенулся, крутясь между деревьями своими незатейливыми линиями, и попытался облачить себя в более восприимчивый вид. Захлопав десятками век, он облачился в длинные одежды, в прорезь которых выставил всего один глаз, им же моргнув. — Что-то случилось, брат серафим? Мархосиас не вставая с колен тяжко вздохнул: — Брат офаним, на нашей стороне Очистилища горе. Пали несколько душ, и наше воинство намеревается принять тот бой. Сегодня, возможно, он и случится. — О, свет моих глаз, что же тебя так пугает? Разве сражение? — Меня пугает Ад, брат офаним, — смело ответил серафим, склоняя голову ниже. — Тебя? — удивился всеочищающий дух, снова моргнув одним глазом из прорези, — Бесстрашного Александрийского? — Тот страх, что я испытываю, не похож на все прочие страхи, брат мой, - излил свои слова Мархосиас, сглотнув. Уставив взор на сочную траву, что словно покрывало укутывала землю, он трепетно заколосил ресницами, а его брат тихо вздохнул, снова перетекая в вид шарообразных, светящихся линий. — Иди за мной, брат серафим, — проговорил всеобъемлющий дух и покатился по траве. Прибыв к одной из очистительных колыбелей, что скромно спряталась между ветвей, Матисиил указал на неё серафиму и не моргая поведал: — Взгляни на это чудо, брат. Ты смог спасти её, дать новый росток. Она уже почти готова облачиться в чистые одежды. И зная, что ты пережил ради спасения её, я раздосадован твоим сомнением. — Брат офаним, — снова сглотнул Мархосиас, стараясь не смотреть на бывшую демонессу «Лютую», — Спускаясь вниз я наполняюсь чувствами, что ранее не знал, и будто бы во мне что-то упорно созревает… — Что-то нечистое? — опередил его брат офаним. — Да, может быть. И если нам предстоит сражаться там, внизу, то я боюсь… — Опять боишься, брат? — Да, я боюсь, — Мархосиас сглотнул уже в который раз и чуть растеряно уставился на шелестящий сад, полный цветов и плодов. Вспоминая те дни, когда он был в плену у Анастасия Сикорского, идя по пустоши под ярким, обжигающим солнцем испепеляющего Ада, Мархосиас кое-что выяснил у демонессы Клары Биргит, что звалась некогда именем «Лютая» и нежилась теперь в уютной колыбели райского сада. Что он узнал? Узнал он интересное: спасая и унося с собой наверх отчаявшихся демонов для дарования им шанса вернуться на землю, Мархосиас не смог бы то же самое проделать с троицей тех демонов, что звались именем самого из них отпетого. Демоны: Матис, Олег и Анастасий не были демонами полноценно, а значит, не подлежали очищению в садах. — Боюсь, — продолжил Мархосиас, склоняя голову пред ликом искреннего духа, — В воинстве Адовых приспешников есть демоны, которых мне не по силам спасти. Очистить да, но лишь поверхностно… — Брат серафим, — хотел прервать его брат офаним, но серафим не угоманивался. — Если я встречу их, то я боюсь, что буду вынужден скрестить наши клинки, и может быть, убить. Убить! — он снова трепетно вздохнул, прикрыв ладонью рот и вздрогнув кончиками пальцев, — Сделать лиловыми. Навсегда. — Нет ничего «навсегда», брат серафим, — оборвал его всепрощающий дух, — Взгляни ещё раз в эту колыбель. Что ты в ней видишь, брат? — Я вижу новый дух, брат офаним, — вновь потупил Мархосиас свой взор, после того, как глянул в колыбель, где нежилась обнажённая Лютая. — Истинно так. А если быть точнее, — деву, почти очищенную от демонической сущности. И говорю тебе, когда мы помещали сию деву в чашу, она была черна, коварна и настолько изощрена в демоническом злодеянии, что казалось, даже сотни чистейших рек не в состоянии омыть её. Ну, а теперь взгляни. Нет ничего «навсегда», брат мой. Ничего. Мархосиас вздохнул, окидывая взором сад и маленький кусочек царственного храма. Шпили сверкали золотом, а звон оповещал. — Нужно идти, — сказал Мархосиас и напоследок снова обратился к брату офаниму, — Если я встречу их, то ведь могу схитрить? Чтобы другие братья серафимы не совершили непоправимого деяния? Скажу, что сам убью, а после отпущу. Брат офаним словно бы поперхнулся даже, запутавшись в кругах и линиях, зажмурив все свои глаза и кашляя от попадающих в невидимые рты клочья невидимых перьев. — Схитрить? - не понял офаним, - Брат серафим, похоже, нечистые мысли обуяли тебя чуть больше допустимого. Как только ты с братьями серафимами повергните скверну воронки, прошу тебя вернуться в сад и всячески покаяться за неподобающие юному ангелу мысли. Брат серафим Александрийский виновато поклонился и поспешил на зов колоколен, каря себя за жалкие попытки оправдаться перед всевидящим и всепрощающим оком. Хитрить, это удел людей и демонов, но никак не чистейших существ из тела света Создателя Райских Садов. * * * Вернувшись в полк, Мархосиас огляделся. Его новые братья, что искоса посматривали на него, испытывая некие сомнения, сосредоточенно уставили глаза на командира, ожидая приказа. Сами же бегая в рощи садов покаяться в этих сомнениях своим офанимам, братья полка Апостольского побаивались юного ангела, что поступил к ним недавно. До этого их новый брат служил в полку Иерихонского, что тяжелейшим образом полностью пал в песках Адовой Пустоши и тысячу раз был воспет в трагических, горестных песнях. До Иерихонского Мархосиас служил в родном полку Александрийском, был на хорошем счету, всегда отменно выполнял задания, но и этот некогда прекрасный полк неминуемо пал, после его практически полного уничтожения в сумраке Очистилища Ада. Остался из полка Александрийского один только Мархосиас. Полк Иерихонского на тот момент, когда Мархос туда вступил, насчитывал не менее пол тысячи воинов и считался одним из древнейших. Отправившись на битву с адовыми сквернами в Пустоши Ада, полк Иерихонского даже не предполагал, что в крылья им будут отправляться снаряды, а перья плавиться, из-за чего не смогут подниматься вверх, пусть даже крылья были шестипалыми, меняя старые, подбитые, на новые. Спаслись тогда один Мархосиас, да херувим Иерихонский — писарь, записывающий ход боя на дощечку. И с тех самых пор Мархосиаса Александрийского, стали считать несколько проклятым. О том, что серафим Мархосиас несколько проклят, заговорили не сразу. Когда он только принял клятву в служении воинству, сменив одежды писаря на крепкие доспехи, его отправили в полк к мало кому известному на тот момент серафиму Агросскому, по большей части просто патрулировать пустошь. Тогда со стороны Очистилища Ада стали случаться небольшие набеги: малые группки демонов проникали на территорию Рая и крали души, которые там у себя запирали на ключ, чтобы пытать. Спасать эти души стало для полка Агросского делом их чести. Как бы там ни было, демоны крали, а ангелы спасали, но души порою сбегали от тех и от других, просто желая, чтобы их уже оставили в покое. Никто не заметил, как именно, но полк Агросского был истреблён за несколько недель, став именем нарицательным. По всем углам и уголкам бескрайнего Рая с тысячью райских часовен и храмов, заговорили поверх перезвона о том, что полк этот был истреблён некими силами, неведомыми и ужасными. Уже придумывали жуткие истории о новых демонах небывалых и сильных, за что рассказчики опять же каялись в своих садах афонимам, но продолжали бегать по улочкам райского града, рассказывая всем и вся свои пугающие небылицы. И не успел Мархосиас побыть Агросским, как его перенаправили к братьям Персипольским, где Мархоса чисто из принципа уже побаивались все. Он принял клятву и быстро заступил на службу, вновь патрулируя пустошь. Через несколько месяцев и этот полк был изранен настолько, что вышел из строя, но стоило его опять собрать, как что-нибудь случалось непредвиденное: то казармы затопит дождём, то пожар. Таких несчастий Царствие Небесное ещё ни разу не испытывало, и было решено полк Персипольского расформировать. Тогда Мархосиаса взяли в Александрийский полк, где вновь он принял клятву и вот уже в который раз начал старательно запоминать имена новых братьев, чтобы за каждого из них помолиться. Конечно, он не знал в чём причина проклятья. Когда он вернулся из очередного задания с ощипанными крыльями, единственный из той сформированной тогда группы Александрийских, оставшиеся братья его приободрили. Про себя же, каждый из них посчитал, что Мархосиас не проявил стойкости духа, бежал, а после сами побежали каяться в сады к офанимам, но вот Мархосиас на это мнение обижался нещадно. Считать себя трусом с недоразвитым стержнем, он не хотел, и лишь пытался сам понять, с чем связан этот нависший над ним, словно туча, злой рок. Всячески избегая неподобающих мыслей, Мархос проявлял небывалое старание, чтобы исправить мнение о себе, и без конца заучивал имена новых братьев в молитвах. Он более не стал менять своё имя и посчитал, что тяготеющий над ним злой рок сам по себе уйдет, если не принимать новых клятв. Совет архангелов тогда согласился, оставив ангела Александрийским. Позднее же, навещая своих погибших братьев в колыбелях, что выросли уже в огромные грядки из люлек в тех самых райских садах, он с нетерпением ждал их возвращения, дабы обнять и испросить: «Что там?», в том ярком и спокойном свете небесного тела и так ли страшно умирать? И главное: можно ли там очиститься от небывалого проклятья, а заодно и от назойливых, непристойных, неподобающих юному ангелу мыслей? — Мои прекрасные братья! — обратился серафим Апостольский к верным однополчанам, расправив широкие крылья, что шестикратно отражали свет солнечных лучей и подобно прекрасному шлейфу тянулись за ним, повторяя движения тела, — Нам выпала великая честь избавить Очистилище от тяжелейшей угрозы! Воронка, что мы обнаружили на днях, источает такое зловоние и мрак, что неминуемо уничтожит каждого, кто попытается в неё проникнуть! Но мы, плоть от плоти чистейшего тела Создателя, да не убоимся и примем этот неравный бой, как учили нас наши Архангелы-отцы и сам Отец, да святится имя Его, дабы никто из нас не осквернил самое себя непозволительной трусостью! Знайте, что с каждым из вас я буду идти в этот бой с невероятной честью, да и погибнуть рядом с каждым из вас для меня будет честь! Ангелы-серафимы бойко застучали по крепким доспехам эфесами гладиев, поддерживая каждое слово. — Кто вызовется идти со мной! Мне нужно десять воинов, не больше! — Я! — Мархосиас тут же сделал свой смелый, уверенный шаг из шеренги вперёд. Серафим Апостольский взглянул на него и сглотнул. Так скоро погибать, если честно, он не стремился. Ещё калитка в келью не покрашена, да и алтарь для вознесения молитв немного облупился... Он нервно выдохнул, сформировал кое-как быстрый отряд, впихнул туда писаря Иерихонского, (что так же, как Мархосиас, считал себя несколько проклятым) и смело повёл отряд в сторону жуткой воронки, искренне понадеявшись на лучшее. * * * Как-только Мархосиас увидел Анастасия Сикорского в туннелях воронки, сердце его забилось как сумасшедшее. С чем это было связано он искренне не понимал. В Райских садах ему было спокойнее, тело не реагировало так уж открыто, глаза не пожирали ноги и плечи собратьев, а стоило переступить за грань миров и начиналось сумасшествие. Одна только грудь: обнажённая, вместе с дорожкой тонких волос идущей вдоль живота, сформированным в кубики, поражала окрытостью. И эти бёдра, сокрытые под шортами, которых Мархосиас не видывал прежде ни на одном изображении, плотно обтягивали зад, да так отчётливо, что серафим начинал заикаться! Сам не снимавший одежд и никогда не видевший братьев без облачения в покров, Мархос пытался унять своё сердцебиение, предательски содрогаясь от мыслей! «Мой зад так же волнительно выглядит?», думал тогда Мархосиас, ощупывая самого себя под ангельской туникой, но так же исключительно тайно и в мыслях. А эти ноги, обутые в рифлёные ботинки, крупные мышцы которых играли на свету от каждого движения и заставляли сердечко стучать! Тук-тук, тук-тук, тук-тук...Мархосиасу хотелось кричать! Хотелось упасть на колени и спрашивать у каждого прохожего: «А у вас так бывает??? Или я здесь один такой!?» Но вновь и вновь он сдерживал себя, чтобы хранить это втайне. Может поэтому в присутствии Сикорсого он вел себя так отвратительно глупо? Терялся мыслями и словом, произнося что-то страшно нелепое, из-за чего ещё сильнее терялся. Хотел быть искромётным и колким, но вместо этого лишь глупо выражался руганью. А как ещё? С такими, как Сикорский иначе нельзя! Слишком звериная сущность!... Ругая себя за резкие высказывания, Мархосиас пытался выдержать все испытания, но вместо этого лишь погружался стремительно в ненависть. О ненависти Мархос узнал ещё в их самую первую встречу, когда Сикорский запустил в него лимонным супом и крылья у Мархоса жутко разъело от кислоты, да так стремительно, что пришлось их сменить на лету! Вернувшись в Царствие, он сразу же бежал к офаниму, признаться в содеянном. Испытывать ненависть к демонам — непозволительно! Их надобно жалеть, спасать, очищать, но нельзя относиться к ним, как к равным, пытаясь понять и оправдать их злодеяния своим непогрешимым разумом! Они — сущность зла, а зло необходимо зачищать! Нельзя вообще о них думать! Нельзя размышлять о демонах дольше положенного, а Мархос только и делал, что размышлял, вспоминая взгляд ярко-янтарных глаз, что провожали его, улетающим в небо. Долгие дни и недели он прятался в келье, пытаясь победить в себе ту ненависть, объясняя её появление неподготовленностью духа. Промаявшись так несколько месяцев и искренне уверовав, что ненависть побеждена, Мархосиас вздохнул от облегчения, уже готовый к новым испытаниям, как ненависть вернулась с новой, неведомой силой, лишь стоило стаи Сикорского перебить остатки Александрийского полка, а его самого варварски грубо пленить. Тогда к ненависти прибавилось ещё и дикое непонимание. Как эти демоны могут так жить? В этой пыли и грязи, в этом мраке и пепле? А сам при этом размышлял, как бы ему отомстить. Только Сикорскому, как самому из них отпетому, а так же интересному, весёлому, забавному, красивому, задорному, удивительному, умному, яркому… Но почему-то находящему веселье в оскорблениях! За что!? Будто это Мархосиас неправильно мыслит, а вовсе не он — злобный дикарь! Воистину, этого ангелу было никак не понять, поэтому он только и делал, что рассуждал. Снова и снова, и снова. В день страшной гибели всех воинов полка Иерихонского, Мархосиас сражался честно, взмахивал гладием и протыкал тела нечистых смело, кроваво, пока не зацепился глазом за махающего рядом с ним такого же кровавого Сикорского, который толкал его в грудь и кричал: «Убирайся отсюда!». Демон прикрывал ангела своими холодными крыльями и без конца отшвыривал, крича прямо в ухо: «Придурок!» Что это было? Мархос не знал! Лишь вспоминал потом янтарные, горящие яркой и яростной злобой глаза. «Проваливай отсюда, дебил невезучий!» К моменту их встречи в туннелях, Мархосиас уже отлично знал, как быть. Решив для себя, что если он встретит Сикорского, то убьёт, убьёт его быстро, без боли. И будет снова убивать, каждый раз, если встретит. Пока Сикорский совсем не устанет от перевоплощений настолько, что согласиться вознестись вместе с ним в небеса. Он ляжет в садах в колыбель, полный праведных слёз, отдавшись покорно в умелые руки святейших, чтобы в последствии, облачённый в одежды из нового чистого тела, отправиться за искуплением греха. А Мархосиас будет сидеть и смотреть, смело разглядывая наконец-то все эти кубики, дорожки мелких волос, широкую грудь, соски, и эту ямочку на подбородке, и прочие невероятные, ладные выпуклости, чудные впуклости, и потрясающие изгибы ног, изгибы спины, изгибы шеи, пальцев, рук. Он будет любоваться им, будет ухаживать, тихо молясь, чтобы судьба их вновь свела, где-нибудь там, на улочках райского града, в свете лучей, перезвона и смеха, но стоило демону Стасе Сикорскому кинуть на Мархоса взгляд почерневших, пронзительных глаз, и сердце ангела сказало: — «Нет». «Не в этот раз, милок» — настаивало сердце, — «С убийством мы пока повременим. Пусть лучше станет другом нам здесь и сейчас». «Разве такое возможно?» — спросил испуганный Мархосиас у собственного сердца. «Конечно» — ответило сердце и застучало сильнее и ярче, — «Никто до нас этого прежде не пробовал!» Мархос кивнул и обратился к своему командиру по-свойски: — Брат серафим Апостольский, может покажем им карту? * * * Проводив демонов к выходу, и наблюдая за тем, как херувим Иерихонский быстро корябает это событие в карте, Мархосиас понадеялся, что следующим днём Анастасий присоединится к нему и станет помогать охотиться на жуткое существо, что обитает в воронке. Братья Апостольские не сильно воодушевились по этому поводу, но так как изрядно устали блуждать по туннелям во мраке, позволили плану Александрийского сбыться, но с оговорками. К воронке со стороны Очистилища Ада должны быть незамедлительно выставлены охраняющие отряды, ибо демонам доверия нет, а чудище побеждать надобно срочно и быстро. Охраняющие отряды были выставлены, а сам Мархисиас продолжил поиски червя, пыхтя и негодуя по поводу непрозрачности ангельских действий. Этим же утром к воронке подоспели и полчища демонов. Увидев рассевшихся вокруг воронки ангелков, демоны лязгали оружием, рычали, плевались, всячески их устрашали и пытались к ним незаметно подлезть, но получали в лоб и отлетали на первоначальные позиции. Когда к месту события примчались Сикорский с командой, демонические отряды были уже заряжены настолько, что хищно скалились, предвкушая кровавую бойню. Папаша Бартопович нещадно рычал, подбадривая «идущих на смерть», и даже не сразу заметил стаю Сикорского, которая пыталась прорваться к воронке. Подлетев к ним и схватив Скипа за крылья, он утащил парня вниз, где пару раз хорошенечко врезал и лишь потом по-очески поинтересовался: — Куда прёшь!? Смерти ищешь!? Рано тебе ещё в нормальный бой! Сиди картошку чисти! — Он в прошлом году вообще-то сражался уже! — вступился за друга Шпар, и тут же получил кулачищем в живот. — Что у тебя с глазами, малец!? — рыкнул властвующий бригадир на Повздуча, — Когда вы успеваете терять свои навыки!? Бесполезные кучи дерьма! Это только у вас всё движется вспять, недоумки! А, ну, с моих глаз!!! Зорг и Рогатка подлетели, но было уже не до них. — А, что у меня с глазами, Птах!? — разнервничался друг. — Ничего, — ответил Сикорский, — Глаза, как глаза. Как только Бдышеч отвлёкся, Скип уверенно ринулся вбок, пытаясь раствориться в массе демонов и совершить свой манёвр как можно менее заметно. Друзья поспешили за ним. Добравшись до самого крайнего ангелка, что тут же пригрозил Скипу копьём, настырный демон прокричал: — Мне нужно поговорить с Александрийским! Ангелок насупился и сделал вид, что говорящий демон смешал все суффиксы и междометья в кашу: «Не понимаю», мол, «Попробуй говорить яснее, зверь». — Впустите нас, мы переговорщики! — крикнул Сикорский настырно, — Спросите у Мархосиаса Александрийского! Скажите демон Анастасий просит прохода! Ангелок шепнул что-то напарнику и скрылся в воронке. Увидев это копошение, к стае Сикорского ринулись лилово-бугристые любимчики бригадира во главе с лидером Вилем, и вмиг затеяли великое сражение с извечными врагами прямо на отвесных камнях, изрядно повеселив ангелков. — Глаголю, брат, это зверьё будет друг друга грызть, лишь бы не останавливать кровопролитье. Грызясь и кусаясь, ребятки цеплялись за камни и вспарывали крыльями воздух, вздымая красную пыль. Лилово-бугристые требовали информации, Сикорские — отпинывались. Немного помявшись между собой, обе стаи притихли, желая перевести дыхание. — Проходи! — услышал Скип над головой, — Мне передано впустить Анастасия и его друзей! Вы все друзья!? — спросил ангелок, вернувшись из воронки и кидая взгляд на обе стаи одинаково презрительно. — Да, — выплюнул Виль и первым ринулся в самый центр воронки, засасываясь внутрь. «Ну, Виль, — ну, жучара ползучий!», выкрикнул мысленно Скип, и тоже ринулся вглубь. Как только обе стаи оказались в темноте, где из освещения были лишь факела, Сикорский с парнями резко перекрыли проход и встали стеной: — Дальше, вы не пройдёте! Выматывайтесь! — С дороги, Сикира! Что там в туннеле? Выход на райскую сторону? Тогда мы будем первыми, кто ринется туда! — Только попробуйте! Пока Сикорский с Вилем пререкались, другие из стаи лилово-бугристых уже обнюхивали Шпара, плевали в Рогатку и старательно обходили Зорга. Когда Сикорский и Виль уже готовы были вгрызться друг в друга, к началу туннеля подлетел Мархосиас, оценил потасовку, нахмурился, и поднёс свою ладонь ко лбу пышущего яростью Виля: — Изыди, — твёрдо он произнёс, после чего лидер лилово-бугристых отлетел, будто от выстрела, и все бугристые испуганно переглянулись. Мархос тут же схватил Скипа за руку, переменив лицо из напряженного в безмерно кающееся, — Отряды не моя идея, Стасий, — оправдывался он с такой мольбой в глазах, что у Сикорского перехватило дух, — Мой командир так решил! И пока стая Виля чесала затылки, толпясь вокруг поверженного лидера, Мархосиас уже тащил Сикорского в туннель, рассказывая по пути, что те ловушки на червя, что он им посоветовал — не действуют. Лилово-бугристые вместе с Рогаткой стояли и смотрели на Виля, выпучив чёрные глаза, а один даже встревоженно выдохнул: — Это чего, братва? Пернатые и такое умеют!? Шпар и Зорг в это время уже бежали следом за Скипом, обнажая мечи. — Мы пробовали раскидывать фрукты, — сказал сбивчивым голосом Мархосиас, резко притормозив, — Но он не выходит! — Конечно, — поразился Сикорский, — Черви на мясо идут. — Откуда я бы это узнал? Ты произнёс просто «жратва». Мы выяснили с братьями, что не знаем значения этого слова! — Блин, так очевидно же! Откуда у нас в Аду спелые, сладкие фрукты? — Так лимоны же имеются! — Ну, так это-ж лимоны! От наших лимонов даже у вас вон крылья разъедает! — вспыхнул разгорячённый Скип, — Ладно! Будем ловить на живца! — закончил Скип, извлёк свой меч и устремился вглубь, в сторону тёмного, мрачного туннеля. Но не успел он увести всех за собой, Сикорского остановили возгласы лилово-бугристых, тащащих Виля на руках. — Эй, ты, пернач! Живо верни нам лидера, как был! Усадив бесчувственного Виля на пол, они разошлись, и все взглянули на лилово-бугристого, который был уже вовсе и не лиловым и не бугристым, а самым обычным, без чёрных когтей, острых клыков и прочей атрибутики, которую так тщательно выращивал. — Он как свежатина теперь! — рыкнул один из лиловых, чуть ли не обливаясь слезами, — Белый, как снег! Что нам теперь с ним делать!? Шпар посмотрел на Виля, развернулся к Скипу и медленно сцедил: — Так что у меня с глазами, Птах? — после чего ощупал свои уши и громко ужаснулся, — А ухи! Ухи мои острые где!? — Мы можем это потом обсудить? — сглотнул Сикорский и поспешил переключиться на дело, — У нас тут Червь! И кучи воинов с обеих сторон, которых хлебом не корми, дай головы порубить! Короче, делаем так! Все лилово-бугристые, Зорг, Шпар, Мархос и я — за мной! Рогатка — ты здесь, с Вилем сиди, когда придёт в себя объясни, что он теперь типа младенчик! Надеюсь, за эту новость он тебя не убьёт. Но если что, ты его сам первый убей. Нож наготове держи. Вперёд! И все убежали - выманивать червя. А с обеих сторон и вправду собралось неимоверное воинство, готовое уже ворваться с каждой стороны воронки, сметая всё на своём пути, не представляя даже, чем это по итогу, для каждого из них, закончиться.