Идеальное место

       После того, как бывшей лидер лилово-бугристых был грубо отправлен в стаю Сикорского, сам Скип только и делал, что поглядывал на сидящего чуть в отдалении Александрийского, выбирая момент для манёвра. Невезучий ангелок сидел на камушке, отвернувшись от всех, и, судя по нелепому движению его локтей, смахивал слёзы руками. Сердце Сикорского при этом негодовало и наполнялось материей чистого зла. Его ангелочка обидели! Как они смели!? Дождавшись момента, Скип ринулся к нему, и незаметно пристроился сбоку. — Не бойся, это я. Что случилось? — попытался он ангелка успокоить, — Не расстраивайся, мы выберемся отсюда, ручаюсь тебе. Ангелок шмыгнул носом: — А сам-то ты как? Ваш командир чистый зверь. Думал, он вас на куски разорвёт. И снова из-за меня. Прости. — Прости? — удивился Сикорский, — За что? — За всё, — ответил ангелок, — За то, что оказались здесь. Я проклятый, лучше держись от меня подальше. — Что значит проклятый? — не понял Сикорский, подсев ещё ближе, но боязно поглядывая по сторонам, — Разве пернатыши бывают проклятыми? — Пернатыши? — возмутился Мархосиас, — Вы нас в Аду ещё и так называете? — Ну, да, — подтвердил Сикорский, невольно улыбнувшись, — Пернатыши, перанатики, пушистики... — Мы воины вообще-то, — насупился ангелок, — Защитники Рая. Стражи и грозные воители слова Господня. — И чё? — усмехнулся Сикорский, придвинувшись ближе, чтобы до минимума сократить то расстояние, что пролегло между ними, — Зато вон какие ничёшные. От наглой улыбки Скипа Мархосиас занервничал и даже на время позабыл о собственном проклятии. — Ничёшные? — Ага, — чуть посмеялся Скип, — Завиточки ваши… Ничё такие. Нравятся мне. Ангелок уронил подбородок, пока Скип пальцем щупал его доспехи, пытаясь повторить линии завитков, переходя на краешек туники, а сам пернатенький только всё шире и шире распахивал глаза. Близость такого наглого демона, такого прямолинейного, странно-приятного, мило-чудесного, искреннего и до того отрадного, что сердце Мархоса забилось в груди, стучась неистово о рёбра: тук-тук-тук-тук... — Завиточки? — выдохнул Мархосиас, проглатывая воздух. — Брат Александрийский! — позвал его Пантелеей, — У тебя там всё в порядке!? — Да! — мгновенно подскочил ангелок, отряхнул свою юбочку и побежал к остальным. Сикорский тоже поднялся на ноги, глубоко вдохнул воодушевлённым, выстраданным вдохом, и с той же глупой улыбкой на лице, вернулся к своим. — Да я смотрю ты весь аж светишься, — подметил Шпар, как только Сикорский уселся в кружок и принялся подкидывать в руке какой-то чёрный камушек. Скип не ответил, а лишь сильнее улыбнулся, посматривая в горизонт. В просвете кружил огромный червь, помахивая крыльями, низкое небо бурового цвета нависало, как блин, поджаренный до чёрных угольков, жёлтое солнце светило огнём, будто прожаривая, но Скип смотрел на это всё с благоговением и неимоверно восхищался прелестнейшими красками вида. — Ладно, — выдохнул Шпар, — Давайте думать, как отсюда выбираться. — Давайте, — поддакнул Рогатка, поглядывая искоса на Виля. Бывший лидер лилово-бугристых усердно хмурился и всячески пытался подкрутить труселя. Шпар даже высказался по этому поводу: — Сходи ты уже за угол и перекрути их полностью. — Такой умный, да? — выплюнул Виль, — Времени нет, в любой момент может что-нибудь случиться. Давно-б уже перекрутил, да вот всё некогда. — Кончай грызню, — рыкнул Зорг, — Дайте послушать, чего там бригадиры решают. — Да там из бригадиров только Бартопович да Крамостырь. Чего они решат? — А наш и не дурак, чего-нибудь да и решит! И пока демоны пререкались в своём кружке изгойников, стайка пернатеньких уставилась на Мархоса, что виновато опустил глаза и попытался к ним приблизиться, заламывая руки. Весь его вид напоминал нашкодившего котика, что вот ещё чуть-чуть и печально мяукнет, немного прикопав свою не там наложенную кучку. — Послушай, брат, — сказал Пантелеей Апостольский, чуть приобняв его за плечики и притянув к себе, — Мы с братьями совершенно не считаем, что это ты виноват. Мы оказались здесь по чистой случайности и обязательно вернёмся домой. Ты с нами согласен? Мархосиас моргнул своими бесконечными глазами, и вытер нос, напоследочек шмыгнув. — Вы не считаете, что это всё из-за меня? — Нет, мы так не считаем. Верно, братья? Все ангелки Апостольские кивнули головами: — Да-да, не считаем. Глаза Мархосиаса снова заволокло слоем слёз, от вида которых захотелось его ещё сильнее обнять, что Пантелеей тут же и сделал. — Для меня это такая радость! — заплакал невезучий ангелок, — Спасибо вам, братья! Все ангелки обнялись, по-доброму касаясь друг друга горячими лбами и укрывая надёжными, верными крыльями, как и полагается братьям от мала до велика в их славном строю. — Кхе-кхе, — прервал их возлияния хриплый, досадливый голос. На центр иссохшей поляны в окружении чёрных колючек, вышли два крепких демона: один из них опирался на палку, так как был сильно изранен, второй смотрел с превосходством, а в его крупный ремень, что опоясывал бёдра, вцепились бугорчатые кулаки. — Как вы уже все поняли! — рыкнул бугорчатый, вещая в толпу, что демонов, что ангелов, накрыв присутствующих ярко-звериным прищуром, — Мы оказались с вами в Девятом Круге Ада, — чертовски паршивом местечке! Если здесь умереть, то возродиться там, откуда каждый явился — уже не выйдет! Придётся возрождаться здесь! В червей, клещей и прочую живность, включая самую жуткую форму бескрылого демона, что здесь обитает! Поэтому я предлагаю нам не ссориться и попытаться выбраться отсюда невредимыми! — закончил он, стрельнув в заточенные гладии напрягшихся пушистиков. — Божья Искра не возрождается в Девятом Круге Ада, это нелепо, — умело возразил Пантелеей Апостольский, взглянув в лицо бугорчатого с вызовом. Тот рыкнул, оценив упрямство главаря пернатиков, и лениво вздохнул, стиснув в бугристом кулаке ручку секиры, висящую на его поясе и всё ещё испачканную кровью непобедимого червя: — Хочешь проверить? Пантелеей сглотнул, вспомнил калитку у кельи и поспешил опомниться: — Ладно, и как вы предлагаете нам всем выбираться отсюда? Услышав эти слова, все ангелки переглянулись и на примере командира прибрали гладии обратно в ножны, подальше от греха. — Не знаю, известно ли вам, — расслабленно продолжил клыкасто-бугорчатый, — но нам известно, что по самому краю границы чистилищ и пустошей воронки появляются чаще. Они мелкие, но влезть туда можно. Здесь же, в чистилище, воронки появляются редко, и слава Сатане, иначе бы здешние червяки навещали нас чаще! Знаю, вы ангелочки думаете, что можете сдриснуть сквозь облака, как обычно, но здесь вы вряд ли доберётесь до самого верха! Взгляните ещё раз на ту летающую тварь, что кружит в просвете! Все ангелочки подняли головы и посмотрели на огромные крылья многолапочного червя размером с кита, что угрожающе летал над чистилищем и время от времени чего-то вылавливал между камней. — Пока он вас не видит всё хорошо, но стоит вам подняться в небо с вашими белыми крылышками, что сияют на солнце, то он вас сцапает! А заодно и нас! Ангелки снова переглянулись, испуганно хватая друг друга руками, как перепуганные девы. — Выход у нас у всех только один — идти пешком! Пустошь вон там! — указал когтистой лапой бригадир. — Зачем вы нас предупреждаете!? — спросил Пантелеей, чувствуя явный подвох, — Зная ваш грязный нрав, можно скорее представить, как вы искренне наслаждаетесь видом нашей страшной погибели в небе, чем в то, что вы нам помогаете! Бугристый посмеялся, оценивая прозорливый ум пернатого, и так же открыто ответил: — А мы вас сожрём, как только проголодаемся! Как вам такое? Ангелочки от ужаса зароптали, снова вытаскивая гладии. Этот бугорчатый особо церемонится не станет, когда проголодается — сразу заметно! — Да, щучу я! — продолжил бугристый, заливаясь от хохота, — Вы умеете залечивать раны, а у нас много подранных! — закончил он, похлопав по плечу сородича, что опирался на палку, — Надо же, какие пугливые... После чего вернулся к червю, высвобождая на ходу остро заточенный нож и со всем рвением воткнул его в желейное, мёртвое тело, очень злобно при этом оскалившись. * * * Воткнув острый нож в тело червя, Бартопович снял с ремня кожаную флягу, вынул зубами крышку, подставил горлышко и резко выдернул нож, после чего из дырки хлынула чёрная, густая кровь. Маслянистая жижа, поблёскивающая на солнышке словно драгоценность, быстро наполнила флягу, и Бдышеч ухмыльнулся. Тем временем ангелки Апостольские, побаиваясь и тушуясь, принялись залечивать демонам раны, прикладывая к их телам свои целительные руки. За несколько минут до этого, они успешно полечили друг друга, ухаживая и проявляя заботу, но только поступило предложение сделать тоже для демонов, они стушевались. Боясь и опасаясь подвоха, представители ангельской рати всё же избавили демонов от ран, порезов, запёкшихся, раздутых отёков, а одному даже вправили рёбра, срастив его кости и тут же отпрыгнув, как-только страдающий зверь с облегчением выдохнул. — Вот, — всунул флягу в руки командиру ангелков Бартопович и хитро ухмыльнулся, — Вместо еды и воды. — Что-что? — переспросил его Апостольский, снимая руки с раны Крамостыря. — Даже вы, ангелки, должны здесь есть, — заметил Крамостырь, — Это Девятый круг, вы разве не заметили? Несчастный Пантелеей выпрямился, вставая на ноги, и быстренько поправил кожаный панцирь, пытаясь не показывать страха. Ещё до объявления демонами перемирия, Апостольский выяснил, что у его ребят в животах возникло одно и то же ощущение: то ли резь, то ли жар, а ещё новая слабость, необъяснимая. Им хотелось присесть, прилечь, в горле что-то ссыхалось, а напряжение отчего-то росло, заставляя их по любому шороху оглядываться. Предположив неладное, Пантелеей попросил подопечных закрыть глаза, а сам, прикрывшись крыльями, ощупал себя между ног. Ужаснувшись, он попросил ребят открыть глаза и ни при каких обстоятельствах себя там не щупать. Естественно все тут же полезли туда руками, и ещё больше запаниковали, обуреваемые страхами. — У меня там какой-то мешочек, — пропищал Варфоломей Апостольский. — И у меня, — подпискнул Мафусаил. — Что это с нами, брат серафим? — ужаснулся и ещё один, и ещё… — Братья мои, — взмолился Пантелеей, — Прошу, держите свои руки на эфесах! — Но что нам с этим делать? — взмолил Мафусаил. — Ничего, — ответил Пантелеей, упрямо дёргая свою тунику вниз, которая вдруг показалась ему слишком до неприличия коротенькой, — Давайте лучше возвратим к нам в строй брата Александрийского. Взгляните на него, к нему уже демоны подбираются! Ещё недоброго, уволокут! Ищи потом его тельце растерзанное! Согласившись с командиром, ребятки подсобрались и выполнили поручение. С мешочками или же без, они всё те же чистые духом, тела от тела священного Света, и им негоже сомневаться в себе. Вернув Александрийского в строй, они сделали вид, что ничего не бояться, а после полные бесстрашия и стойкости в глазах, умело залечили демонам раны. Вспомнив всё это, Пантелеей нахмурился и поспешил отказаться от протянутой в его сторону фляги, что сжимала когтистая лапа. Даже с мешочком у себя между ног, он не намерен был уподобляться хищникам. — Ещё и ощущения приятные, — уламывал его Бартопович, — Не хочешь? Хм… На, Крамостырь, испробуй-ка первым. Обрадовавшись, Крамостырь весело взял флягу в лапу и с удовольствием оскалился, предвкушая вкуснятину. Отхлебнув, старый демон сильно зажмурился, задержал дыхание, а после с рёвом выдохнул, разнося по воздуху раскаты сиплого, трескучего как ветер хохота: — Ух и забористая дрянь!!! Бортопыч даже удивился, не отрывая глаз от потрясающего вида, как у командира пушистиков случаются неконтролируемые тошнотворные спазмы: — Настолько хороша? — Лучшая дрянь, что я пробовал! — подтвердил Крамостырь, после чего откинулся, разлёгся на колючках и вовсю размечтался, — Как вернёмся домой, надо будет настроить сюда скрытый трафик! За такую отменную дрянь столько перцовых заработаем, тебе и не снилось! Ох, Бдышечка! Поближе к центру переедем! Хоть поживём перед смертью как надо! — Ну, это мы потом обсудим, — подмигнул ему Бдышеч и тоже с интересом приложился к фляге. Отхлебнув, Бартопович сложился пополам, расправил крылья, будто собрался взлетать, и зарычал, словно буйвол, готовящийся к нападению. — Ух!!! Вот это да! У меня аж в глазах потемнело! — А я что говорю!? Пантелеей Апостольский повторно пережил порыв тошноты, а после раскраснелся, как мальчик, когда Бортопович в который раз уже протянул ему флягу. — Держи-держи! Ребятам дашь своим, когда совсем худо станет! А худо ведь станет… Только попозже. Взяв флягу в руку, Апостольский взглянул на Бдышеча и второпях насупился. Думает, что он слабак без стержня, да? Думает, рохля, что не сумеет победить брезгливость? Ну, это мы ещё посмотрим. Увидим ещё, кто-кого, когда встанет вопрос выживания вида... Схватившись за горлышко, он с пылом в ноздрях выдернул крышку, резко принюхался, фыркнул и вытянул губы, чтобы хлебнуть, да так отчётливо, что бригадир попятился. Пантелеей вдохнул, не отрывая глаз от чёрных глаз Бартоповича, а тот лишь лихо ухмыльнулся на фоне тревожного неба, делая небо не таким уж тревожным. И пока всё это происходило, другие демоны свирепо жмурились, ожидая команды. Сикорский даже оторвался от созерцания своего ангелочка, пытаясь понять, что происходит, а Виль засуетился так, что чуть ли не до скрежета вцепился в свою флягу зубами. — Чего сидите? Готовьтесь! Рогатка отстегнул свою флягу и снял с неё крышку, но все остальные из стаи Сикорского в непонимании переглянулись. — Да вы что!? — удивился бывший лилово-бугристый, — Кровь лапочных что ли не пили!? — Ну почему же не пили? — пожал плечами Шпар, — Пили. Только не поняли прикола. — А, это потому, что ерунду вы пили, а не материю! Из слишком мелких червей! — уверенно кичился бывший лидер, забыв уже про свою тряпочку и продолжая поучительно гавкать, — А судя по тому, как бригадиров корёжит, там в этом черве такой ураган, что унесёт куда надо! Даже Мышь вон всё понял, — подмигнул он Рогатке, — Да, Мышь? Апостольский набрал крови в рот, немного подождал, вдохнул и проглотил, зажмурившись и приготовившись к самому худшему. Когда жгучая, вязкая жидкость обволокла его гортань, спускаясь по пищеводу вниз, он вдруг почувствовал, как горит в животе и этот огонь проникает в каждую клеточку тела, расширяя пространство. — Святые угодники… — выдохнул Пантелеей ошарашенно. — Ха-ха! — посмеялся Бортопович, — Будто планета тебе открывает объятья, да, ангелок? Каждый прутик твой брат, каждая травинка сестра, а каждая капля воды — твоя же кровь. Передай это Господу, как вернёшься домой. Расскажешь потом, что ответил… Если ответит. Апостольский чуть не упал на колени, но Бдышеч подхватил его под руку и удержал. — Эй, ты чего? Твои ребятки смотрят, не смей мне тут падать. Дыши-дыши. Зато теперь энергии будет, хоть убавляй! — Моим ребятам нельзя это пить, — пробормотал Апостольский вжимаясь носом в бугристую грудь, — Ни в коем случае. — И самое же интересное, — продолжил Виль, смотря на всех Сикорских с превосходством, — Что мы этой материей из членов стреляем! Вы же в курсе? Все Сикорские посмотрели на него, вытаращив глаза. Конечно все заметили, что вместо белой жижи стреляют чернилами, но то, что это материя чистого зла, они и не догадывались! Им же об этом никто не сказал! — А что это даёт? — выпалил Шпар. — Девчонкам нравится, — подмигнул ему бывший бугристый, — Особенно грешницам-прелюбодейкам! — расхохотался он. А после кинул короткий взгляд в сторону рыжеволосого Рогатки, непроизвольно съёжившись. * * * Соломон Лурия никогда не прячется, это Давид слышал не раз. В породе Лурия нет гена трусости, если для Лурии что-то встаёт на дороге преградой, то Лурия её либо берёт, либо откатывается назад, — недостаточно мышечной массы. Нужно больше на икроножные, больше на поперечные, трицепсы, бицепсы, и как же хорошо, что в Аду даже железо тягать для этого не нужно, переродись и вперёд! Да, Соломон Лурия не прячется и не сдаётся. Он много раз говорил об этом Давиду. В начале не часто, больше в конце, когда уже совсем отношения сгинули, а по началу только шутил и отмалчивался. Это же Лурия. О том, что ни он, ни Давид в год их знакомства ни разу ничего не пробовали с девушками, для них обоих не стало открытием. В разговорах они часто обсуждали ту или иную демонесску, высказывали предпочтения, шутили, смеялись, в общем, делали всё то, что делают прочие парни по отношению к девушкам. Заполучить внимание лиловой воительницы, это настолько было для них тогда заоблачно, что обсуждать — единственное, что парням оставалось. Поэтому не удивительно, что как только Лурия переродился, обрастая первыми бугорками на коже, лиловые красотки им стали более активно интересоваться, впуская в те самые дверки. Позднее, меняя подружек как перчатки на глазах у Давида, он будто специально делал ему больнее, когда предлагал самому хоть раз попробовать схлестнуться с клыкастой. Это ведь выход. Единственный способ покончить с уродством. Тогда он говорил ему, что их эксперименты кончились, пора взрослеть, а позже сам же звал Давида в комнату, чтобы заполучить немного сцеженной тёмной материи. Низко и грязно, как и положено демонам. Лурия никогда не прячется, не обсуждает негодное. Первую ласку ртом, например, в той адской мельнице, или последующие частые передёргивания в их личных комнатах, а лучше их обоюдные нежности, когда их рты не успевали перемещаться от паха до губ и обратно, доводя обоих до выплесков быстро и ярко, вот о таком лучше вообще не заикаться, не говорить. Можно слегка пошутить, пошло и грубо, но по душам никогда, это нельзя, это же Лурия. Но не стоит так уж на Лурию сетовать. У него не всегда было всё так по-жёсткому, было и мягкое, нежное. Однажды, когда оба они были бесцветными и не бугристыми, Соломон позвал друга в термы на самой окраине города, чтобы помыться. Возбуждение было особенным, тёплые воды и пар. Рельефы бугорчатых тел словно горы в тумане, их собственные, приятные обоим мокрые тела. Лурия никогда не прячется, всё напоказ, всё красиво и нагло. И даже то, что именитые демоны их стегали мокрыми полотенцами по задницам, хохоча при этом грозно и громко, парней не сильно тогда раздосадовало. Лурии было в тот день не до этого. Вернувшись в мельницу и забравшись под самую крышу, куда они часто сбегали от всех, ища уединения в криках и стонах соседствующих грешников, Соломон всунул в руку Давида флакончик с розовым маслом, что умыкнул в тех самых термах, и прошептал: — Мне кажется, я к этому готов. — К чему? — удивился Давид. Соломон посмеялся, стянул с бёдер мокрое полотенце, лёг на спину и чуть раздвинул свои ноги, согнув их в коленях. Да, братья и сёстры, Лурия никогда никого не стеснялся. Удивлению Давида не было предела. Тут же взобравшись на друга и сотрясаясь от дрожи, Давид высвободил себя из одежд и принялся щупать то самое место: медленно, аккуратно, обхаживая и исследуя. Соломон выгибался, постанывал, жмурился... Что это? Стыд? Может быть. Или смущение? Да, определённо да, но столь приятного смущения Лурии на себе ещё не доводилось испытывать. Масло отправилось в ход, пальцы елозили у Соломона внутри, он горячо вздыхал, скулил, хотел, просил, а после двинулся навстречу пальцев бёдрами и прошептал: — Возьми меня. От этих слов, произнесённых лидером, нахальным и задиристым, у скромного Давида перед глазами выпорхнули птицы. Он быстренько пристроился, прицелился, чуть надавил на стеночки членом и ощутил, как погружается в нечто такое тёплое и ласковое, что невозможно представить! И до того тугое, вздрагивающее, не пропускающее и капризное, что Давид попробовал выйти, но не сумел, застрял. — Чёрт, Лурия… Выпусти! Соломон вцепился Давиду в спину и заскулил в самое ухо, так жалостливо, что рыжий демон сам испугался до жути и попытался высвободиться, но плен был такой приятный, тёплый, уютный, что уходить не хотелось. — Сейчас-сейчас, — проговорил Давид полный стеснения, — Я сам…Я потихонечку,… сейчас… Но стоило ему чуть двинуться, как жар накрыл волной, и он даже не понял сам, как кончил, ярко и быстро, стреляя в стеночки прохода Соломона и чувствуя, как тот весь содрогается. А то, как сильно содрогнулся Лурия, стоит сказать особенно. Вместе с жаром и резким биением сердца, Лурия вдруг ощутил себя Всем. Не крохотной частицей, а Всем: небом, землёй, облаками, водой. Он посчитал себя слоем земли, в котором копошатся насекомые, и насекомыми он себя тоже почувствовал. Вершинами гор, где гнездятся птицы, и птицей он себя тоже почувствовал. Волной океанов, где плещутся рыбы, и рыбой он себя тоже почувствовал! Всё идеально и сбалансировано, всё продуманно, взвешенно и выверено... И он часть этого Всего. Он — Соломон Лурия. — Боже… — прошептал он на выдохе. — Что? — ещё сильнее удивился Давид, — Что ты сейчас сказал? — Я сказал Боже. Это было прекрасно. Почти, как кончить, и даже лучше. — Бог? Здесь? Монь, ты чего? — Никто не узнает, — чуть посмеялся Лурия, — Ты же никому не скажешь, что я такое произнёс? — Конечно нет. Но из-за чего? Это потому, что я в тебя брызнул? — Думаю, да. И Лурия волшебно посмеялся. Нет ничего удивительного в том, что он решил продолжить. Дёрнул свой член пару раз, почувствовал, что вот-вот кончит, резко поднялся на ноги и вместо того, чтобы замазать свой же кулак, впечатал пятерню в вихрящийся затылок рыжего. Они так прежде никогда не делали. Целовали друг друга, когда испытывали выплеск, размазывали струйки по кулакам или мимо плеча, а после стирали упавшие кляксы тряпицей, но вот друг другу в рот они никогда не стреляли. Казалось, что это слишком по грязному — чёрная жижа не вызывала доверия. Но в этот раз всё произошло иначе, и Соломон это видел. Он видел, как его друг переживает то откровение, морщится, проглотив и глубоко задышав, переживает шквал, бурю, торнадо, после чего тихонько успокаивается, полный прекрасных ощущений в тогда ещё карих глазах. Все следующие дни они не вылезали из кровати в комнате Виля, где он проигрывал Давиду снова и снова с таким удовольствием, которого прежде не знал, никогда не испытывал. Одаривая друг друга тёмной материей, они полные счастья в глазах, неистово целовались, весело спрашивая: — Как тебе моё зло? — А тебе моё? — Лучше не бывает. И снова впивались в друг друга, мыча от удовольствия. С девушкой так просто заполучить обоюдную радость не выйдет. Можно попробовать добиться от неё оргазма, тогда она брызнет материей прямо из лона и всё будет здорово, но он не умел. Не умел сделать так, чтобы девушка кончила! Поэтому он просто отдавал своё, не дожидаясь ответа. Но он пытался, пытался не раз! Пробовал много и долго и даже сам порою терялся в процессе, кончая механически. Дико бесился, насиловал грешников, грешниц, а толку-то? Хочешь-не хочешь, а нужно соответствовать статусу лидера, имея лучшую самку, какая отыщется! И он соответствовал! Выполнял, как положено, действовал строго по правилам! Он искренне верил, что отыщет такую, с которой ему будет здорово, но вот сейчас, стоя перед ребятами из стаи Сикорского и комкая в пятерне свою флягу, он кинул на рыжего взгляд, и угас. Ему никогда не найти ту единственную, это бесспорно. Ему не нужно то, что можно заполучить по правилам. Ему нужно другое. Потому что он — Лурия. — Пойду поближе подойду, — сказал он ребятам и потопал ногами в сторону адского, мёртвого гада. — Стой! — услышал он громкое и обернулся на голос, — Куда ты собрался? Ты даже не лиловый, тебя не подпустят. Ты убивал этого червя? Нет. Тогда на что ты надеешься? Я сам пойду попробую, — закончил Давид и смело потопал в сторону громадного червя, что походил уже не просто на желе, а на детский батут, наполовину сдувшийся. Другие лиловые уже напились крови и весело переговаривались шутками, когда потухший Виль провожал взглядом внезапно осмелевшего бывшего «парня». Пока он размышлял на тему желаний и правил, к нему на шею приземлилась чья-то ладонь, и больно стиснула пальцы, заставив плечи Лурии напрячься. — Пошли, — рыкнул Зорг и потащил Соломона за крупное скалистое укрытие. — Чего тебе надо? — выпалил бывший лилово-бугристый, пытаясь высвободиться, но то и дело айкал и отвлекался на колючки, что постоянно впивались в его голые стопы. — Иди. Зайдя за выступ, Зорг больно толкнул Виля в грудь и прижал его к чёрным камням. — Ещё раз назовёшь Рогатку мышью и я вырву тебе твои гланды. Усёк? Бывший лидер напрягся, но предпочёл кивнуть. — Давай, — отошёл Зорг на шаг, — Перевязывай свою портянку. Виль обиженно оглянулся по сторонам и принялся за дело. — Звук выходит не из гланд, а из связок, дубина. — Вырву тебе всю грёбанную глотку, если не заткнёшься. Виль ещё больше насупился, снял с бёдер ремень и кинул его на землю, продолжая дерзить. Тут же схватившись за тряпку, которая только на этом ремне и держалась, он прижал её к бёдрам, упёршись ими в горячие камни. Под пристальным взором детины он начал укладывать повязку спереди, нисколько не стесняясь и будто специально действуя медленно. — Нравится на чужие приборы смотреть, да, здоровяк? — А я погляжу, тебе глотка твоя мешается. Могу и избавить. — У вас в стае только на страхе всё держится? — Хм… — Зорг призадумался, — Мало того, что дебил, так ещё и упрямый. — Я не дебил, — обиделся Виль. Зорг сделал шаг вперёд, поднял откинутый ремень и, не смотря на бывшего бугристого, грубо проверил крепость его набедренной повязки. Виль не противился, лишь продолжал удивляться. Убедившись, что повязка крепка, Зорг туго и резко затянул бёдра Виля ремнём, вызвав очередную, наглую улыбку, и властно заявил: — Держи свои чернила в члене. Понял меня? И тут они оба услышали крики. * * * Когда Рогатка подошёл к червю и скромно вынул нож из своего ремня, то подумал, что сейчас его громко облают, отшвырнут, унизят, всё как по классике, но демонюги были уже изрядно сыты, довольны и счастливы, поэтому никто не обратил на рыжего внимание. Проделав дырку и увидев вялую струйку, он все же подставил флягу и начал усиленно надавливать на мёртвое тело, надеясь, что от этого струйка польётся веселее, но нет. Как еле капала, так еле и капала. Сцедив всё, что можно, и грустно занырнув глазом в горлышко, Давид вздохнул и закрутил крышку обратно, уже отталкиваясь от червя, чтобы уйти. Но тут он почувствовал, как что-то дышит ему в голову сверху. Подняв глаза, он увидел жуткое существо, что ползало на четвереньках по червю и с удовольствием его обнюхивало. Руки и ноги этого существа были точно скелет, обтянутый чёрной кожей, тонкой и ссохшейся, внутри которой были заметны жилистые мышцы и сухожилия с хрящами, грудь впалая, живот отсутствует, а рот, рот, как большой капкан, где кроме зубов уже на лице ничего не осталось. Жуткое существо уставилось на рыжего демона и издало тревожный крик, похожий на вопль. Рогатка упал, все демонюги резко подскочили, схватив свои мечи и секиры, а бригадир Бартопович громко провозгласил: — Это местные! Унюхали, гады! Они сейчас все сюда набегут! Быстро уходим! Поднявшись на ноги, Рогатка побежал за остальными, быстро оглядываясь и пытаясь найти глазами Соломона. Увидев, как они выходят с Зоргом из укрытия, Давид остановился и, видя, как бывший лидер сжимается от каждого шага, хотел уже лететь к нему, но был подхвачен Сикорским и Шпаром. — Вперёд! — Там, Виль! Он не может идти! Ему обувь нужна! Сейчас ему свою отдам! — С ума сошёл!? — схватили его оба друга за руки, — Нет времени башмаками делиться! Пробегая мимо червя, ребята видели, как из щелей и дыр выползают те самые «местные», набрасываются на падаль и разрывают оставшееся тело червя на куски. Взлетать нельзя, поэтому они просто бежали вперёд, смотря по сторонам и наблюдая, как из любой расщелины продолжают ползти существа. — Чёртовы падальщики! — кричал Бартопович, — Их тут под землёй целые полчища! Как муравьи! Хоть один за нами увяжется и всё! Пиши, пропало! Хватая очередного падальщика, он рубил ему голову и откидывал тело назад, чтобы другие падальщики отвлекались на новую падаль. Своих же ребят он подгонял, всё время пересчитывая по головам. Рядом неслись пернатики, еле живые, измождённые. Александрийский пока бежал, пытался что-то из себя всё время вытряхнуть: — Мне там что-то мешается! — не мог он ничего понять. — Не обращай внимания! — кричал ему брат серафим Мафусаил, хватая беднягу под локоть, — Потом разберёмся! Ангелки бежали, но явно отставали, будучи сейчас слабее демонов. Только Пантелеей чувствовал себя вполне, поэтому хватал того, кто послабее, и практически нёс на руках. — Дай своим крови! — рычал Бартопович, — Иначе всех растеряешь! — Как!? На бегу!? — Проблема!? — Нет! И Пантелеей стянул с ремня подаренную флягу. Подбегая к очередному брату, что вот-вот рухнет от бессилия, он подносил ему флягу к губам и говорил: — Испей это, брат! Но помни, это само коварство и зло в чистом виде! — А, это обязательно!? — спрашивал брат серафим, испуганно смотря на командира. — Да, если ты хочешь выжить, брат! Вливая в рот очередного ангела материю зла, Пантелеей прижимал его к своей груди и помогал быстрее справиться с порывом жгучего не то ли откровения, не то ли удовольствия, а убедившись, что ангелок весь расцветает на глазах и покрывается румянцем, бежал сразу же к следующему. Всё это действо защищали демоны, а в частности Бартопович, снося очередную голову местному, если тот подбирался к ангелкам слишком непозволительно близко. Напоив всех ангелов кровью червя, Пантелеей осмотрелся и понял, что он не видит самого из них «везунчика». — Брат Мафусаил, где брат Александрийский!? — Я думал он с тобой, брат серафим! Оглянувшись и посмотрев назад, Пантелеей ужаснулся. Бедняга ангелок Александрийский сильно отстал, бежал один и даже не бежал уже, а тихо брёл, а сзади до него уже с охотой подбирался «местный», лишь ожидая, когда ангелок упадёт. — Мархосиас! — крикнул Пантелеей и ринулся к нему. Сикорский в этот миг был полностью отвлечён на Виля, помогая Зоргу тащить бывшего лидера бугристых на руках. Рогатка тёрся рядышком, уже стянув свои кроссовки и пытаясь на бегу их нацепить на ноги своего... эх, скажем прямо, своего любимого! А тот рычал, как ворчливая бабка, и уговаривал всех опустить его на землю. Увидев своего пернатика, Сикорский выронил Виля, схватил висящую на поясе флягу Рогатки и, даже не думая ни о каких последствиях, взмахнул своими перепончатыми крыльями, устремляясь вперёд. Преодолев расстояние до Мархоса в два быстрых взмаха, Сикорский снёс на лету голову падальщика, сгрёб своего пернатика в охапку и быстро приложил ему ко рту горлышко фляги. — Пей. Умоляю. Влив всё что было на дне в ужасно побледневший рот, демон смотрел на то, как чёрная жидкость проталкивается, и про себя молился только об одном — пусть этот ангелок будет жить! Пусть будет жить! Мархос глотнул, закашлялся, а после широко открыл глаза, вдохнув так глубоко, как только мог. — О, силы небесные! — возрадовался Скип. Конвульсия прошлась по телу Мархоса, он часто задышал и всхлипнул, резко уткнувшись Сикорскому в шею. Тот обнял его, прикасаясь щекой. Ещё чуть-чуть и губы их соприкоснулись бы, так близко они оказались, и этот взгляд ярко-небесных глаз кричал Сикорскому о том, что вот сейчас, давай, коснись, разрушь последнее смущение и дай понять, какие чувства зародились здесь, но тут Сикорского схватила крепкая рука. Он поднял голову, увидел над собой Бартоповича, рядом с которым кружился Пантелеей Апостольский, а сам Бартопович уже готовился на отражение удара с воздуха, где, широко расправив крылья, летел на них тот самый летающий червь.