Идеальное место

Я всё ещё летела рядом с ними, когда они вышли из "Райских шалостей" и двинулись в сторону леса, держась за ручки, как самая сладкая парочка. Двустволка Виля болталась у него за спиной, он скромно улыбался, смотря на своего попутчика вкрадчивым взглядом, а Скип ему улыбался в ответ, игриво пряча глаза за пыльными, взъерошенными волосами. Ухватившись за очередное дерево, когда окраины города остались позади, Виль покрутился вокруг него и произнёс: — Значит, ты сразу в меня влюбился, да? Когда валялся на мне, в том туннеле огромном? — Наверное, — весело отозвался Скип, пытаясь Виля изловить, тоже крутясь вокруг внушительного дерева и весело посмеиваясь, — Ты был таким красным, как помидор, такой весь перепуганный. — Меня обнулили вообще-то! — Виль возмутился, попался Сикорскому в руки и вновь заулыбался, покрывшись знакомым румянцем, — Я оказался без брони… — выдыхал Соломон, между короткими, задорными и радостными поцелуями, — Без защиты, без маски… — снова короткий поцелуйчик в губы, а после пара длительных, приятных в шею и щёку, — … Теперь меня любой, даже такой, как ты, способен раскусить и завалить в кровать. — Как я? — выдохнул Скип, пройдясь руками по телу, что прижимал к стволу раскидистого дерева, — Бесцветный неудачник, ты хочешь сказать? — поцелуйчик в ключицу, затем снова в шею и в ушко, слегка помусолив мочку между горячими губами, поигрывая языком… — Я не имел в виду… — ответил Соломон, смутившись, но закатив глаза от удовольствия, -… Не обижайся, я лишь хотел сказать… — А если я сейчас тебя здесь завалю? — перебил его Скип с улыбкой на устах, сильнее прижимаясь и начиная лапать своего попутчика без всякого стыда. Виль ёрзнул, тоже схватил Сикорского за задницу и страстно сжал её между своими пальцами. Я поняла, что это надолго и разочарованно присела недалеко на валежник. Слышать я их не желала, но всё равно упрямо слушала, поглядывая иногда на них исподлобья и раздражённо про себя попыхтивая. — А если я тебя? Их бёдра уже настолько вжались друг в друга, что когда они сплелись поцелуем, то по наитию двигались вместе, оторвавшись от дерева и словно в танце таща друг друга на центр полянки. — Тебе нравится, что я ещё целочка? — шепнул Вилю Скип, запуская язык ему по всем изгибам раковины ушка. — О, я тащусь от этого, — мурлыкнул Виль. Они упали на мягкую, сочную траву и стали кататься по ней, выясняя, кто же из них будет сверху. Я вслушивалась в шелест листвы, в первые, ранние щебетки просыпающихся птичек, и поняла, что это место куда более подходит для первого раза, поэтому махнула на всё происходящее рукой. — А ты? — Что я? — Когда ты понял, что влюблён в меня? — Я? — Да, ты, — настаивал Сикорский между глубокими, жадными поцелуями, в очередной раз крутанувшись и оказавшись под Вилем, как в смертельных тисках. Соломон оторвался от губ Сикорского, вжался в него руками, прижал к земле, нежно прошёлся кончиком языка по его вздрагивающей от возбуждения верхней губе и тихо прошептал: — С первого дня, как увидел. Звук сорванной с вилки пластинки пронёсся у меня в голове, я дёрнулась, уставилась на Виля, что всё ещё упорно целовал Сикорского в губы, а после глянула на самого Сикорского, который вот уже тоже отдёрнулся, слегка обалдев от услышанного. — С первого дня? В смысле вообще с первого-первого? Ещё с учебки? — Ну, да. — В смысле, чувак? — Скип высвободился и в тревоге отполз, — Ты же меня тогда за дурака считал! Ржал надо мной с дружками, как конь. Капец как злил меня… Специально, что ли? Я только, считай, из-за таких, как ты, имя своё назвал ненастоящее! Чтобы Настюхой не обзывали! На земле натерпелся! А я тебе при этом нравился!? «О-о-о-о», — я закатила глаза, — «А кто у нас когда-то одноклассника третировал, из-за такой же вот тайной влюблённости? Ну-ка. Ой, так ты же и третировал! Ах, надо же!» — Ну, извини, — замялся Соломон, — Я же не знал, что ты тоже по мальчикам. Злился я просто, что не могу тебя трахнуть, вот и докапывался. — А если-б знал? — Наверное, начал бы втихаря ухаживать. Но ты же мелкий был совсем! Сейчас вот норм, самое то. — Самое то? А то, что у тебя Рогатка был под боком тогда? Вечно хвостиком за тобой ходил. Это нормально, да? «О-о-о-о-о», — я вообще расплылась, — «А кто у нас сейчас Махруне изменяет? Вот это как? Нормально, да?» — Сикира, ты чего завёлся? Боишься за целку, так и скажи, чего придумываешь тупые отмазы? — Отмазы? Рогатку выкинул из стаи, из-за меня получается? И как мне в глаза ему теперь смотреть? — Не хочешь, не смотри! У тебя вообще ангелок! Успешный ангелочек, без пяти минут командир, или синюшный законник, это как повезет, один хрен парень — что надо! А я!? Так, чисто потрахаться, пока ты своего ангелочка окучивать будешь!? — Ага. Может, хватит изображать! Я-ж знаю, что ты меня просто вскрыть захотел. Как вскроешь, так и свалишь! А я хоть опыта поднаберусь, как бы не парюсь я... — Вскрыть? — Ну, да. Чё, скажешь, не так? Я-ж не тупой. — С чего ты взял!? — Так разовая акция-ж! Твои слова! — Да это для подстраховки, Сикира! Вдруг бы тебе не понравилось! — О, типа, прости, чувак, тебе не вкатило, поэтому я сваливаю. Так? — Нет! Тебе не понравилось, значит, не мучайся, ищи себе девчонку! Или ты на меня только в качестве разработанной задницы смотришь!? — Чё бл...!? — выпалил Скип, — Это здесь типа я неправ, да!? — Не, ну это же я по-твоему давалкой должен быть, не ты! — А чего ты хотел!? Ты в первую же ночь мне жопу свою засветил! Я в ахере был! Ещё и бубенцы свои крутецкие зафорсил! У меня башню снесло! До сих пор сука сносит! — А у меня не сносит, а!? Да я как узнал, что ты по мальчикам, у меня... Вечный стояк! — Поэтому ты продолжал с Рогаткой трахаться!? — Что, слишком подло для тебя!? Не привык иметь дело со взрослыми!? — Ой, взрослый он, — посмеялся Сикорский, — Старше меня на год... — На два! — Да похеру мне. Сикорский отвернулся, свернулся, обхватил свои колени руками и упёрся в них лбом, как обиженный ёжик. Соломон тоже выругался, взял какую-то палку и начал её ломать, что есть мочи. Я уже ржу-не могу, думаю: «Да трахнитесь уже! Чего вы ходите вокруг да около?» А они оба обиделись и сидят на полянке — пыхтят. — Что мне было делать, а? — первым продолжил Соломон оправдываться, сбивчивым, угрюмым голосом, — Сперва я не знал, что ты по мальчикам, теперь у тебя ангелок. Я вообще не вкурсах, что мне делать теперь! Давид хоть как-то скрашивал... — Капец, если Рогатка узнает, — Сикорский буркнул в колени и ещё больше съёжился, — Он же в желе превратится. Вообще в раковину уползёт! — Поэтому я и молчу! Как-только не намекал ему: «иди попробуй с девушками, вдруг зайдёт...», а ему хоть бы хны. Я же тоже не волк, понимаю, что так нельзя! Воцарилось молчание. Виль несколько секунд подумал ещё, взглянул на свёрнутого, выпустившего колючки ёжика, резко откинул палку, которой только что упорно ковырял нетронутую, ангельскую землю, в сторону и смачно выругался: — Не, бл…, нахер всё, пошёл я вызывать архангела. После чего схватил двустволку, встал и зашагал по тропинке назад в сторону города. Мы с Сикорским мгновенно подскочили следом, я сразу что есть мочи начала кричать, будто бы в этом был толк: — Оставь его в покое! Пусть идёт! Но Сикорский упорно двинулся следом, повалил их обоих на землю и стал пытаться отобрать ружьё. С меня сошёл десятый пот, пока я смотрела на драку, боясь, что это долбанная двустволка сейчас выстрелит и размозжит кому-то голову, но перепалка перешла в поцелуй. — Вы, блин, серьёзно!? — у меня не было слов. И пока они целовались, уже готовые выпрыгнуть из своих трусов, в них неожиданно упёрлись пики ангельского патруля, о приближении которого я так же кричала без устали, но кто-б меня послушал, да. — Глядите, братья, этих двоих, думаю, убивать сразу не стоит. Покажем их командиру. Повеселим. — Согласен, брат, такого он ещё не видел. Забавные зверьки. — А это что? — спросил один из ангелков, поднимая двустволку за дуло, — Не похоже на произведение, сотворённое адскими псами. Скорее, это что-то из человеческого. — Будь с этим осторожен, брат, — предостерёг его другой патрульный-ангелок, — Если забавные зверьки несли это с собой, то и не жди от этой штуки ничего хорошего. * * * Пока Скип и Виль шагали под пиками куда-то в место заключения, недалеко от той полянки, где они только что предавались страстям, в Доме Скорби два юных представителя ангельской рати тоже касались друг друга своими крылышками и страстно соединялись в районе губ, впадая в некий необъяснимый, неведомый прежде экстаз. — У меня голова кругом идёт, — прошептал страстно Мафусаил, сидя сверху на Варфоломее и вжимаясь в него своими бёдрами, — Как это называется? Мы изобрели новый способ взаимодействия? — Не знаю, брат. Надо спросить у брата Родомаила, не занимался ли он чем-то похожим с демоном Фрицем, — ответил брат Варфоломей и снова запустил язык в самые дебри рта прекрасного Мафусаила. Вжавшись в собрата, Мафусаил ещё сильнее выгнулся и даже застонал, сминая бровки домиком. — Нельзя такое спрашивать. Вдруг он опять расстроится. — С чего ему расстраиваться? — Но как же, брат? Демон его отверг. — Да ну его, этого демона. Видать, не каждому дано, как брату нашему Мархосиасу, зверя в себя влюблять. — Мы путь не выбираем, брат. — Ещё как выбираем. Если бы кто-то из них меня так же отверг, я бы пришёл к тебе за утешением. — О, я в том не сомневаюсь, брат, — игриво улыбнулся на его слова Мафусаил. Они ещё сильнее вжались в друг друга, их языки и губы ещё немного поласкались, и брат Варфоломей печально выдохнул, немного отстраняясь вбок. — Тогда давай ему об этом скажем, брат, — несмело предложил Варфоломей, настойчиво потрогав прелести Мафусаила сзади, — Уговорим его и брата нашего Мархосиаса вернуться в Девятый, где всем нам было хорошо, и чтобы мы смогли снова почувствовать тот небывалый жар внизу. — М-м-м, тот небывалый жар? — переспросил его Мафусаил, поймав ладони брата и заставляя их ещё немного задержаться. — Да-а-а, тот небывалый жар. — Давай, — весело закивал Мафусаил, спрыгнул с бёдер Варфоломея и поволок того за дверь. Выйдя в тёмный, но ярко освещённый Луной коридор, они тихонько прошмыгнули мимо открытых дверей и юркнули в одну из крайних комнат, где Родомаил под тусклым светом огарка неустанно молился всем мученикам прошлого. Увидев собратьев, Родомаил встрепенулся. — Братья мои, что вы... — Послушай, брат, — перебил его шёпотом Варфоломей, прикрыв дверь за собой, — Мы по делу. — Ох, хорошо, — кивнул Родомаил. — Скажи нам, брат, — начал Мафусаил, — Ты делал с демоном Фрицем нечто подобное? Произнеся свой вопрос, Мафусаил без стеснения прильнул к брату Варфоломею и принялся его нацеловывать, используя свой смелый рот и не менее смелый язык. — Ох, да, — посетовал Родомаил, — Мы делали с ним это, да. Мафусаил с Варфоломеем удивились. — И почему же ты нам не сказал? — вспыхнул Мафусаил. — И не показал, что ты это тоже умеешь? — вторил Варфоломей. — Но, я... — Ты что, нас более не любишь, брат? — не унимался брат Мафусаил, — Не посчитал, что мы достойны твоего внимания? — Да, нет же, я... — Если тебе необходимо было утешение такого рода, то почему ты к нам не обратился? Или ты думаешь, что так позволено делать только зверям? — А, разве нет? — Послушай, брат, — напористо добавил брат Мафусаил, — Сейчас же мы идём к Мархосиасу и говорим ему, что возвращаемся в Девятый. И ты отправишься туда вместе с нами. Как истинный наш брат, который не стыдится быть нелюбимым зверями и не страшится быть ими обманутым. Что скажешь, брат Варфоломей? — О, истинно согласен, брат, — кивнул Варфоломей. — Но, братья мои, — взмолил Родомаил, — Если я вновь увижу Кристиана... — О, полно, брат! Он просто демон, зверь. Чего ты ожидал? Если наш брат Мархосиас ещё и верит в них, то ты должен забыть, что некогда поверил. — Но мне так больно... Мне так обидно, что я обманулся... — Хватит страдать. Идём, — прервал его Мафусаил, схватил за руку и потащил из кельи в сторону комнаты Мархосиаса. Мархосиас к тому моменту уже готовился отправиться в Девятый, считая минуты по звездам, рассматривая их из своего высокого и узкого окна. В келье своей он припрятал большой мешок с гостинцами и в нетерпении ждал звона колоколен, приглашающих братьев к заутрене. Увидев тройку вбежавших, он подскочил и в удивлении прижал руки к груди. — Что-то случилось? — Да, брат, — начал Варфоломей, — Мы тут посовещались с братьями, и нам явилось некое решение: мы все идём с тобой. Не потому, что мы соскучились по адовым вкусам и чувствам, а потому, что мы хотим обучаться и дальше. — А ещё, мы решили, что будем друг друга поддерживать даже в таком тонком деле, как искусство сношения. Если кто-то из братьев пал жертвой демонской трусости, то мы его поддержим. Да, брат Родомаил? — А-ха, — кивнул Родомаил. — Хорошо, я не против, — спокойно отозвался брат Мархосиас, — Если вы истинно готовы дальше сражаться за правое дело и поддержать идею совместного мира, то я и брат Пантелеей этому только возрадуемся. После заутрени жду вас у выхода. Возьмите с собой гостинцев по мешку. Демоны-братья будут очень довольны. Но главное, помните, если вы сами не готовы уверовать в любовь с братьями-демонами, то я вас попрошу больше не рисковать собой и больше им тела свои не доверять. Они весьма слабы в этом вопросе, как вы уже поняли, и ещё не все готовы к большой и истинной любви. Так вы согласны на это? — Да-да, — мгновенно согласились братья и поспешили разбежаться по кельям, пока их не поймал настоятель. После заутрени четверо братьев выбежали из Дома Скорби и побежали вдоль лесочка, где несколько минут назад были так неожиданно захвачены Сикорский и Лурия в плен. Добежав до воронки, они присмотрелись и, убедившись, что слежки нет, юркнули внутрь. Ворвавшись в Девятый, четверо братьев-ангелков сперва держались особняком, Родомаила даже пришлось тащить под локти, как только он увидел Кристиана, но очень скоро они раздобрели, когда пришло время попить и поесть. — А где же Анастасий? — спросил Мархосиас, осматривая демонов. Он видел всех: и Матиса, и Олега, и даже светло-лилового Давида, но Анастасия среди демонов не было. — Да тут такое дело… Такое дело тут… — заладил Крамостырь, — Он отлучился ненадолго... — Вы вновь пытаетесь меня обманывать? — возмутился Мархосиас, — Моя вера в вас истончается с каждой секундой!... И пока Мархосиас с Крамостырём пререкались, троица братьев-ангелов ускользнули в помывочную. * * * Увидев пререкание Крамостыря и ангела, Давид тяжко вздохнул. О том, что Сикорский ушёл спасать Соломона, он уже всем сообщил, и то, что даже ангелки про это ничего не слышали, говорило о том, что исчезнувшая парочка, скорее всего, просто где-то гуляет, а если быть точнее — трахается. Давид не был наивен, уже давно он знал, с чем имеет дело в лице Соломона, но, увидев, как безответно ринулся его спасать Сикорский, всё встало на свои места. «Интересно», думал Давид, «Как давно они крутят эту свою любовь?» Стуча молотком последний час перед приходом ангелов, он только и делал, что думал, как его подло обставили. Построил с остальными курятник и загон для свиней, починил с Зоргом старую дверь сарая и даже заменил задвижку, не прекращая думать о горьком и колком предательстве. О подозрении своём он никому не сказал, — это было для него слишком болезненно. Уйти из стаи сейчас, когда он единственный в команде, кто имеет право на привратника, он просто не мог. И оставаться в стае с тем, кто отобрал его любимого, так подло и коварно, так же не представлялось возможным. Что ему делать? Работать — вот, где ответ. Только работа могла его как-то отвлечь, излечить. «Обозвал его Птаха», думал Давид, «Меня мышью, хвостом, а его целым Птахой. Как птичка, которую хочет пригреть. Это всё потому, что его не поймать? Спугнёшь — упорхнёт? Интересно… », думал Давид, «Пташка тоже по Вилю тогда уже сох? Явно же.» Сидя и пробуя вино за столом, он наблюдал за ангелами и про себя размышлял. Такие красивые, все как с картиночки. Ещё и эти глаза, светящиеся синим, как чистое летнее небо. Как мог Сикорский променять такое чистое создание, на Соломона Лурию? «Легко», думал Давид, «Потому что Лурия, это, чёрт возьми — Лурия. Все внутренности вывернет, а после как ему нужно засунет обратно. И живи с этим дальше, как хочешь. Если захочешь, конечно…» Жить в рабстве. Это словно зараза, болезнь, от которой лекарство одно, это время. Работа - отличный помощник, но нужно бы что-то ещё. Только что? Это, к ужасу своему, Давид ещё не нашёл, не нащупал, а может и к счастью. Хоть и долго искал, очень долго и нудно. Когда Мархосиас подскочил, собираясь уйти, обвинив Крамостыря в эгоизме, Давид тоже встал. «Интересно», подумал Давид, «А этот ангел способен понять, что иногда отступить — будет лучше? Он способен кидаться с обрыва, если об этом попросят? Способен жить дальше, когда твои внутренности вытряхнули, а после всунули назад, как кому-то удобно, но никак не тебе? Способен? Он готов отпустить? Навсегда? Ну, а я? Это разве возможно?» — Можно поговорить с тобой? — спросил Давид у Мархоса, когда ангелок уже собирался идти на поиски братьев, чтобы забрать их домой, — Ты должен кое-что узнать о Сикорском. Я ненадолго задержу тебя. Поверь. «Интересно», думал Давид, «Птаха простит меня за то, что я сделаю? Это будет считаться, что его долг уплачен? За всю ту боль, что он мне причинил. А его боль? Она будет такая же сильная, как и моя, или будет сильнее? А это поможет? Такую боль вообще возможно вытеснить местью, или любая боль остаётся с тобой до конца, умножаясь и разрастаясь, как плесень?» — Мне тяжело тебе об этом сообщать, — заговорил Давид, как только отвёл Мархосиаса в сторону, — Но, скорее всего, твой Сикорский сейчас не один, он в объятьях другого… «Окучивает моего любимого, потому что любимый мой на это согласен, а ты, скорее всего, не согласишься никогда. А для такого парня, как Скип, иметь такого, как Виль, намного интереснее, чем долго и нудно обхаживать такую хрустальную вазу, как ты…», думал Давид. — Что ты имеешь в виду? — удивился Мархосиас. — Я говорю тебе, что твой Сикорский сейчас где-то с другим. — С другим? — Да, с другим. — И что они там делают? «Какой же глупый ангелок», думал Давид, при этом говоря: — Они друг друга обнимают, целуют. — Действительно? — Действительно. — И что? — Как что? — Это ведь замечательно, — улыбнулся Мархосиас. — Что? — не понял Давид, — Что значит, «замечательно»? — Если они друг друга обнимают, — отвечал ангелок, — Значит, они друг друга ценят. Разве не так? И если Стасий так способен кого-то ценить и проявлять заботу о ком-то, то я только рад. Значит, я в нём не ошибся. «Чего?», думал Давид, «Этот ангел совсем ненормальный?» — Я говорю, что твой Сикорский изменяет тебе сейчас, ты что, не понимаешь меня? — Изменяет? Мы что с ним, выходцы из одного полка? У нас один командир? Мы оба клялись Богу в верности? Нет. И если сегодня ты поцеловал одного, а завтра второго, то как это уменьшит твою к ним любовь? Как это может уменьшить заботу о них, а их заботу о тебе? Вы демоны, — посмеялся Мархосиас, — Слишком боитесь потерять то, чего не имеете даже! Если Сикорский способен любить одного, значит, способен полюбить и всех, а это самое главное. Понимаешь меня? «Не совсем», думал Давид. — То есть, ты не ревнуешь его? — Ревность? О, демон-брат, я не знаю, что это такое. «Капец», думал Давид, «Он ещё хуже, чем я. Его ведь даже не прогонишь, если приспичит…» * * * А в это самое время, в помывочной Девятого происходило кое-что невероятно интересное. Что такое помывочная в Девятом? Это просторное помещение, пахнущее внутри приятным деревом, уютное место, где можно помыться и просто расслабиться на удобных ступенях или разлечься. Всё очень просто, особенно, когда вы тройка ангелов, где двое из вас даже не пробовали прежде омывать свои чресла. — И что нужно делать? — спросил Варфоломей. Они стояли втроём, уже полностью голые, касаясь друг друга плечами и крыльями, смотря друг на друга открыто и совершенно не стесняясь своей наготы. — Сперва нужно оплескать себя тёплой водой, это очень приятно, — ответил Родомаил, взял в руку ковш и, набрав в него теплой воды, аккуратно полил ею грудь Мафусаила. — О, это действительно приятно, брат. — Теперь тебя, — обратился Родомаил к Варфоломею и плавно оплескал его тёплой водой, смотря на то, как тонкие струи стекают по буйно-поджарому телу собрата, заставляя кожу у обоих покрываться маленькими, не менее приятными мурашками. — Ох, да, это очень приятно, брат. — Теперь, — отставив ковш, сказал Родомоил и взял в руки мыло, — Нужно ваши чресла помыть. Но лучше, если это сделает кто-то другой, не сами. Так будет приятнее. Намылив ладони, он прикоснулся к плоти Варфоломея одной рукой и к плоти Мафусаила второй. Оба заулыбались, задышали чаще и глубже, а Мафусаил даже непроизвольно прикусил губу, вдыхая глубоко и слегка трепеща. — О, силы небесные… Чудеса расчудесные… Продолжая друг друга намыливать и полностью повторяя за братом Родомаилом, Мафусаил и Варфоломей не прекращая целовались в открытые губы, а так же иногда и поцеловывали брата, что он невероятно смело, всем языком и ртом приветствовал. Показав братьям, как нужно намывать чресла, он проскользнул руками к их мыльным ягодицам и аккуратными, заботливыми, нежными движениями намылил им и нижние пупки. — О, брат, и там очень приятны нам твои прикосновения. Позволь и нам помыть тебя. Родомаил кивнул и радостно прижался к своим братьям плотнее. Примерно в этот миг, находясь в поиске пропавших однополчан, в помывочную забежал Мархосиас. Увидев тройку голых и мокрых собратьев, он охнул, ринулся в сторону выхода, но нерешительно затормозил: «Нет», подумал Мархосиас, «На этот раз я не сбегу» После чего уставился на них глазами самого осиротевшего котёнка. — Братья мои, — заламывая руки, произнёс Мархосиас, — Можно мне к вам? — Конечно, брат! — возрадовались братья. Затрепетав радостно крылышками, они помогли Мархосиасу раздеться и сразу же его обмылили всеми шестью заботливыми, мягкими ладошками, поглаживая и пощупывая его укромные места. — Тебе приятно, брат Мархосиас? — спросил Родомаил, касаясь его губ своими трепетными губками. — Очень, брат мой… Особенно, когда мне трогают чресла. — А здесь? Тебе приятно, когда мы трогаем тебя вот здесь? — спросил Варфоломей, елозя пальчиками между ягодиц Мархосиаса. — Щекотно немного, — хихикнул брат Мархосиас. — Мне тоже щекотно, — в ответ ему хихикнул брат Мафусаил. — Братья мои, — Родомаил внезапно отстранился, — Теперь мне нужно вам продемонстрировать кое-что новое. Давайте смоем с себя эту пену. Смоем друг с друга. — Давайте, — все братья хором закивали и принялись старательно друг друга обмывать. — Теперь я покажу вам кое-что ещё. Брат Родомаил встал на колени, придвинул братьев поближе к друг другу и каждого по очереди обласкал своим заботливым и тёплым ртом. Сперва Варфоломея, заставив оного вскрикнуть, затем Мафусаила, вызвав в нём яркий всплеск краски на дивных щеках, и напоследок Мархосиаса, случайно доведя его до выплеска. — О, братья мои! Вот оно! — вспыхнул Мархосиас, — А я всё думал, что же это было! Касание Божественного Света! Родомаил уставился на собственную руку, с которой стекала белёсая жидкость, и в удивлении нахмурился. — Что это такое, брат Родомаил? — спросил Мафусаил. — Не знаю, брат, — удивлялся Родомаил, вставая на ноги, — Фриц мне сказал, что демоны «стреляют чернилами», которые на вкус как тёмная материя и имеют подобные же свойства. Так и сказал. А у тебя жидкость какая-то белая, брат Мархосиас, — закончил мысль Родомаил и попробовал жидкость на вкус, — М-м-м, бе. — А можно мне попробовать? — спросил Мафусаил. — Конечно, если хочешь, брат. Фриц мне сказал, что тёмная материя червя намного слабее материи демонов, — продолжил рассуждать Родомаил, дав облизать брату Мафусаилу свой указательный палец. Мафусаил посмаковал жидкость на языке и в непонимании дёрнул плечами. — Вообще безвкусная. — Ты пробовал материю демона Фрица? — спросил Мархосиас. — Нет, мы не успели. Ты же вошёл, и Фриц решил не продолжать. Решил от меня отказаться. — О, не грусти, Родомаил, — прильнул к нему Мархосиас, поглаживая нежно по ягодицам, — Он просто не смыслит в любви! Все братья дружно закивали и вновь расцеловались в губы, не прекращая друг друга смело наглаживать. — Братья мои, а можно мне тоже опробовать ваши прекрасные чресла на вкус? Так хочется мне сделать вам так же приятно, — спросил Мафусаил. — Да-да, давай, — радостно закивали все. — А потом и я попробую, — вставил Мархосиас, и в ту же секунду в помывочную распахнулась дверь. Демон по прозвищу Фриц вошёл, как ни в чём не бывало, весь погружённый в собственные мысли, и, что-то насвистывая на ходу, устремился к баку с горячей водой. Увидев четвёрку голых и мокрых ангелов, застывших в неожиданности, он уронил ведро и тоже замер, не в силах шелохнуться. — Э-э, я лишь хотел воды набрать… — начал оправдываться Фриц, — …Простите, уже ухожу… Простите, ради Вельзевула, я не хотел, — засуетился Фриц и резко ринулся в сторону выхода. — Брат-демон Кристиан, прошу тебя, — окликнул его страстно и уверенно Родомаил, — Остановись. Фриц замер в дверях, ухватившись за ручку. Гулко сглотнув, он снова развернулся и, стараясь не пялиться на обнажённого Родомаила, который даже и не пытался себя прикрывать, уставился ему в глаза и стал очень внимательно слушать. — Брат-демон Фриц, — начал Родомаил, стеснительно смотря на пол, — Мне больно это вспоминать, но мне неясно до сих пор, за что ты так старательно обходишь меня стороной? Я тебя устрашаю? — Э-э-э, нет. — Тогда почему ты отказался от дружбы со мной? От моей трепетной попытки тебя полюбить? От моего доверия к тебе?... Родомаил говорил, а Фриц вжимался в дверь и всячески старался не смотреть на то, как там, на заднем фоне, троица ангелков уже опять начинала друг друга ласкать, баловать и целовать во все места, куда только дотягивались губы. — Я ведь хотел просто узнать тебя поближе, — тем делом продолжал Родомаил, скромно заламывая ручки, — А значит и всех демонов, кого ты представляешь. Если моя попытка тебя как-то обидела, ты мне скажи. Как мне узнать тебя, понять тебя, если ты убегаешь? Взгляни на нас, разве мы чем-то тебе угрожаем? — Нет-нет, — Фриц даже чуточку затрясся, — Вы клёвые. — Тогда почему бы тебе не довериться нам? Не дать нам возможность с тобой поделиться? Своей любовью, своими знаниями, нашей безмерной щедростью. Родомаил взял Фрица за руку и нежно преподнёс его пальцы к губам. — Ты нам доверишься, брат-демон Фриц? — А, э, я… Я что, могу остаться? — не понял Фриц, — Сейчас? Вот здесь? С вами со всеми? — А почему бы нет, брат-демон Фриц? — Ух ты, — выдохнул Фриц и на ватных ногах поплыл вперёд, пока Родомаил тянул его за руку. — Братья мои, похоже, брат-демон Кристиан решился с нами опять подружиться и больше не намерен делать вид, что мы ему совсем не интересны! Оставшиеся ангелки захлопали в ладоши, радостно подбежали к ошеломлённому Фрицу и принялись стаскивать с него набедренную тряпку. — Сначала помоем, потом испробуем. А-ха? — переговаривались ангелки, кивая белокурыми головками, — А-ха. К тому моменту, когда ангелки уже все четверо облепили Фрица на лавке, и он практически утонул в их белоснежных крылышках, сам демон был счастлив настолько, что не верил в происходящее. Его материя в момент экстаза брызнула так высоко, что ангелки испугались, но тут же принялись ловить её губами, используя ласковые язычки. Смотря на то, как они с упоением собирают все даже самые мелкие капельки, даже с яичек и ярко-бордовой головки его бугорчатого члена, Кристиан продолжал упоённо вздыхать, поглаживая ангелков по крылышкам и направляя в небеса все самые хвалебные псалмы. Ведь небеса, что создали этих прекрасных ангелков, каждый из восхваляющих псалмов заслуживали. — Вот это да… — выдохнул Кристиан, счастливо улыбаясь клыкастым оскалом, — Мне-ж никто не поверит. Обсмеют опять. Да и пофигу, — махнул он рукой и смело расцеловал каждого ангелка по очереди, заканчивая на самом любимом, на ангелке Родомаиле.