Двое из Дома-на-Холме

Софи никогда ещё не чувствовала себя такой счастливой. Утром она просыпалась раньше, чем обычно, торопливо умывалась и садилась к ящику у едва светлевшего окна, чтобы успеть чуть-чуть порисовать до той минуты, когда снаружи окончательно рассветет, и ей нужно будет спускаться вниз. Ложилась она тоже позже, чем привыкла засыпать в деревне – но усталой и не выспавшейся себя все равно не чувствовала. Оказалось, что вставать ради того, чтобы сделать что-нибудь интересное, гораздо проще, чем просто подниматься утром для обычных дел. Как будто сил прибавилось вдвое против прежнего, и жизнь внезапно стала чем-то ярким, бурно-интересным, когда каждый новый день обещал что-то новое, захватывающее и приятное. Раньше такое чувство возникало только в праздники или в каких-нибудь особых случаях, вроде поездки на осеннюю ярмарку в Вильфранш – а теперь это радостное возбуждение сделалось постоянным. Софи летала, как на крыльях, и работа у нее в руках горела, так что ее деловитость даже удостоилась нескольких удивлённых и ворчливых комплиментов от Мари-Жозеф. Софи прекрасно знала, кому именно она обязана этой переменой. Ей очень хотелось как-то отблагодарить Даре за то, что он дал ей возможность рисовать и щедро выделил ей перья и бумагу, но что она, в сущности, могла для него сделать? У Даре и без нее имелось все, что нужно, а она была не в том положении, чтобы делать ему подарки. Правда, с тех пор как Софи удалось более-менее освоиться с пером, в голове иногда мелькала дикая, шальная мысль – изобразить Даре (которого она и без того пыталась рисовать уже несколько раз) и преподнести ему самый удачный из этих рисунков. Но из того, что Даре с интересом разглядывал ее картинки и каждый вечер ненадолго заходил на кухню – посмотреть, как у нее выходит рисовать чернилами, – ещё совсем не следовало, что ему понравится, что она берется рисовать _его_. И вообще, это просто было слишком неловко. Все равно что вслух признать – по отношению к чужому, совершенно постороннему мужчине! – я смотрю на вас; я думаю о вас; я так привыкла представлять себе ваше лицо, что могу нарисовать его по памяти, даже не видя вас перед собой. Можно себе представить, что Даре подумал бы о ней, вручи она ему такой рисунок. Да она бы в такой ситуации просто сгорела со стыда… Разве что заодно вручить ему все прочие свои рисунки с обитателями Дома-на-Холме: Мари-Жозеф, которая мешает суп в котле и режет овощи, Бернара с его сломанной ключицей и одним плечом выше другого, который вилами выгребает прелую солому из конского денника, Мику с ведром воды и господина де Верни – то стоя, то верхом на лошади (определенно, самый неудачный из ее рисунков – с всадниками у нее пока не ладилось), то развалившегося в кресле у камина. Но тут одно из двух – либо Даре бы не увидел в ее жесте проявления переполнявшей ее благодарности, а посчитал его просто желанием поделиться очередным своим успехом – ей ведь нравилось, когда он интересовался, что она нарисовала вечером, пока они с сеньором де Верни сидели у камина и пили вино… либо он понял бы, что это именно подарок – и тогда, когда он перебрал бы прочие рисунки и дошел до самого себя, Софи испытывала бы точно такое же смятение, как если бы всех этих отвлекающих внимание картинок с Микой и Мари-Жозеф там просто не было. Да и не получалось у нее, по правде говоря, пока изобразить Даре таким, как ей хотелось. Она даже не была уверена, что это вообще возможно… Перед глазами у нее до сих пор стояла праздничная процессия Fête Dieu – кюре в праздничном белом стихаре, ставящий дароносицу на украшенный цветами стол, толпа крестьян, собравшихся вокруг переносного алтаря, и Даре, который стоял немного в стороне от остальных – без шляпы, со своей прямой осанкой и серьезным и одновременно мягким выражением лица – и пел вместе со всеми остальными Pange lingua, праздничный латинский гимн, который он понимал, а остальные – нет. Ну, то есть, Фурнье и господин де Верни, конечно, тоже знали все эти латинские слова, но все равно казалось, что реальный смысл этих песнопений все равно доступен исключительно Даре – как будто бы он способен был услышать в этой песне больше, чем все остальные. Cофи бы очень хотелось нарисовать эту сцену так, чтобы двухцветная картинка каким-то непостижимым образом передавала и июньскую жару, и блеск на солнце медной дароносицы, и режущую белизну торжественного облачения отца Фурнье, и даже запах разогретой пыли и цветов. Но главное – ей бы хотелось передать то выражение тихой и торжественной радости, которое она заметила в лице Даре – и потом до конца процессии смотрела только на него. А это было ненамного проще, чем одним только рисунком передать мелодию латинской песни, или летнюю жару, или жужжание привлеченных украшающих алтарь цветами пчел. Лето двигалось своим чередом – самое необычное и самое счастливое лето в ее жизни. Июнь близился к концу, в саду за домом постепенно наливались груши, а на виноградниках, как и в любое лето, было невпроворот работы – мотыжили землю, подвязывали побеги к колышкам, трудясь даже в жару и под палящим солнцем. Лишние побеги обрывали, чтобы сила виноградных лоз не шла в пустую зелень. Отдыхали только в воскресенье, после службы – зато отдыхали с удовольствием, как люди, довольные результатами своих трудов. С погодой в это лето, несомненно, повезло, урожай с виноградника обещал быть хорошим. Мари-Жозеф с Софи по воскресеньям делали, по большей части, то же, что в любой обычный день – но те дела, которые обычно приходилось делать в Доме-на-Холме, даже не вызывали ощущения, что ей приходится _работать_. Заниматься большинством из этих дел было легко и весело. После того, как они пообедали после воскресной службы, и Даре с господином де Верни вышли в сад, Софи ловко и быстро вымыла и вытерла тарелки, а потом Мари-Жозеф, спохватившись, дала ей оконный крюк и отправила ее закрыть ставни на западной стороне дома, чтобы солнце не палило в окна и в комнатах не накапливалась бы удушливая летняя жара. Софи вприпрыжку сбежала с крыльца, тем же пружинистым веселым шагом обогнула угол дома – и невольно замерла, увидев, что Даре с сеньором де Верни устроились на отдых прямо на лужайке, отделавшей дом от расположенного за ним огорода, в тени одного из старых тополей. Оба устроились на траве полулежа, используя свернутые пурпуэны и ствол тополя в виде подушки, и читали, как будто бы не могло быть ничего естественнее, чем вот так валяться на траве вместо того, чтобы устроиться в удобном кресле дома. Де Верни держал книгу небрежно, лицо у него казалось мягким и расслабленным, как будто он подумывал о том, чтобы положить раскрытую книгу себе на живот и просто подремать. Увидев Софи с оконным крюком, он на мгновение опустил книгу и лениво, добродушно улыбнулся ей. Даре выглядел более сосредоточенным на чтении – книга, которую он устроил у себя на груди, едва заметно поднималась и опускалась вместе с его дыханием, и выражение лица у него было увлеченным. Софи и их короткого обмена взглядами с сеньором де Верни он явно даже не заметил. Когда Софи по поручению Мари-Жозеф занялась обычным приготовлением запарки для свиньи – хрящи из супа, кочерыжки и хлебные корки следовало положить в глубокое корыто, пересыпать отрубями, а потом залить всю эту массу крутым кипятком, перемешать и оставить часа на два, чтобы как следует остыло, – де Верни уже устал читать и развлекался тем, что, сорвав длинную метелочку травы, мешал читать Даре, водя травинкой по его бровям, скуле и носу. К удивлению Софи, Даре не возмущался и, казалось, даже не находил странным, что его приятель развлекается таким нелепым, мальчишеским способом, а только хмурил брови от щекотки, улыбался и время от времени встряхивал головой, как лошадь, которую донимают мухи. Книгу он при этом не бросал и на мешавшего ему соседа даже не смотрел, что с точки зрения Софи, привыкшей иметь дело с тремя братьями (Кристоф пока что был не в счёт), было страшной ошибкой. Де Верни, конечно, был взрослым человеком, но опыт подсказывал Софи, что тот, кто взялся кого-то дразнить, обычно продолжает до тех пор, пока не получит желаемого. А Адриан де Верни явно желал, чтобы его друг отложил бы свою книгу и переключил свое внимание на него. Правда, было не очень ясно, что мог сделать в такой ситуации Даре. Вряд ли он мог просто рявкнуть на бестактного соседа, как Софи – на Жака или на Бернара, – а обычные мягкие увещевания на людей в таком настроении не действуют. День был слишком жарким для супа, так что к ужину Мари-Жозеф решила подать салат-латук с укропом, чесноком, луком-шалот и соусом из темного орехового масла. Мыть и нарезать салат, по ее мнению, стоило загодя, чтобы нарезанный лентами салат как следует впитал бы в себя ароматы лука, трав и масла. Софи понятливо кивнула и отправилась рвать овощи на огород. Дома они обычно мыли и наскоро заливали салат маслом прямо перед тем, как сесть за стол, и получалось вкусно – но Софи была уверена, что Мари-Жозеф лучше знать, что делать. Во всем, что касается готовки и особенного кулинарного чутья, Мари-Жозеф было немного равных – потому она, наверное, и оказалась в Доме-на-Холме. По утверждению Мари-Жозеф, прежний сеньор, Габриэль де Верни, хотя и не был толстяком, обожал хорошо поесть, так что неудивительно, что его жена захотела взять себе в помощницы женщину, имевшую славу замечательной стряпухи. Но, выйдя из дома, Софи едва не забыла, зачем ее вообще послали, потому что на лужайке между Домом-на-Холме и огородом творилось нечто невообразимое. Даре и де Верни, вооружившись палками – или даже не палками, а просто двумя сломанными ветками – атаковали один другого, совсем как детишки, которым вздумалось поиграть в рейтаров или мушкетеров. Софи пораженно замерла у угла дома, не решаясь пересечь лужайку и привлечь к себе внимание. Казалось, что мужчинам будет неудобно, как будто она застала их за чем-то неприличным. Тем не менее, в отличие от мальчишек из деревни, которые размахивали своими палками кто во что горазд, Адриан де Верни и его друг выглядели, как люди, знавшие, что они делают. Это было даже красиво – то есть было бы, не будь это прежде всего так странно – быстрые и четкие движения и совершенно не похожая на игры деревенской ребятни сосредоточенность друг на друге, как будто бы это был парный танец, а не шуточный бой с нелепыми в руках взрослых мужчин обломанными ветками. Софи была уверена, что они делают это уже не в первый раз – оба противника вели себя, как люди, успевшие изучить друг друга, и ей сразу вспомнилась шпага с потертой рукоятью в комнате Даре. Адриан де Верни атаковал – со свойственным ему азартом и размахом. Ветка у него в руке мелькала быстро – рисовала в воздухе свистящие, стремительные росчерки (надо потом попробовать нарисовать это летящее, как будто расплывающееся в воздухе движение…), и выпады ненастоящей шпагой сопровождались звучными, резкими выдохами, которые в исполнении сеньора де Верни напоминали смех. Он явно наслаждался тем, что делает. Даре сейчас тоже нисколько не напоминал того сдержанного и мягкого мужчину, который угощал Дидону яблоком или разглядывал ее рисунок, подбирая нужные слова. То есть – его сдержанность, пожалуй, никуда не делась, он даже сейчас держался совершенно не так, как де Верни – не рвался побыстрей достать противника и не лучился от мальчишеского упоения игрой, но эта собранность была совсем иной, и от нее Софи даже сделалось несколько не по себе. Даре не совершал лишних движений – он вообще двигался пугающе экономно, и Софи подумалось, что, будь у него в руках шпага, а не ветка, Даре выглядел бы точно так же: собранным, серьезным, умеющим получать удовольствие, но не дурачиться. Адриан попытался достать своего противника длинным выпадом, направленным в распахнутый ворот рубашки, но его противник плавно ушел с линии удара, и, развернув кисть, хлестнул противника по внешней стороне бедра – хлестко, с влажным свистящим звуком. Софи невольно охнула – и, хотя она сразу же прикрыла рот рукой, жалея, что так глупо привлекла к себе внимание, сдержать сочувствие к сеньору де Верни это не помогло. Легко было представить, какую боль должен был причинить такой удар – даже через штаны… К ее большому изумлению, хотя ее патрон вскрикнул одновременно с ней, уже через секунду он раскатисто смеялся. - Это не по правилам, Даре! Удары ниже пояса – не в счет. В зале вам бы такой удар не засчитали… - Если вы вдруг не заметили, то мы сейчас не в зале, - возразил Даре, едва заметно улыбнувшись. И, переведя взгляд на растерянную, огорченную Софи (странные, все же, существа эти мужчины! Его только что ударили – а он смеется!..), мягко сказал – Не пугайтесь, Софи. Господин де Верни просто соскучился по фехтованию. В Лионе мы с ним вместе посещали зал мэтра Дюрана. Когда Софи собралась с силами, чтобы ответить, в ее голосе помимо воли прозвучал упрек: - Я думала, на шпагах фехтуют только военные. И, ну… - Софи замялась, не зная, как повежливей сказать, что она считала, что фехтование на шпагах – занятие молодых, задиристых бездельников, и что она вообще плохо понимает, для чего кому-нибудь вроде Даре понадобилось тратить время на такую ерунду. Он же ученый, взрослый человек!.. И добрый, между прочим! Что за удовольствие вот так с размаху бить кого-то по ногам?.. За Даре, впрочем, тут же заступился де Верни: - Господин Даре принес себя в жертву для того, чтобы составить мне компанию, - сказал он, улыбаясь с таким видом, что сразу же становилось ясно – ее укоризненные мысли о Даре не составляли для него особой тайны. – Меня как-то раз чуть не убили на дуэли, оттого что я совсем забросил шпагу и ничуть не беспокоился о том, что кто-то может меня вызвать. Или что мне самому придется с кем-то драться. Даре тогда рассудил, что в моем положении пренебрегать такого рода упражнениями было бы опасно. Ну а для того, чтобы заставить меня заниматься этим скучным делом, ему пришлось принять в этих занятиях посильное участие… - Я сильно сомневаюсь в том, что вы скучали в фехтовальном зале. Если уж вы мне даже сейчас покоя не даете – то все ваши стоны, что у вас нет сил, настроя и желания, и вообще вам тошно тратить на эти занятия два вечера в неделю, явно были вопиющей ложью, - бросив свою ветку на траву, сказал Даре. - Но ведь сработало же – разве нет?.. - с ухмылкой спросил де Верни. Софи оставила забывших про нее мужчин пререкаться между собой и отправилась рвать латук, чувствуя, что голова у нее слегка кружится от удивления. Срывая веточки укропа и пытаясь присмотреть головку чеснока посимпатичнее, она все еще думала о том, что вряд ли ей удастся хоть когда-нибудь привыкнуть к странностям хозяев Дома-на-Холме. Софи очень хотелось попытаться изобразить их поединок в тот же самый вечер, едва закончив с уборкой кухни, но она с большим усилием заставила себя отложить этот захватывающий сюжет на утро. Не хватало только, чтобы Даре, как обычно, зашел в кухню, и стал бы показывать ее рисунки Адриану де Верни!.. В последующие дни Софи нередко думалось, что Даре все-таки удалось ее соблазнить – хоть и совсем не так, как это представлял кто-нибудь вроде ее матери, все время повторявшей, что мужчинам только одного и надо, и что девочке ее лет разумнее всего держаться от любого существа в штанах подальше – и особенно остерегаться тех, кто ведёт себя чересчур приветливо и ласково. Началось все с визитов в его комнату, где Софи теперь всякий раз задерживалась дольше, чем необходимо. Каждый раз, бывая в его комнате, она теперь, не в силах удержаться, открывала его книги и смотрела на черные знаки, которые для нее молчали, а для Даре – нет. Воспоминание о том, как он прочел с листа перерисованные ею буквы, не давало ей покоя, и Софи жалела, что не догадалась спросить у него, что значила та надпись над дверями церкви, которую Даре попросил скопировать. Однажды де Верни, читавший книгу в нижнем зале, забыл ее на каминной полке, и Даре, спустившись к завтраку, застал Софи возле окна – она рассматривала разворот первой страницы. Буквы наверху были очень большими, потом становились меньше и к концу страницы становились крошечными, словно муравьи, а наверху и снизу шел причудливый растительный орнамент. Увидев Софи, Даре остановился возле лестницы и улыбнулся так, как будто бы увидел что-то исключительно приятное – но Софи все равно испуганно закрыла книгу и, пробормотав неловкое и сбивчивое извинение, поспешно скрылась в кухне, чувствуя себя ужасно глупо. Казалось, что мужчина станет смеяться над тем, что она так внимательно разглядывает буквы в книге, которые она не способна прочитать. Может, даже расскажет об этом забавном эпизоде своему товарищу, и они оба будут веселиться, обсуждая эту сцену. Этим вечером, зайдя на кухню для того, чтобы оставить ей свечу – он делал это всякий раз, не дожидаясь просьбы с ее стороны, поскольку, видимо, считал, что рисовать при свете угасающих углей в печи будет слишком темно – Даре внезапно задержался и спросил: - Вы когда-нибудь видели свое имя на бумаге?.. Софи помотала головой. Во всей деревне писать могли трое или четверо мужчин – и те способны были только нацарапать свое имя под бумагой у нотариуса. Запись о крещении Софи должна была существовать в приходской книге у отца Фурнье – но Софи никогда ее не видела. Даре кивнул, как будто был заранее уверен в отрицательном ответе – и, подойдя ближе, взял перо и вывел на листе «Sophie Martins». Вышло у него удивительно красиво. Софи уже доводилось видеть в его комнате бумаги и счета, написанные Даре – но там все знаки были мелкими, и сливались в какую-то неразборчивую рябь, тогда как здесь он написал их крупно и раздельно. - Софи Мартен, - прокомментировал мужчина. – Это вы. Софи сглотнула, глядя на черные буквы на листе с каким-то завороженным вниманием. - Сможете повторить? – спросил Даре, явно не сомневавшийся в ответе. В самом деле – что тут трудного, всего лишь перерисовать значки, которые нарочно нарисованы разборчивым и крупным почерком и находятся у нее прямо перед глазами… Софи спрятала руки под столом и замотала головой. - Нет, месье! Я не умею. Будь ее отец здесь – он бы сейчас сказал, что она важничает и берется не за свое дело. Отец свое имя писать не умел – когда необходимо было расписаться, то он просто ставил крест. Ему бы точно не понравилось, что Софи хочет быть лучше других… Узнай он, чем она тут занимается, он бы точно сердился. Ее взяли мыть полы и оттирать котлы в господский дом – а она уже возомнила о себе Бог знает что. - Умеете, - сказал Даре. Спокойно, без нажима, как о чем-то слишком очевидном, чтобы начинать об этом спорить. Софи помедлила – но Даре продолжал стоять возле стола, как будто бы твердо решил не уходить, пока она не попытается исполнить его просьбу – и Софи, вздохнув, взяла перо и вывела под его надписью ее точную копию. Потом она подняла голову и почти укоризненно взглянула на него, как будто спрашивая – теперь вы довольны?.. Даре был доволен – несомненно. Он смотрел на лист, лежащий перед ней, и улыбался такой теплой, радостной улыбкой, что Софи даже стало неважно, что сейчас подумал бы ее отец. - Великолепно, - сказал он. – Я думаю, немногим людям в этом мире удавалось написать собственное имя без ошибок с первого же раза. Софи едва заметно дернула плечом. - Я и не писала. Я нарисовала, - сказала она с ноткой упрямства. - Да, - кивнул Даре. – А как вы объяснили бы, в чем разница?.. Софи удивленно посмотрела на него. Обычно у нее никогда не просили что-то объяснить – в особенности что-нибудь такое, что и так понятно. Ну, то есть – понятно до сих пор, пока об этом не задумываешься… Софи с невольным удивлением отметила, что ей понадобилось несколько секунд, чтобы все-таки сформулировать ответ: - Я могу скопировать надпись, как узор. Но я не знаю буквы. - А хотите знать? – спросил Даре. Софи невольно сжалась на своей скамье. - Зачем? – спросила она слабым голосом. - «Зачем» – это уже другой вопрос. Я спрашивал – хотите ли вы уметь писать по-настоящему. Или уметь прочитать написанное. В ушах у Софи шумело. - Нет, месье, - сказала она тихо, уставившись над лежащий перед ней листок. Она ожидала, что Даре будет настаивать, но тот, к ее большому изумлению, встретил ее отказ до обидного спокойно. - Ладно, - просто сказал он – и ушел в зал, к сеньору де Верни, оставив Софи со свечой и c белым и пустым листом, в верхней части которого теперь были две одинаковые надписи. Вскоре за дверью раздались привычные мужские голоса, беседующие на латыни. Софи на секунду сделалось досадно, что Даре даже не попытался настоять на своем предложении – как будто ему было совершенно безразлично, согласится она или нет. Зачем ему вообще потребовалось начинать подобный разговор, если на самом деле ему совершенно все равно?.. Но к середине вечера Софи успела убедиться в том, что Даре просто действовал куда умнее – и куда коварнее. Вместо того, чтобы пытаться уговаривать ее, тем самым постоянно заставляя размышлять о том, как отнеслись бы к его предложению ее домашние, он предпочел просто оставить ее в тишине, наедине с выведенными ее рукой буквами – и мыслями о том, что, если бы она сказала «да», то ей бы больше не пришлось бессмысленно таращиться на буквы в книге. Она бы могла _действительно_ прочесть, что там написано. Ну а ее отец… отцу ведь можно ничего и не рассказывать, все равно они теперь видятся от силы раз в неделю. Мать после церковной службы подходила к ней и спрашивала, как Софи работается в Доме-на-Холме, но отец вообще чаще всего был слишком занят разговорами с кем-нибудь из своих знакомых, чтобы уделить внимание Софи, и ограничивался при виде ее приветливым кивком. Наверное, ему было вполне достаточно того, что она выглядит здоровой и ест куда лучше, чем кто-нибудь из всей остальной семьи. Для этого он и отправил ее в этот дом… Софи подумалось, что искуситель, разговаривая с Евой, тоже, надо думать, не висел на райском Дереве и не долдонил, что ей непременно следует попробовать то яблоко. Он, может быть, тоже сказал – «ну ладно», и просто дождался, пока его жертва не придет к такому выводу самостоятельно. Представив Даре в роли змея-искусителя, Софи невольно фыркнула. Какие бы там цели не преследовал Даре, трудно было поверить в то, что он желал ей зла. Сосредоточиться на рисовании у нее в этот вечер, хоть убей, не получалось, и она почти обрадовалась, когда сеньор де Верни и его друг закончили с вином и разговорами гораздо раньше, чем обычно. Стаканы Даре в этот раз решил просто оставить на столе – может быть, посчитал, что если он решит принести их на кухню, то она почувствует, что он зашел туда нарочно для нее, и снова почувствует себя не в своей тарелке. Софи, которая все это время напряженно ожидала, пока он решит зайти, вскочила с табурета и вышла в нижний зал, когда мужчины уже поднимались на второй этаж. - Подождите!.. – вырвалось у Софи. - Идите, де Верни. Я догоню, - сказал Даре. И развернулся к ней – одна нога все еще на полу, другая уже на ступеньках, левая ладонь – на деревянных, отшлифованных тысячами касаний перилах. - Да, месье. Вы были правы. Мне очень хотелось бы… хотелось бы уметь писать по-настоящему. Вы мне покажете, как это делать? – спросила она, чувствуя, что сердце у нее колотится о ребра так, как будто она пробежала всю дорогу от деревни до Дома-на-Холме, а не просто выскочила в нижний зал из кухни. - Обязательно, - сказал Даре. И чуть заметно улыбнулся. – Но, пожалуй, уже не сегодня. Доброй ночи. Следующим вечером Даре принес три аккуратно разлинованных листа. Верхняя строчка каждого была заполнена ровными маленькими буковками – куда меньшего размера, чем тогда, когда он написал на листе ее имя. - Я буду показывать вам по три буквы за раз, - сказал Даре, положив листы перед Софи. – Больше нет смысла – они начнут путаться. Софи придвинула к себе листы. Она сразу заметила, что буквы в верхних строчках выведены парами – А а, B b, C c. - Это и есть три первых буквы. А, В, С. А – как «Аминь», B – как «Библия», C – как ciel, «небо». - А почему тогда мое имя начинается не с С? – спросила Софи с любопытством. Даре хмыкнул и потер висок. - Потому что C чаще всего читается, как K. Но вам сейчас не следует об этом думать. О правописании поговорим когда-нибудь потом… Пока просто запомните только эти три буквы, ладно?.. - Я уже запомнила, - заверила Софи. – А – как «Аминь» или как «Адриан», Б – как «Бернар» и «Библия», а С – как в слове ciel, но при этом не так, как в имени «Софи». А для «Софи» нужен такой двойной крючок, похожий на два сложенных серпа… - О нем поговорим потом. Пока потренируйтесь писать эти три. Как видите, у каждой есть две формы – большая и малая. Они довольно часто различаются между собой – именно поэтому я и не вижу смысла брать за один раз больше трех букв. Большая буква – для начала предложения, имен вроде «Бернар» или «Софи» и для особенно значимых слов, таких, как «Библия». А малая – для всего остального текста. Так что для того, чтобы читать или писать, необходимы обе сразу. Все понятно?.. - Да, месье, - согласилась Софи. И, подумав, спросила – А что значит «предложение»? Даре опять потер висок. - Это мне проще будет объяснить, когда вы начнете читать по книге, - чуть помедлив, сказал он. - А… скоро я смогу читать по книге? - Судя по вашим вопросам – даже очень скоро. А пока что повторите каждую из этих букв, сколько поместится на лист… Не буду вам мешать. Даре поднялся и ушел, оставив перед ней свечу и три тщательно разлинованных листа. Софи разочарованно вздохнула. Она могла описать – и повторить, хоть по отдельности, хоть вместе – каждый из значков, которые составляли ее имя, она с первой же попытки изобразила для Даре сложную надпись над дверями церкви, а он хочет, чтобы она до самого конца вечера перерисовывала для него одни и те же буквы, как младенец, которого учат держать ложку! Если бы он верил в нее хоть немного больше, то, вполне возможно, она бы уже сегодня смогла что-то прочитать, а не сидела бы с тремя глупыми буквами, из которых нельзя составить ни одно осмысленное слово, как их ни переставляй – cab, bac, кому вообще нужны такие дурацкие слова!.. Но если Даре в самом деле хочет, чтобы она целый вечер повторяла только эти три – ладно; в конце концов, он сделал для нее столько хорошего, что ей нетрудно тоже сделать то, о чем он ее попросил… Софи взяла перо, придвинула к себе листок, на котором Даре изобразил для нее букву А, и начала упорно выводить А а под его образцом. Довольно быстро настроение у нее начало портиться. Хотя в этой задаче вроде бы не было ничего особо трудного – руки у нее уже приспособились к перу – буквы упорно не желали выходить такими ровными, как у Даре, а рисовать такие мелкие детали, как круглый живот крошечной а, было значительно труднее, чем изображать те же самые буквы крупно, как для надписи над дверью церкви. Буквы у нее шатались, словно пьяные, и строчки наползали одна на другую, и к тому же – если все А в исполнении Даре смотрелись совершенно одинаково, то ее буквы выглядели так, как будто она не могла решить, какая а ей нравится – более округлая и приземистая, или узкая и вытянутая вверх. От напряжения пальцы у Софи вскоре начали дрожать, и буквы на второй и третьей строчке получились еще хуже, чем на первой. Ее B b, видимо, от усталости, смотрелись еще более уродливо. Даже С, хотя писать их было куда легче, чем две первых буквы, тоже выглядели так, что Софи от досады дернула рукой, посадив в середине листа продолговатую неряшливую кляксу, и почувствовала, что она умрет на месте, если придется показывать Даре ряды этих неровных, жалких букв. До сих пор всякий раз, когда она хотела что-нибудь изобразить, ей достаточно было просто мысленно представить желаемый результат – и руки ее слушались. Но сейчас то, что она представляла – да что там! То, что она ясно и четко видела перед собой – ничуть не походило на плоды ее трудов, как будто буквы издевались над ее усилиями. Софи яростно смяла бумагу и забросила ее под стол. А потом уронила голову в ладони. На душе у нее было мерзко, в горле стоял ком. Дома бы сейчас посмеялись и сказали бы, что так ей и надо. Она способна только развлекаться глупыми картинками, но писать – это дело, которое ей не по зубам. Может быть, для мужчин вроде Даре это и в самом деле просто – они учатся с самого детства, и у них есть школы и учителя, и вся их жизнь устроена так, чтобы буквы давались им легко. А ее руки всегда будут хороши только для того, чтобы держать иголку с ниткой, протирать тарелки и стирать. Пару минут она почти сердилась на Даре за то, что он заставил ее чувствовать себя так глупо – но потом ей вдруг подумалось, что он, наверное, потратил кучу времени, чтобы так аккуратно разлиновать для нее эти листы, а она, совершенно не заботясь о его труде, попросту смяла их и бросила под стол. Ей стало стыдно. Софи быстро наклонилась, нашарила смятую бумагу под столом и попыталась кое-как расправить ее на столешнице, но сразу поняла, что эти листы спасти уже невозможно. Выглядели они куда хуже, чем оберточные синие листы из кладовой, а листок с буквой B вообще был надорван – надо полагать, его она комкала с особенной яростью… Воровато оглянувшись в сторону нижнего зала, Софи встала и поспешно бросила смятые листы в печку. Глядя на корчащуюся, обугливающуюся бумагу, она почувствовала такую острую, щемящую тоску, как будто они были живым существом – но пытаться спасти их из горячей печки было уже слишком поздно. Софи всхлипнула, вытерла нос и медленно вернулась к своему приземистому табурету. Ей хотелось сесть, уронить голову на сложенные руки и вообще ни о чем больше не думать, но ей помешали. Дверь нижнего зала приоткрылась, и Даре остановился на пороге. - У вас все в порядке? Мне послышалось… - он посмотрел на ее несчастное лицо и озабоченно нахмурился. – Да что случилось? - Это все пустая трата времени, - вырвалось у Софи. – У меня руки корявые. Не стоило мне вообще за это браться… Ничего из этого не выйдет. Я испортила все ваши три листа. А потом вообще сожгла их. Вы даже не представляете, как отвратительно у меня получилось! Как ни странно, лицо у Даре расслабилось. - Ну и что с того, что отвратительно? - успокоительно заметил он. – Вы меня напугали. Я уж думал, что вы обожглись – или что-нибудь в этом роде… - «Ну и что»? – запальчиво вырвалось у Софи, которой сейчас было слишком плохо, чтобы беспокоиться о том, что в ее положении едва ли стоит кричать на Даре. – Да вы просто не представляете, как это выглядело! Даре чуть помедлил, потом подошел к столу, придвинул к себе лист, и, взяв перо в левую руку, обмакнул его в чернильницу. Сперва кончик пера оставил на листе дрожащий след, но со второй попытки Даре все же удалось изобразить нечто похожее на букву А. - Примерно так?.. – очень серьезно спросил он. Софи, не удержавшись, прыснула. - Ну нет, не так!.. Даре посмотрел на свою уродливую «А», хмыкнул и написал с ней рядом маленькую «а», а после этого большую B и маленькую b. Ну, то есть, то, что могло бы сойти за маленькую и большую B, если прищуриться и проявить сочувствие. - Чудовищно, - с заметным удовлетворением сказал Даре. Софи зажала рот рукой, но смех все-таки вырвался наружу. - Ну, хватит, месье!.. – воскликнула она. Буквы Даре определенно были хуже, чем ее – но, хотя он и смог ее развеселить, Софи все равно плохо понимала, что он хотел этим доказать. Мужчина отложил перо и улыбнулся. - Предлагаю пари – кто раньше сможет писать сносно, вы правой рукой или я левой. По три буквы за вечер. Попробуем завтра?.. Софи озадаченно смотрела на Даре. - Но зачем вам писать левой рукой, месье? Даре пожал плечами. - А зачем мне фехтовать на шпагах?.. В одиночку упражняться скучно. - Но не можете же вы бросить сеньора де Верни, чтобы сидеть на кухне и писать! – заметила Софи, пытаясь воззвать к разуму Даре. - На кухне я сидеть не стану, - согласился он. – Но мы вполне могли бы перебраться в нижний зал. Поверьте, я вполне способен слушать господина де Верни и при этом что-то писать. У меня в этом деле большой опыт… А пока – пойдемте спать. Не думаю, что вам после сегодняшнего еще стоит упражняться – лучше хорошенько отдохните. Если вы сегодня перетрудитесь, у меня завтра будет преимущество. Когда Софи улеглась на тюфяк на своем чердаке – теперь местная тишина казалась ей уже не страшной, а уютной – она вдруг подумала, что там, внизу, ей ни на секунду не подумалось, что Даре просто шутит, чтобы ее подбодрить. Странное дело – она в самом деле верила, что завтра он возьмет перо, усядется за стол и примется писать левой рукой, как будто не могло быть ничего естественнее, чем заключать пари с посудомойкой или терпеливо выводить уродливые буквы, когда ты прекрасно пишешь на французском и латыни. И Даре явно ничуть не сомневался в том, что сеньор де Верни не станет возражать – как будто бы эта идея должна показаться ему такой же логичной, как и ему самому. Софи до такой степени уверилась в реальности этого плана, что, уже соскальзывая в сон, даже подумала, что спор вышел не слишком честным – писать-то приходится слева направо, так что Даре придется как-нибудь исхитриться, чтобы не размазывать только что написанные буквы левой рукой. «Мы все здесь сумасшедшие, и я тоже схожу с ума» – подумала она – и сразу после этого заснула крепким сном.