Unheimlich

      Фрейд писал: по-настоящему жутко человеку становится не от встречи с неизвестностью, а от столкновения с тем, что ему прекрасно знакомо.       Том всегда знал, кто такой Гарри Поттер, точнее, думал, что знает. Можно сколько угодно считать себя кораблем, но всегда найдется судно побольше. А после коллизии всегда путь один — на дно.       Том сделал меня своим якорем. Возможно, невольно, сам того не желая, но так уж случилось. Якорь — это всегда принудительное присутствие в посторонней картине мира. Том сам принудил меня быть его пленником после победы. Соответственно, во всем, что происходило — виноват он.       Я дюже не люблю зарекаться. Это самое нелепое в моем характере, честное слово. Ну, правда. Кому, как не мне, знать, что мир не подыхает от этого в судорогах, а формулировка «я никогда не…» — враньё по своей сути.       И всё же, изъян желания нарушать даже собственные правила зиждется на наличии правил. Тех самых «я никогда не». Так вот, я никогда не хотел Волдеморта.       Я никогда не любил Волдеморта.       Я никогда не думал, что стану его пленником в обшарпанной маггловской квартире, постыдно скрывающей слабость Тёмного лорда. Том бежал от магглов и от прошлого, но оно возвращалось к нему и рвало и без того изуродованную душу, открывая в нём всё больше пороков и низменных страстей.       Когда я впервые понял, что Том испытывает ко мне не ненависть, вернее, не только ненависть, я испугался. А затем понял, что могу использовать это во благо себе. Я могу играть. Им, собой и обстоятельствами.       Том пытался заставить любить себя. И я умел любить! Но не умел доверять.       Я умел жить без взаимности и не разрываться на куски. Я мог быть честным, и моя правда убивала Тома. Я был холоден, но не сводил взгляда с его набухшей эрекции. Том больше не был ни врагом, ни возлюбленным. Ни злым, ни добрым ко мне. Не любил, но и не ненавидел.       Или я просто не понимал его любви.       Всё, что было раньше, теперь казалось нелепым. Я просто проснулся однажды с чётким пониманием, что люблю его. И что Том сделает всё, чтобы познать мою разрушительную и иррациональную любовь.       Он пришел ко мне в очередной раз одним холодным вечером. Скрытый масками и чарами. Чтобы никто из Пожирателей не прознал об уязвимости их Господина. Чтобы никто не понял, что Гарри Поттер жив и существует только для того, чтобы Том Реддл продолжал жить.       Чтобы я показал ему, как умею любить.       Наверное, я сошел с ума за целый год заточения в плену, играя роль сексуальной игрушки Тёмного лорда, но и Том Реддл не остался в пределах своего разума. Он выплеснулся из них, как выплескивалась сперма на влажную кожу и простыни.       Мы оба были безумны.       И в этой красной квартире, подобной эклектическому кислотному трипу человека, начавшего жизнь с конца, с тенью халифа-аиста на полу, я сказал ему:       — Подай одеяло, хочу попробовать кое-что.       Я выдержал трогательную паузу нарастающего саспенса, пока Том перебирал в голове всевозможные варианты того, что я хочу сотворить.       Тень саламандры укусила себя за хвост.       Когда я почувствовал, что напряжение дошло до нужной точки, я охладил его:       — Не бойся.       Том скептично хмыкнул.       Он уже был возбуждён.       В углу комнаты находились две старые батареи, метафорично создающие «пятый угол», из которого не выбраться. Одеяло было не совсем для Тома. Для меня, чтобы я мог сесть сверху и мои колени не упирались в жёсткий холодный пол.       Я приковал шею Тома к одной из батарей, но то была крошечная бутафория, на деле не несущая особого смысла, разве что удобнее дернуть за ошейник, притянув к себе, если терпеть ожоги станет совсем тяжело, а остановиться я не смогу или не захочу.       Я заглянул в глаза Тома — он видел смысл в этом. Он жаждал. Он нуждался во мне и в том, что я могу с ним сделать.       Я прижал его спиной к горячим чугунным ребрам батареи.       — Сколько выдержишь? — ради интереса спросил я.       — Очень горячо. Секунд пятнадцать-двадцать.       Есть люди, которые всегда переоценивают себя, а Том — недооценивает. Конечно, он выдержит больше. Но я с ним не спорил.       Просто молча кивнул, понимая, что разберусь в моменте. Сила придёт во время процесса.       Он сделает все, что мне нужно, даже если пока думает иначе.       Когда я садился сверху, случайно наступил коленом на палец его руки и засмеялся, что теперь ещё и «переломы» добавлю в арсенал нашей практики. Впрочем, перелома не случилось. Какая жалость.       Том чувствовал близость тела, мои бедра поверх его, дыхание совсем близко и окутывающий жар, приближающийся со всех сторон от углового отрезка маленького ада. Красная квартира добавляла ощущения маленькости отрывка горящей преисподней, словно из арт-хаусной короткометражки. Обжигающей возбуждением внутри и прогретым кипятком чугуна, моим горячим дыханием, горячими губами, оставляющими алые пятна на шее и плечах Тома.       Я вжимал его в эти выступающие накаленные ребра. И не знал, чувствовал ли он боль, когда я давил на грудную клетку всё сильнее, упирая его спину в них, но жар чувствовал точно.       Прошло и пятнадцать секунд, и двадцать, и гораздо больше, но никаких признаков потребности остановить ощущение сгорающего эпидермиса на спине он не подавал.       — Гарри, — только хриплые стоны возбуждения.       Том хотел близости — я знал это без слов.       Я хотел больше его боли и повреждений — он знал это без слов.       Моё взаимодействие с Томом отличное от его. Не такое жаркое, не такое красное, не такое близкое, скорее, дистантное, более холодное изнутри, менее грубое извне, менее агрессивное, но более сексуальное. Сейчас получается иначе, но я заставляю проживать это — что-то другое, хоть и схожее.       Я завязал ему рот чёрной лентой, чтобы не отвлекал своими длинными философскими разговорами. Он постоянно читал мне книги, цитировал философов-магов, пытаясь склонить на свою сторону, объяснить пристрастие к тёмной магии. Сегодня я не хотел слушать. Я и сам стал в своем роде философом.       Я и сам знаю про его лиминальность — метафизическое состояние перехода из одной ипостаси в другую, когда он наиболее уязвим и однажды забудет стоп-слово. Воспользуюсь ли я этим?       Возможно, позже. Когда сам забуду его стоп-слово.       А сейчас только близость тел, металлический привкус его кожи после моих зубов, жар от батарей, который чувствовал уже я, испарина, его руки, сжимающие мою спину, такие же выступающие ребра, как у батарей, его волосы, сжатые в моих пальцах, направляющие голову, чтобы освободить место для новых гематом из-под моих губ, и мои ногти, оставляющие розовые царапины на коже.       Холодная романтика разрушилась, сжалась, скорчилась, как пластик, поднесенный к огню. Остался лишь красный, болезненный, грубый, сексуальный нарратив. Конструктор нашей жизни красного цвета, и он сложился по-другому.       Фрейд был бы нами доволен.       — Я люблю тебя, Гарри, — сдавленно и невнятно рыдал Том через повязку то ли от боли, то ли от наслаждения, то ли от разнообразия ощущений, чувств и эмоций. — А ты, ты?       — Конечно, и я люблю тебя, Том.       Я то ли вру, то ли нет.       Может, я и сам лиминален?       Когда прошло больше времени, я оттягивал его то за волосы, то за ошейник, то за шею от батареи, чтобы кожа могла чуть остыть. Магии нет. У меня нет палочки.       Я проводил по спине руками, чувствовал, как в определённых местах она горит при касаниях.       Интересно, останутся ли ожоги?       Но вскоре я прижимал его снова.       И пятнадцать секунд вновь длились дольше.       И всё начинается по кругу — гематомы, тяжелое частое дыхание, жар, перекрывающий кислород, близость, вызов его собственному телу, резкие толчки в батарею, натянутая цепь ошейника, мутные картинки, которые запоминает расфокусирование сознание.       Его голос, его стон.       Это сумеречная зона.

***

      Когда дышать уже нечем, испарина двух тел стала больше, а жар от батарей невыносимо терпеть даже мне, хотя не прикасаюсь к ним, я просто закончил и слез с него, снимая со рта ленту.       На его спине остались отпечатки огненной чугунной страсти, или просто моего безумия. Впрочем, это такая моя романтика. Мои доказательства любви.       — Ты веришь мне? — спросил я просто в подтверждении мыслей.       — Верю, любовь моя, — еле ответил Том.       — Не исцеляй себя, ты понял? — приказал я.       — Да, как скажешь. Я все сделаю так, как ты захочешь.       И я знал, что он мой целиком и полностью. Теперь я хозяин Тёмного лорда.       И скоро я стану свободным.