Unheimlich

      Покорность не была его добродетелью. И всё же, когда паззл нашего взаимопонимания, складывавшийся больше года, щелкнул, колебания растворились, как сахар в чае.       Тому наконец-то встретился тот, перед кем его обычные защиты стали не нужны. Когда он лежал, распластанный в распорке, то был не пленником, а формой — классической, фетишной, прекрасной в своей уязвимости, словно распятый святой в момент экстаза. Ну или дьявол, что в общем-то без разницы.       Акт, происходивший между нами, это перформанс, и его нельзя было свернуть без насилия над самой сутью действа. Да и не хотелось. И в этом заключалась его освобождающая сила. Плоть стала глиной, боль — языком, а доверие — единственным необходимым условием.       В ночь, когда луна должна была быть кровавой, мы решили провести ритуал соединения душ и тела. Наша любовь выступала свидетелем, — та самая древняя магия, приобретшая извращенное обличье. Мы всегда будем вместе, я не знаю, кому это больше нужно: мне или Тому.       Нам обоим?       В ночь, когда луна должна была стать кровавой, пролилось много крови.       На ладонях, телах, под кончиками ногтей, на полу, выпущенной из вен, тающей вместе с мороженым во рту. Капли стекали по груди, по ногам, затекали на спину, смешивались с болью или внезапным безумным (или безудержным?) расслаблением.       В ночь, когда луна должна была стать совсем красной, в 2:14, мы начали заранее и окрасили в кроваво-красный всё, что смогли найти.       Иглы, степлеры, кетгут, сжимающий кожу. Очередная погнутая игла и ритуальные рисунки из свежих раскрывающихся ран от скальпелей, зачарованных на любовь, под затихающие звуки поющих чаш.       А потом катетеры в вену, которую сложно найти — вот так просто, по-маггловски, а иначе никак, а иначе нельзя. Ни толики левой магии, только кровь, ритуал и наше безумие.       Я колол в четыре разных места по обеим рукам Тома, и наконец мне удалось поймать чуть припухшую синевеющую дорожку и почувствовать позже металлический привкус во рту.       — Можно поцелуй? — осмелел Том.       — Да.       Робкий поцелуй руки жадными губами, прикосновение лба к моей коже — Том боготворил меня, и я понятия не имел, как мы к этому пришли.       Мы ходили в Запретный туманный лес через болота, глухие заросли и вдыхали воздух, пахнущий петрикором, ягодами и металлом моих неотмытых от крови рук.       Наш голод был животный, такой же кровавый, как луна в 2:14, а его корсеты по ногам, связанные красной лентой, и сердце из игл радовали мой ополоумевший взгляд.       В ночь, когда луна должна была стать кроваво-красной, я читал в блядском красном цвете книгу про мужчину-проститутку в комнате, напоминающей мне сцены Бунюэля, и мастурбировал.       Я вёл ладонью с багровыми разводами по члену, мешая биологические жидкости. На руках так и осталась кровь, сколько бы я их не мыл.       Смотрел на Тома и на результат своего искусства по телу, прикрывал глаза, снова и снова дёргая несчастный отросток.       Рассвет наступил слишком давно, чтобы искать кровавую луну где-то, кроме собственного сердца, оставшегося кровавыми пробоинами на одном теле.       Ведь любовь всегда оставляет следы, разве нет?       Холодильник был забит белым мороженым, чтобы вволю полить его алым топпингом и затем ложку за ложкой отправлять себе в рот. Кормление с рук — до чего ты докатился, Том?       Отныне мы соединены навеки. За дверью Тома ждёт остальной мир, но его мир — это я.       — Уходи, ты свободен, — сказал он мне как-то в попытке избавиться.       — Теперь ты мой пленник, — ответил я, усмехаясь. — Спокойно жить без меня не сможешь, ты же знаешь. От судьбы не убежишь.       А теперь мы повенчаны. В час, когда луна была кроваво-красной.

***

      — Ты доверяешь мне, Том? — спросил я в одну из ночей нашего медового месяца.       — Конечно, а что?       В глазах всё же я уловил отголоски недоверия, и мне это не понравилось.       Чёрный неожиданный полиэтилен на голову, связанные заклинанием руки и поцелуй в губы сквозь убийственное перекрытие кислорода стали моим решением. Вакуумная полость рта очертилась, и я чувствовал проступающую впадину, ищущую воздух.       Я наклонился ближе, чтобы Том ощутил моё тепло, прикоснулся губами к его, внимая почти агонии. Он не понимал, что происходит, только осязал, когда я, играя, прикусывал его нижнюю губу.       — Я ведь могу и не снять, — прошипел я на змеином, когда Тома затрясло. — Обними меня, — я снял заклинание с рук. — Это достойная смерть. Запомни её такой, — и снова поцеловал в полиэтилен.       Он обнял меня холодеющими руками, но не было никаких поцелуев в это время. Никогда. Только принимать их. Только соглашаться. Только иметь возможность получить.       Смазка отдавала жаром и холодом одновременно. Я кусаче целовал шею, вызывая жар в его теле, жар между расставленных ног.       Входил в горячее нутро то медленно, то срываясь на бешеный ритм. Пробовал кнут и острые ногти по коже, контроль дыхания и поцелуи через пакет.       — Без меня ничего не можешь, глупый щенок, — говорил я сквозь смех и сбитое дыхание. — Мой бедный Тёмный лорд.       Том хватал меня за руки, а я отодвигался и ухмылялся:       — Пожестче? Скажи это, Том? Ты ведь действительно хочешь этого?       — Да, — выдавала впадина рта в полиэтилене, и я вдалбливал Тома в диван.       Пакет натянут.       Пакет снят.       Пакет натянут.       Воздух есть.       Воздуха нет.       Воздух есть.       Он стонал так, как я ему объяснил. Переучивал со сдавленных скромных криков. Говорил, как именно меня возбуждает.       — Мне не нужны твои робкие писки, Том. Я хочу трахать парня. Хочу иметь Тёмного лорда.       И он стонал, а я восхищался, чувствуя приближение оргазма.       — Твоё горло просто создано для этого. Ты идеально стонешь. Как канонический пидор, ни в одном порно такого не слышал. Ты рожден для этого, Том.       Ты создан для меня, милый, только для меня. Для каждой моей идеи, для каждой причуды.       Рожден для меня.       Умрешь для меня. Если захочу.       Я снимаю пакет.